Текст книги "Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток"

Автор книги: Чарльз Мейджор

Соавторы: Леопольд фон Захер-Мазох,Эмма Орци
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Когда Эверингем вернулся к тому месту, где только что оставил его преосвященство и Мирраб, он уже никого там не нашёл.

XII

В этот вечер за пышным королевским ужином было очень невесело. Как это часто бывало, королева не промолвила ни слова, кардинал Морено казался озабоченным, а герцог Уэссекский был удивительно молчалив. Тотчас по окончании ужина её величество удалилась в сопровождении приближённых дам.

Блестящее общество разбилось на небольшие кружки. Вокруг графа Пемброка, уезжавшего в тот же вечер в Шотландию, собрались его друзья, чтобы пожелать ему счастливого пути. В глубокой амбразуре окна герцог Уэссекский был занять серьёзным разговором с лордом Уинчестером и сэром Вильямом Друри, а за длинным столом несколько молодых кавалеров увлеклись какой-то азартной игрой.

Вскоре примеру её величества последовали иностранные послы, чувствовавшие себя особенно неуютно среди враждебно настроенного к ним общества. Первыми удалились кардинал Морено и маркиз де Суарес, занимавшие ряд великолепных комнат, в которых жил злополучный Уольсей. Самый роскошные покои, выстроенные Генрихом VIII для самого себя, были предоставлены герцогу Уэссекскому и его многочисленной свите. Между его половиной и комнатами испанских послов находился красивый аудиенц-зал, где королева и и́збраннейшие из её гостей принимали почётных посетителей.

Здесь взволнованный, недовольный собою Эверингем после ужина отыскал кардинала Морено, прося переговорить с ним. Его преосвященство принял лорда с приветливой улыбкой на губах, но в его глазах выражался кроткий упрёк.

– Ну, милорд, – начал он, как только слуги удалились, – природа не создала вас дипломатом: разве свидание со мною вечером было необходимо?

– Я не мог успокоиться, – быстро проговорил Эверингем, – пока...

– Пока вы не показали всему двору и, в частности, герцогу Уэссекскому, что у вас есть какое-то секретное соглашение с его политическим соперником, испанским послом, – сухо докончил кардинал.

– Простое свидание.

– Удостоили ли меня раньше хоть один раз своим посещением вы, милорд, или кто-нибудь из ваших друзей?

– Кажется, нет. Да ведь я только прошу самого короткого tete-a-tete[34]34
  Свидания (фр.).


[Закрыть]. Я должен знать, что вы намерены делать, – горячо сказал Эверингем.

Кардинал бросил на него взгляд, в котором жалость смешивалась с презрением. Казалось, он готов был произнести какую-то резкость, но сдержался и только пожал плечами.

– Говорят, вы – искусный игрок в шахматы, милорд? – уже спокойным тоном произнёс он. – Сделайте мне честь сыграть со мною одну партию.

– В такой поздний час! Я не имею времени, так как уезжаю в Шотландию.

– Однако поздний час не помешал вам искать свидания с политическим противником.

– Но ведь никто не узнал бы, – нерешительно проговорил смущённый Эверингем.

– Теперь уже все во дворце знают об этом. Верьте, милорд, что партия в шахматы – лучший предлог.

– Сперва скажите мне...

– Я ничего не скажу, пока мы не сядем за шахматы, – возразил кардинал, берясь за колокольчик. – Разве я не говорил тебе, негодяй, – обратился он к вошедшему слуге, – что милорд Эверингем любезно согласился перед своим отъездом дать мне отыграться в шахматы? Почему ты ничего не приготовил?

– Почтительнейше прошу прощения, ваше преосвященство, – произнёс смущённый слуга, – я не понял...

– Не понял! – добродушно сказал кардинал. – Малый оспаривает моё знание английского языка! Ну, давай скорей шахматы! У его милости только час свободного времени.

Эверингем с нетерпением следил за приготовлениями к игре, которую считал совершенно излишней, но, не доверяя собственному суждению, подчинился кардиналу. Наконец игроки уселись за шахматы, однако слуги ещё оставались в комнате. Кардинал казался погруженным в игру и делал это потому, что Эверингем славился как превосходный шахматист.

