Текст книги "Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток"

Автор книги: Чарльз Мейджор

Соавторы: Леопольд фон Захер-Мазох,Эмма Орци
сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 36 страниц)

XVIII

В молчаливом уединении Тауэра[36]36
  Знаменитая крепость в лондонском Сити, выстроенная еще Вильгельмом Завоевателем в одиннадцатом столетии. В истории Англии Тауэр играл важную роль в качестве резиденции английских королей, а впоследствии как государственная тюрьма.


[Закрыть] герцог Уэссекский имел много времени обдумать своё положение. Только один роковой осенний вечер – и какие перемены в его судьбе! Вчера он был первым джентльменом Англии, которого многие любили, некоторые боялись, но все уважали, как истое воплощение национальной гордости и национального величия, а сегодня? Но о своей собственной судьбе, о позоре, обрушившемся на него, герцог почти не думал. При философском взгляде на жизнь он до сих пор сохранял беззаботность игрока, который всё поставил на карту, всё проиграл и доволен, что может покинуть зелёный стол. В те времена жизнь вовсе не считалась таким неоценимым сокровищем, как мы привыкли думать. Может быть, нельзя было бы утверждать, что одна только вера помогала герцогу так легко переносить неожиданное и трагическое завершение его блестящей карьеры, но она, несомненно, дала ему спокойный, лишённый горечи образ мыслей философа, для которого жизнь не имеет больше цены. И действительно, какую цену имела теперь для него жизнь? На этой мысли герцог останавливался с горечью не потому, чтобы боялся смерти или огорчался выпавшим на его долю позором; нет, его печалили обман женщины и утрата иллюзий.

С одной стороны – его «Фанни», чудное воплощение девичьей чистоты, кокетливая, нежная, с честными, ясными голубыми глазами и искренней, весёлой улыбкой; с другой – Урсула Глинд, с обнажённой грудью, с пылающими (только не от стыда!) щеками, влажными от выпитого вина глазами, слабо протестующая против властного прикосновения дерзкого испанца, чтобы через несколько минут отмстить ему с неистовой грубостью уличной женщины, которая настолько пьяна, что не может понять своё преступление. Что-то внутри говорило герцогу, что это – не та женщина, которая гадала на маргаритках и дрожала от наслаждения при звуках пения птиц, и не та, которую он полюбил в один миг и которую поцеловал в безумную минуту небесного блаженства. Возможность обмана ни разу не пришла герцогу в голову. Всё было подстроено с дьявольской хитростью, и нужна была сверхъестественная проницательность или холодный ум бесстрастного математика, чтобы догадаться, в чём дело. Одно лишь сознавал герцог вполне отчётливо – что в первый раз в жизни он полюбил так, как только может любить человек, и что любимая женщина оказалась в его глазах развратной лгуньей. Он принуждён был этому верить. Разве он не видел её собственными глазами? Да и кому могло прийти в голову, что на свете могут быть два лица, настолько похожие друг на друга? Он придумывал для преступницы всякие объяснения и оправдания, кроме единственно верного. Она могла помешаться, могла не отвечать за свои поступки, – да, но сознательно, добровольно стать развратницей – никогда! У неё была двойственная натура, которою попеременно управляли то ангелы, то дьяволы!

В немногие дни, оставшиеся до судебного разбора дела, единственным компаньоном герцога был Гарри Плантагенет. Верный пёс как будто прекрасно знал, что его хозяин страдает, что его теперь нельзя ничем утешить, и часами сидел возле него, положив ему на колени свою умную голову, с немым сочувствием глядя ласковыми глазами в его серьёзное лицо. Лучше, нежели кому-нибудь, Гарри Плантагенету было известно, что когда никто не мог их видеть, гордость и горечь отступали на задний план, и горячие слёзы немного облегчали страдания, разрывавшие сердце герцога Уэссекского. И, видя эти слёзы, Гарри Плантагенет свёртывался клубочком и укладывался спать, своим тонким собачьим инстинктом чувствуя, что теперь в мрачной келье башни воцарялись мир и покой.

XIX

Дни шли за днями, и высшее общество Англии готовилось увидеть перед судом пэров самого известного из их круга, обвиняемого в низком убийстве, а в одной из самых маленьких комнат на половине королевы одиноко сидела Мария Тюдор, то молясь, то погружаясь в печальные мысли.

Теперь это была не гордая, своевольная Тюдор, страстная, жестокая, капризная, но просто средних лет женщина с разбитым сердцем, с распухшими от слёз глазами, занятая лишь одной мыслью: спасти его. Но как спасти?

Несмотря на собственное признание герцога, что он совершил низкое преступление, поразив своего врага в спину, Мария упорно отказывалась верить этому. До её ушей также достигли слухи о присутствии женщины в той части дворца именно в тот роковой час. Ревность и ненависть, бушевавшая в её душе, подсказывали ей, что если Урсула Глинд и не была главным действующим лицом, то, во всяком случае, была причиной этого возмутительного преступления. Все соглашались в том, что так или иначе женщина была причастна к ужасному событию этой ночи.