– Шах королю, милорд! – воскликнул наконец молодой англичанин.

– Вот я и защитился, милорд, – сказал кардинал, передвигая одну из фигур. – При помощи пешки мой план обеспечен, а вашему коню грозит большая опасность.

– Не серьёзная, ваше преосвященство, и я повторяю: «Шах королю!»

В эту минуту слуги удалились, бесшумно затворив за собою двери.

– Вижу, что надо действовать смелей, – задумчиво произнёс кардинал. – Заметьте, сын мой, как природа сыграла нам на руку: мы оба горячо желали разлучить герцога Уэссекского с его нареченной невестой; два часа назад это казалось совершенно невозможным, а теперь же судьба послала нам глупую девушку низкого происхождения, может быть, порочную, являющуюся двойником добродетельной леди Урсулы, и...

– Шах! – сухо сказал Эверингем, передвигая слона.

– Нет, нет, мы пустим в дело только маленькую пешку, – с обычным добродушием сказал кардинал, – и посмотрите, как всё улаживается.

– Вот это я и желал бы знать. Где Мирраб?

– В комнате маркиза де Суареса, где переодевается в роскошный наряд, который мой верный Паскуале достал у своей приятельницы, придворной дамы её величества: богатое белое платье, причудливые украшения на голову; благодаря этому сходство Мирраб с леди Урсулой станет ещё поразительнее. Ваш ход, милорд! Прошу вас не терять нити этой интересной игры.

– Легко запутаться в лабиринте вашей дипломатии, – тревожно произнёс Эверингем. – Что вы предполагаете делать дальше?

Его преосвященство с минуту подумал, словно занятый стратегическими соображениями, затем, передвинув королеву через всю доску, продолжал:

– Что я думаю делать, милорд? А вот что: при помощи дипломатии, которую вы, англичане, так презираете, устроить, чтобы герцог увидел леди, которую он, конечно, примет за леди Урсулу, в компрометирующем её положении; вследствие этого начавшаяся сегодня любовная идиллия сегодня же вечером и закончится.

– Я не допущу, чтобы репутация честной женщины была запятнана из-за низкого обмана, – с жаром вступился Эверингем.

– Скажите, милорд, что вы называете низким обманом: умение враждебного вам дипломата пользоваться любыми средствами для достижения намеченных целей, которые он считает великими и справедливыми? Или это – дело рук задушевного друга, стремящегося к той же цели? Нет, нет, дорогой милорд, помните, что я не думаю осуждать вас. Ваши цели и стремления так же бескорыстны, как мои собственные. Я не прошу вас помочь мне и охотно избавил бы вас от посвящения в тайны моей дипломатии. Отчего вы боитесь за леди Урсулу? Неужели для вас репутация важнее успеха вашего плана? Вашего и всей вашей партии, – не забывайте этого!

– Ну что ж, я с вами, милорд, – со вздохом ответил Эверингем. – Вся Англия разделяет наше горячее желание видеть герцога Уэссекского супругом королевы. Но здесь я становлюсь в тупик пред вашей дипломатией. Если герцог отвернётся от леди Урсулы, его сердце, я надеюсь, обратится к королеве, которая страстно любит его, и... Шах!

– Ах, как вы прижимаете меня! – сказал кардинал, внимательно изучая положение фигур. – Что касается меня, то я, как видите, совсем бесцельно двигаю свои пешки. В настоящую минуту я хочу только разлучить герцога с леди Урсулой, а там увидим.

Эверингем молчал. В его душе верность другу боролась с любовью к родине и тревогой за её благополучие. Хотя его ужасала мысль встретиться сейчас лицом к лицу с герцогом Уэссекским, тем не менее он не хотел бы ничего изменить, чувствуя, что перед такой высокой ставкой, как брак герцога с Марией Тюдор, и временная измена другу, и репутация ни в чём не повинной женщины теряли своё значение. Даже мучившие его угрызения совести и чувство стыда лишь укрепляли его в принятом решении, так как он считал, что этими страданиями заслужит чуть ли не мученический венец.

Его преосвященство, без сомнения, знал, что происходит в сердце молодого лорда. При его знании человеческих слабостей ему легко было читать в кристально чистой душе противника.

Игра продолжалась молча.

– Я уезжаю с тяжёлым сердцем, чувствуя, что участвую в предательстве, – с глубоким вздохом произнёс Эверингем, выражая этим своё душевное состояние.

Кардинал с состраданием взглянул на него. В душе он был рад, что этот взбалмошный англичанин вечером исчезнет с его дороги. Если бы он мог предвидеть такое благоприятное для него вмешательство судьбы, то, конечно, не открыл бы своих карт столь неудобному союзнику. Судьба немного поздно явилась на помощь, когда кардинал уже заключил соглашение, от которого теперь опасно было отказываться; поэтому кардинал употребил все усилия, чтобы скрыть нетерпение, с каким ожидал окончания игры, и с облегчением вздохнул, когда в комнату вошёл маркиз де Суарес.

– Вы пожаловали как нельзя более кстати, дорогой маркиз, – обратился к нему кардинал. – Помогите мне, пожалуйста, убедить лорда, что мы не замышляем никакого предательства против герцога Уэссекского.

По губам маркиза пробежала самодовольная улыбка.

– Какое предательство? – весело спросил он.

Но Эверингем, узнав всё, что хотел, спешил удалиться, предоставив событиям идти своим чередом. Теперь ему страстно хотелось оскорбить этих ненавистных ему заговорщиков или бросить им в лицо своё презрение.

– Шах и мат, милорд кардинал, – сухо сказал он, воспользовавшись рассеянностью противника, и встал, чтобы откланяться.

Он был уже в дорожном костюме, в сапогах со шпорами и только на время игры отцепил меч. Пока он снова застёгивал портупею, к нему приблизился дон Мигуэль.

– Умоляю вас, милорд, не говорить ни о каком предательстве, – серьёзно сказал он. – Поверьте, в этом деле ваша совесть оказывается чересчур чувствительной. В конце концов, что предлагает его преосвященство? Чтобы в течение самого короткого времени герцог Уэссекский, на основании свидетельства собственных своих глаз, думал, что леди Урсула Глинд не вполне достойна сделаться герцогиней Уэссекской. Мирраб сыграет свою роль не подозревая о ней, значит – в совершенстве. Свидетелем предполагаемой нами сцены будет один только герцог; неужели вы думаете, что он станет сильно страдать от разочарования? Вы, конечно, не думаете, что он в течение часа мог серьёзно влюбиться в леди Урсулу. Его самолюбие немножко пострадает, но это скоро пройдёт.

– Герцог никогда не разойдётся с другом из-за женщины, – успокоительным тоном добавил кардинал.

– Подобно пчеле, его светлость интересуется цветком лишь до тех пор, пока его привлекает сладкий запах, – продолжал маркиз. – Если он сочтёт леди Урсулу фальшивой, то обратиться к другой красавице с улыбкой снисхождения к женскому непостоянству.

Всё это было очень правдоподобно, да и лорду Эверингему самому хотелось верить, что он никоим образом не повредит своему другу. Впрочем, оставалось ещё одно сомнение.

– Во всей этой истории есть одно лицо, маркиз, о котором вы и его преосвященство вовсе не заботитесь; это – леди Урсула Глинд. В Англии репутацию девушки считают священной.

– Почему же её репутация может пострадать? Кто станет рассказывать об этом? Вы? Никогда не поверю! Герцог Уэссекский? Конечно, нет. Для успокоения вашей не в меру чуткой совести напомню вам, милорд, что вы не обязаны соблюдать тайну. Если по возвращении из Шотландии вы найдёте, что репутация леди Урсулы хоть сколько-нибудь пострадала из-за нас, вы свободны обличить виновных. Не так ли, ваше преосвященство?

– Совершенно верно, сын мой, – подтвердил кардинал.

– Теперь у меня легче на душе, – сказал Эверингем. – Я готов согласиться, что вы оба правы, но я имею честь называть его светлость своим другом и охотно остался бы здесь ещё на сутки, чтобы убедиться, что ему от этой затеи не будет вреда.