Налицо был несомненный факт, что маркиз де Суарес изменнически убит в спину и что герцог Уэссекский признал себя виновным в этом преступлении. Герцогу никто не верил. Для чего он сделал это?

– Чтобы спасти честь женщины, – утверждали друзья его светлости.

– Какой женщины? – допытывались его враги.

Втихомолку называли имя леди Урсулы Глинд, хотя казалось невозможным, чтобы у нежной, поэтичной молоденькой девушки достало физической силы для такого удара. Однако мало-помалу у всех росло убеждение, что если бы леди Урсула захотела, то могла бы пролить некоторый свет на события ужасной ночи, и эта мысль крепко засела в голове Марии Тюдор.

Молодая девушка, разумеется, отрицала, что ей что-либо известно. Она не могла припомнить ни одного факта, который свидетельствовал бы о предполагаемой вражде между герцогом Уэссекским и доном Мигуэлем. Кардинал ничего не говорил, потому что такой оборот дела прекрасно способствовал задуманному им плану. Лорд Эверингем находился в Шотландии, а в те времена всякие известия доходили не скоро. Что касается королевы, то основанием её подозрений служили лишь её ненависть к молодой девушке и твёрдое убеждение, что в ту ночь герцог Уэссекский и Урсула встречались за час или два до убийства. Она ведь сама видела девушку и унизила её в присутствии кардинала и придворных дам, герцога тогда там не было.

Что же случилось потом?

Если бы было возможно, Мария Тюдор подвергла бы соперницу нравственным и физическим пыткам, пока не добилась бы от неё признания; но в её власти было только не выпускать Урсулы из её комнаты; она не хотела терять её из вида, хотя молодая девушка просила разрешения покинуть двор и удалиться в монастырь: её измученная душа жаждала тишины и покоя.

С того рокового вечера прошло две недели. Его светлость всё время находился в заключении в Тауэре и, благодаря своему высокому положению и исключительным условиям, получил просимое разрешение на ускорение дела. Суд над ним был назначен на следующий день. В течение этих суток королева, может быть, нашла бы средство спасти любимого человека от позорной смерти. В последние две недели она выстрадала больше, чем иной женщине приходится выстрадать за всю жизнь. Хотя она была королевой, но оказывалась бессильной исполнить своё единственное горячее желание, за которое готова была отдать всё королевство.

Сегодня Мария всё утро провела за туалетом, заботливо выбирая то, что, по её мнению, было ей больше к лицу. Ввиду возраста королевы, охватившее её при этом волнение могло бы показаться смешным, если бы не носило такого трагического характера. Ей так хотелось быть привлекательной!

Внимательно изучив перед зеркалом своё лицо, она постаралась сделать незаметными многочисленные морщинки, навела на щёки лёгкий румянец и посвятила целый час убранству головы. Потом она перешла в маленькую комнату с тёмно-красной обивкой, в которую слабо проникал дневной свет, и стала нетерпеливо ходить взад и вперёд. Чуть не каждую минуту она звонила в колокольчик, спрашивая являвшегося на её зов пажа:

– Видна ли уже стража?

– Нет ещё, ваше величество, – неизменно отвечал ей паж.

Было около трёх часов, когда герцогиня Линкольн принесла наконец желанную весть.

– Начальник дворцовых телохранителей явился к вашему величеству с докладом, что стража Тауэра вместе с герцогом Уэссекским уже у ворот дворца.

Привычным жестом королева прижала руку к сердцу, не будучи в силах вымолвить ни слова. Добрая старая герцогиня, с выражением почтительного сочувствия на грустном лице, терпеливо ждала, когда королева оправится.

– Хорошо, – немного спустя, промолвила Мария. – Прикажите, пожалуйста, герцогиня, чтобы его светлость немедленно провели сюда.

Оставшись одна, она с рыданием упала на колени.

– Пресвятая Дева, Матерь Божия! – шептала она сквозь слёзы. – Услышь мою мольбу, моли за меня Бога! Помоги мне спасти его и сделать его королём! Царица Небесная, помоги мне! Сделай так, чтобы он... полюбил... меня!

Поднявшись с колен, королева тщательно вытерла слёзы, и, бросив взгляд в стоявшее на столе маленькое зеркало, оправила причёску и принудила себя улыбнуться.

Через минуту в дверь постучали, послышались бряцание оружия, шум голосов, и в комнату вошёл герцог Уэссекский. Мария протянула ему руку, и он почтительно склонился, чтобы поцеловать её; это дало королеве время оправиться от волнения. При виде изменившегося лица герцога у неё больно сжалось сердце. От прежней его весёлости и жизнерадостности не осталось и следа; он казался постаревшим, и даже походка его утратила прежнюю уверенность.