С тяжёлым вздохом он накинул плащ и простился с испанцами. Проводив его до самой двери, дон Мигуэль вернулся к кардиналу.

– Ну, это самые бесполезные полчаса, какие я когда-либо проводил в жизни, – начал его преосвященство на своём родном языке. – Эти англичане просто невозможны со своими угрызениями совести, с понятиями о дружбе, с вечными предрассудками. Каррамба! Что было бы с Европой, если бы везде приходилось наталкиваться на такие глупости!

– Какое счастье, что этот дуралей сегодня отправляется в холодную Шотландию! – со смехом воскликнул дон Мигуэль.

– Случай, сын мой, – послушный раб, которым надо пользоваться, пока он нам благоприятствует. А теперь я пойду в часовню и буду читать требник, пока её величество не позовёт меня для вечерней молитвы. Она из любопытства не откажется сегодня от моих услуг, хотя за ужином выказывала мне большую холодность. Но вам предстоит много дела, сын мой. Вы должны как можно скорей отыскать герцога для подготовленного нами свидания. Постарайтесь быть весёлым и естественным. Дону Мигуэлю де Суаресу нетрудно будет играть роль молодого повесы. Я тем временем стану поджидать благоприятной для меня минуты и проведу репетицию нашей маленькой драматической сценки, в то время как герцог удалится в свои покои. Не нужно большого освещения; только открытое окно и луна, если она будет нам благоприятствовать. Достаточно одного быстрого взгляда на девушку. Постараюсь, чтобы этот взгляд имел решающее значение. Ваш разговор с герцогом подготовит почву. Я добьюсь своей цели. Может быть, лишь с помощью случая, но добьюсь. Верю, что случай поможет мне.

Теперь кардинал говорил уже не своим обычным, до приторности мягким тоном: это был резкий, неприятный голос, звучавший почти жёстко в своей холодной монотонности.

– Что теперь делает девушка? – уже более спокойным тоном спросил он после короткого молчания.

– Любуется на себя в зеркале, – весело ответил дон Мигуэль, – и всё твердит, что ещё до зари увидится с герцогом. Много болтает о звёздах и об опасности, угрожающей её дорогому лорду. Ха-ха-ха! – И маркиз разразился хриплым смехом, а глаза его загорелись ненавистью.

– Она говорит разумно? – осведомился его преосвященство.

– Нет, – ответил дон Мигуэль. – Сначала она говорила разумно, но три полных стакана крепкого хереса привели в негодность её мозги. Подозреваю, что она всегда была немного помешана; я это сразу отметил, когда увидел её в палатке и услышал её бормотанье.

– Она может быть опасной, – мягко заметил кардинал.

– Для того, кто станет противоречить ей, – да.

– Так что, если бы герцог открыл обман и отнёсся к ней не очень мягко, она... – Кардинал не докончил фразы и после минутного молчания прибавил: – Во всяком случае, надеюсь, счастье будет благоприятствовать нам. Наш добрый Паскуале позаботится снабдить девушку коротким кинжалом, не правда ли?.. Английской работы... с отравленным лезвием.

Взяв со стула плащ, дон Мигуэль закутался в него, а кардинал, вынул из кармана требник, уселся поудобнее в своём кресле с высокой спинкой. Дойдя до двери, дон Мигуэль в раздумье остановился, а затем, снова приблизившись к кардиналу, спокойно спросил:

– Ваше преосвященство готовы и к этой случайности?

– Мы всегда должны быть готовы ко всяким случайностям, сын мой, – мягко ответил кардинал.

Затем он погрузился в чтение требника, а дон Мигуэль вышел из комнаты.

XIII

Эверингем не мог уехать, не попрощавшись с герцогом Уэссекским. В первый раз в жизни он хотел бы избежать встречи с другом, но боялся возбудить в нём подозрение. Он страшился открытого, проницательного взора этих глаз, всегда дружески смотревших на него; страшился пожатия этой красивой аристократической руки, которую ему протянут как верному, испытанному другу.

Твёрдыми шагами вошёл он в столовую, откуда все понемногу разошлись, и, окинув быстрым взглядом весь зал, увидел, что герцог беседовал с графом Оксфордским, а у ног его спокойно почивал верный Гарри Плантагенет. Серьёзное лицо герцога просияло при виде друга.

– Я уж думал, что не увижу вас, – сказал он, горячо пожимая молодому человеку руку. – Милорд Оксфорд сказал мне, что вы сейчас уезжаете.

– Неужели я мог уехать, не попрощавшись с вами?

– Я этому не верю, но партия в шахматы оказалась, по-видимому, очень интересной.

Эверингем почувствовал, что меняется в лице; к счастью, он стоял спиной к огню. Он сразу же убедился, насколько прав был кардинал: герцог Уэссекский уже слышал о свидании в большой приёмной.

– О, его преосвященство – страстный шахматист, – как можно спокойнее ответил Эверингем, – и я не мог отказаться сразиться с ним ещё раз, тем более что, может быть, больше не увижу его по возвращении из Шотландии.

Он чувствовал устремлённый на него пытливый взгляд герцога, и его охватило безумное желание предупредить друга, послав к чёрту всякую дипломатию. Ему стало невыносимо видеть у ног герцога красавицу-собаку, такую верную и преданную. Однако, пока он колебался, со двора донёсся резкий звук трубы.

– Кажется, вам пора отправляться, – с лёгким оттенком грусти произнёс герцог. – Мне жаль, что вы едете. Гарри Плантагенет и я станем скучать без вас в этом скучном месте, и мне среди врагов не будет доставать вашей преданной руки.

– О врагах не может быть и речи, дорогой милорд! – горячо возразил Эверингем. – Посмотрите вокруг себя и скажите: где вы видите врагов? Все – ваши сторонники и, если вы пожелаете, ваши верные подданные, – многозначительно прибавил он.

– Сегодня – друзья, завтра, может быть, враги, – задумчиво произнёс герцог. – Однако теперь не время рассуждать о моих делах. Счастливого пути, друзья! Гарри, поклонись самому честному человеку во всей Англии; ты его не увидишь, пока он не вернётся из Шотландии. Скажу вам на ухо, дорогой мой, что вы не должны удивляться, если, вернувшись, уже не застанете меня свободным человеком. Пойдём, Гарри, проводим приятеля до ворот.

Он взял Эверингема за руку и в сопровождении группы друзей вышел из дворца. Со всех сторон слышалось: «Да хранит вас Бог!» – когда герцог проходил среди блестящей толпы друзей и знакомых. В этот период его популярность достигла своего апогея. Что касается Эверингема, то при последних словах герцога, намекавших на его сегодняшнюю встречу с леди Урсулой, у молодого человека пропало всякое желание предупредить друга.

Всё было готово к отъезду. Посланники королевы, которых Мария отправляла к шотландской королеве-регентше, до Гринвича ехали верхом, а на рассвете должны были сесть на корабль, чтобы отправиться в Шотландию морем.

Граф Пемброк долго прощался с герцогом Уэссекским, всё надеясь услышать от него хоть намёк, что желанный союз будет заключён. Наконец по данному знаку открылось одно из окон, и в нём показалась сама королева, окружённая приближёнными дамами. При её появлении раздались громкие приветствия верных, преданных ей всем сердцем её приближённых. Мария слегка наклонила вперёд голову, словно тревожно отыскивая кого-то в толпе.

– Да хранит Господь нашу королеву! – громко произнёс герцог Уэссекский, и его слова тотчас были подхвачены множеством голосов.

Другие прибавили:

– Да хранит Господь его светлость герцога Уэссекского!

Все заметили, что на этот раз королева прижала руку к сердцу, словно её охватило сильное волнение; затем она сделала прощальный знак рукой и быстро отошла от окна.

Подали сигнал к отъезду. Несколько запоздалых всадников, в том числе и Эверингем, быстро вскочили на лошадей, и маленький отряд выехал со двора.

Тяжело вздохнув, герцог Уэссекский подозвал собаку.

– Ну, что, старый дружище? – грустно произнёс он. – Зачем Провидение не сделало мою светлость незначительной личностью? Сдаётся мне, что мы с тобою были бы тогда счастливее.

Гарри Плантагенет в знак согласия зевнул, а затем зажмурил глаза, точно хотел сказать хозяину в ответ на проносившиеся в его голове мысли: «Ну, знаете, бывают и вознаграждения за неудачи».

– Только с сегодняшнего полудня! – прошептал герцог, направляясь на свою половину.

XIV

Проходя по одной из комнат, герцог с удивлением услышал своё имя.

– Случай действительно благоприятствует мне, – произнёс кто-то в темноте. – Если не ошибаюсь, его светлость герцог Уэссекский?

В поздний вечерний час эта часть дворца обыкновенно была пуста и слабо освещена несколькими восковыми свечами в высоких канделябрах; в отдалённые уголки свет не проникал, так что герцог лишь неясно различал фигуру направлявшегося к нему человека.

– Кто бы вы ни были, сэр, я к вашим услугам, – отозвался он. – Но вы, должно быть, сродни кошачьей породе, если могли разглядеть мою недостойную особу.

– Нет, причиной этого – моё горячее желание. Я надеялся встретить вас здесь и поджидал.

– Маркиз де Суарес? – сказал герцог, когда молодой испанец вступил наконец в часть комнаты, освещённую канделябрами. – Вы желаете говорить со мною?

После встречи с доном Мигуэлем на истмольсейской ярмарке герцог не обменялся с ним почти ни одним словом; со своей стороны, испанец, казалось, избегал его, на что герцог не обращал внимания. Иностранные послы, жившие в это время во дворце, не внушали ему никакой симпатии, и в отношениях с ними он ограничивался лишь требованиями учтивости. Враждуя друг с другом, все они сходились в неприязни к человеку, стоявшему на пути их политических интриг. Тем не менее, держась в стороне от всякой политики, герцог прекрасно знал их чувства к нему. Поэтому легко понять его удивление при неожиданном обращении к нему одного из его врагов.

– Чем могу служить послу испанского короля? – продолжал он.

Но дон Мигуэль не спешил с ответом. В его тёмных глазах было такое выражение, точно он умолял своего собеседника дружелюбно отнестись к его словам, и быстрый взгляд герцога заметил это. Он указал испанцу на стул, а сам присел на край стола.

– Прежде всего прошу у вашей светлости прощения за свою смелость, – начал дон Мигуэль, – но я хочу задать вам один вопрос, который, боюсь, покажется вам нескромным. Я даже не знаю, как выразиться... уверяю, ваша светлость.

– Ради Бога, бросьте свои уверения, – с лёгким нетерпением заметил герцог, – и говорите прямо, что желаете мне сказать.

– Ну, хорошо! Если ваша светлость позволяете... При дворе говорят, будто вы помолвлены с леди Урсулой Глинд...

Герцог не отвечал; по его губам пробежала улыбка, значения которой дон Мигуэль не понял, несмотря на своё умение читать чужие мысли.

– Простите, ваша светлость, – смелее продолжал испанец, – но говорят также, что вы не намерены искать её руки.

– Чёрт возьми! – смеясь воскликнул герцог, но после некоторого молчания добавил уже серьёзней: – Простите, милорд, но я не понимаю, какое это имеет отношение к вам лично?

– Ещё немного терпения, ваша светлость. Я сейчас всё объясню, прошу только сперва ответить на мой вопрос. Для меня это крайне важно, и я буду считать себя вашим вечным должником.

У дона Мигуэля был располагающий и вместе с тем серьёзный вид, и честный, прямодушный герцог не подозревал, что его собеседник играет заученную роль.

– На ваш вопрос трудно ответить, милорд, – сказал он с притворной серьёзностью, хотя в глазах его искрился смех. – Видите ли, леди Урсула Глинд... и все члены её семьи имеют карие глаза, а я в настоящую минуту чувствую, что никогда не мог бы полюбить карие глаза.

– Леди Урсула очень красива, – возразил испанец. – Ваша светлость никогда не видели её?

– Никогда... с тех пор, как она была очень маленькой девочкой.

– В таком случае я счастливее вас: я её очень близко знаю! – с хорошо сыгранным увлечением воскликнул дон Мигуэль; затем, словно спохватившись, смущённо продолжал: – То есть... я...

– Что же дальше?

– Вот причина моей смелости, милорд, – сказал испанец, вскакивая с места и принимая вид благородной прямоты. – Я хотел спросить... если ваша светлость не будете просить руки леди Урсулы и если кто-либо другой...

– Если леди Урсула предпочтёт другого моей недостойной особе – вы это хотите сказать? – допытывался герцог, видя, что дон Мигуэль остановился.

– Да, если я... Не оскорблю ли я вашей светлости?

– Оскорбите меня? – весело воскликнул герцог. – О, милорд, к чему такие долгие приготовления? Вы снимаете с моей совести огромную тяжесть, дорогой маркиз. Так вы любите леди Урсулу? Она прекрасна... и любит вас. Где вы её видели, милорд?

– На истмольсейской ярмарке... ещё ваша светлость вмешались. Помните?

– И, кажется, совсем некстати... Прошу прощения! А потом?

– Знакомство, начавшееся, может быть, немного неприятным образом, перешло затем... в дружбу...

– А потом в любовь? Примите мои поздравления, милорд. Семья Глинд славится своей высокой нравственностью, а если леди Урсула к тому же и красива, то наш двор вправе гордиться такой представительницей английских женщин. Даю вам честное слово джентльмена, я считаю, что данное ею в детстве отцу обещание никоим образом не связывает теперь девушку. Клянусь, что получу от её величества разрешение для вас немедленно вступить в брак.

– Ну, не надо так спешить, – засмеялся дон Мигузль. – Ни леди Урсула, ни я не нуждаемся в согласии её величества. Не забудьте, что не я заговорил о браке.

– Я в полном недоумении, – нахмурясь проговорил герцог Уэссекский. – Я понял...

– Что я перед всеми могу гордиться, – с саркастической улыбкой на чувственных губах произнёс дон Мигуэль, – но ведь это вы заговорили о добродетели леди Урсулы. Я только хотел знать, не оскорблю ли вашей светлости, если... – И он смеясь пожал плечами.

Этот смех неприятно резанул герцога, да и обращение с ним маркиза вдруг изменилось, что заставило его содрогнуться.

– Если что? – резко спросил он. – Чёрт возьми! Да говорите же, сэр!

– Зачем же мне говорить, если ваша светлость почти угадали? Сознайтесь, что я действовал en galant homme[35]35
  Как корректный человек (фр.).


[Закрыть], желая сообразоваться с вашим мнением. Вы, конечно, не захотите ломать копья за хвалёную добродетель Глиндов.

– Значит, вы думаете, сэр, что...

– Я не могу выражаться яснее, милорд; между джентльменами это невозможно. Мы, испанцы, легче смотрим на мимолётные удовольствия, чем серьёзные англичане, и если леди свободна и... более чем снисходительна, то зачем мне разыгрывать роль целомудренного Иосифа? В лучшем случае это – смешная роль, не правда ли, милорд?.. Роль, которую ваша светлость, я думаю, всегда презирали. Но теперь вы вполне успокоили меня. До свиданья, ваша светлость! – и, прежде чем герцог успел ответить, дон Мигуэль с весёлым смехом исчез.

Весь разговор произошёл так быстро, что герцог даже не мог дать себе отчёт, насколько он был задет. Для него леди Урсула оставалась неинтересной незнакомкой; все его мысли были теперь обращены к очаровательной Фанни. Но, несмотря на легкомысленное вообще отношение к женщинам, в герцоге были сильно развиты рыцарские чувства к прекрасному полу, и двусмысленные намёки испанца на женщину, которая могла сделаться герцогиней Уэссекской, вызвали в благородном англичанине искреннее желание бросить перчатку в лицо негодяю. Гарри Плантагенет, за всё время разговора выражавший неодобрение собеседнику своего господина, нетерпеливо взвизгнул, желая поскорей добраться до своего тёплого ковра.

– Гарри, как ты думаешь, чего хочет этот негодяй? – задумчиво произнёс герцог, взяв обеими руками голову собаки и глядя в честные глаза своего верного спутника. – Ты, мудрый философ, тоже сомневаешься, потому что знаешь Глиндов так же хорошо, как и я. Что ты думаешь о леди Урсуле? Наверно, она безобразна, насколько может сделать безобразной женщину наличие всех добродетелей и шотландское происхождение... И всё-таки, если я верно понял негодяя, ничто не может быть порукой женской добродетели. Может быть, леди Урсула недурна собою... может быть, этот противный испанец действительно любит её. Пойдём-ка домой, Гарри, размышлять о женском непостоянстве и о нашем собственном: именно о нашем собственном. Мы – просто грубые животные, а женщины так очаровательны... даже если они колючи, как ежи. Ведь под внешней колючестью в них скрывается столько прелестей. Пойдём размышлять, почему иные грехи так привлекательны.

Вскоре герцог уже готов был забыть неприятный разговор. Может быть, он слишком строго судил испанца. Никогда английский джентльмен не позволил бы себе намёка на связь с женщиной своего круга. Этот строгий кодекс чести установился ещё со времён молодости короля Генриха, когда начали заботиться о чести высокородных дам. Не так обстояло дело за границей. Испанцы того времени были известны лёгким отношением к женской благосклонности, и дон Мигуэль хотел узнать намерения герцога только потому, что дело касалось его нареченной невесты. Герцог не имел желания дальше задумываться над этими вопросами, однако решил при первом удобном случае обуздать дерзкого испанца и уже собирался вернуться в свои апартаменты, как вдруг его слух уловил шелест шёлкового платья. Недалеко от него несколько ступенек вели на галерею, шедшую вдоль стены и кончавшуюся дверью в помещение герцогини Линкольн и фрейлин; оттуда-то и слышался шелест. Может быть, герцог не заметил бы этого, если бы все его мысли не были заняты сегодняшней встречей. По временам ему страстно хотелось снова увидеть очаровательную фигурку в белом платье, с короной чудных золотистых волос, услышать ещё раз нежный голос и весёлый детский смех, в котором звучала пробуждавшаяся страсть. Он говорил с нею не больше получаса, потом любовался ею, сидя в лодке, и только одни ночные птицы были свидетелями их счастья. Они почти не говорили друг с другом; герцог наслаждался, следя за тем, как то вспыхивали, то бледнели щёчки его спутницы под его жгучим взором. В душе каждого из них звучала музыка, заменявшая всякие слова, и герцог, снискавший репутацию ветреника, принимавший женскую любовь с благородной, но снисходительной улыбкой, крайне непостоянный в любви, теперь чувствовал, что маленький божок Амур, не терпящий нарушения своих законов, на этот раз смертельно ранил его своей стрелой.

Услыхав шелест, герцог инстинктивно остановился в смутной, безумной надежде вновь увидеть Фанни, а потом приблизился к лестнице. Дверь в конце галереи осторожно отворилась. Эта часть зала была погружена во мрак, поэтому герцог Уэссекский ничего не мог разглядеть, но услышал, как нежный голос тихо напевал ту самую песенку, которую она – царица его сердца – пела сегодня вечером. Теперь она в том же белом платье медленно шла по галерее и остановилась возле лестницы, словно боясь спуститься в слабо освещённый зал. В руках у неё был букет бледно-розовых великолепных роз – последняя дань сада. Герцогу казалось, что ему никогда не приходилось видеть создания очаровательнее и поэтичнее того, что явилось теперь перед ним. От всего существа девушки веяло юностью, душевной чистотой и пробуждающейся страстью.

– Спуститесь сюда, прелестная певунья! – тихо позвал её герцог.

Слегка вскрикнув, она склонилась над балюстрадой, и цветы, выскользнув у неё из рук, стали душистой волной падать к его ногам.

– Ах, как вы меня испугали, ваша светлость! – прошептала она. – Я... я не знала, что вы здесь.