Мария указала ему место возле себя. Сама она предусмотрительно поставила своё кресло так, что свет из окна падал прямо на лицо герцога, оставляя её в тени.

– Надеюсь, милорд, – дрожащим голосом начала она, – что в Тауэре вам оказывали подобающий почёт, как я приказала?

– Ваше величество очень милостивы, – ответил герцог Уэссекский, – гораздо милостивее, нежели я заслуживаю. Все в Тауэре так добры и внимательны ко мне, что я всем доволен.

– О, если бы я могла, – вырвалось у королевы, но она тотчас же сдержалась, твёрдо решившись не давать воли волнению, пока не выскажет ему всего, что было у неё на душе. – Милорд, – твёрдо начала королева, – верите ли вы, что пред вами искренний и преданный друг, не ваша королева, но просто женщина, которая ничего так не желает, как... вашего счастья?.. Верите?

– Этому легко поверить, – с улыбкой ответил герцог. – Я часто бывал пристыжен чрезмерной добротой вашего величества.

– Если вы дорожите моей дружбой, милорд, – с жаром продолжала Мария, – обещайте мне, что завтра перед вашими судьями вы опровергнете предъявленное вам гнусное обвинение.

– Почтительно прошу прощения вашего величества, – сказал герцог, – но я признался в совершенном мною преступлении и ничего не могу опровергнуть.

– Это безумие, милорд! Вы, самый благородный джентльмен во всей Англии, совершили такое гнусное преступление, какого постыдился бы самый грубый человек? Всё это было бы безобразной шуткой, если бы не являлось такой страшной трагедией.

– Нет, это – не трагедия, ваше величество. Людям и получше меня случалось губить свою жизнь. Прошу вас, не думайте больше обо мне!

– Не думать о вас, дорогой милорд! – с упрёком произнесла Мария. – Да я ни о чём другом и думать не могу с той ужасной ночи, когда мне сказали, будто вы...

Что-то сдавило ей горло и помешало продолжать.

С глубоким уважением, но и с жалостью смотрел герцог Уэссекский на одинокую, пожилую, своенравную женщину, любившую его с материнским самоотвержением. Не была ли она в десять тысяч раз достойнее той развратницы, образ которой наполнял его сердце? Одну женщину он уважал, другую должен был презирать, и всё-таки готов был пожертвовать жизнью, честью, добрым именем ради того, чтобы спасти недостойный предмет его безграничной любви от публичного позора.

Вероятно, промелькнувшие в его голове мысли отразились у его на лице, так как внимательно следившая за ним Мария с горечью сказала:

– Я знаю, милорд, что ваше молчание относительно этого таинственного дела вызвано рыцарским желанием защитить другого– женщину... Подумайте!..

– Я обо всём подумал, – с твёрдостью возразил герцог, – и умоляю ваше величество...

– Нет, не вы, а я умоляю, – с жаром перебила королева. – Взглянем прямо в лицо действительности. Неужели вы считаете всех глупцами, которые способны поверить вашей выдумке? В ту ночь видели, как из дворца через террасу бежала женщина. Кто она? Откуда явилась? Никто не видел её лица, слуги не догадались побежать за нею, но некоторые из придворных готовы поклясться, что это была... леди Урсула Глинд.

В первый раз после роковой ночи герцог Уэссекский услышал это имя; на один миг он утратил свою ледяную холодность, и Мария заметила, что он нахмурился.

– Её допрашивали, – продолжала королева, – но она хранит упорное молчание. Верьте, милорд, что вы с рыцарским самоотвержением спасаете негодную развратницу.

Но к герцогу Уэссекскому уже вернулось самообладание.

– Ваше величество ошибается, – спокойно возразил он. – Я ничего не знаю о леди Урсуле и своим признанием не хочу никого спасать.

– Не настаивайте на этом бессмысленном признании!

– Ваше величество, оно уже в руках моих судей и написано моей собственной рукой.

– Вы возьмёте его обратно.

– Зачем? Я сделал его добровольно, в здравом уме и владея собой, без малейшего к тому принуждения.

– Вы возьмёте его обратно, потому что я прошу вас об этом, – мягко сказала Мария, встав с кресла и подходя к нему, и, когда он также хотел встать, она удержала его, положив ему руку на плечо и продолжая тем же мягким тоном: – Выслушайте меня, милорд, я всё обдумала. Глупые предрассудки и ложная скромность не должны оказывать влияние в таком важном вопросе. Я готова пожертвовать спасением моей души ради вашего оправдания.

– Ваше величество...

– Нет, прошу вас, не тратьте этих драгоценных минут на напрасные протесты, которым я всё равно не поверю. Ни один здравомыслящий человек в Англии не считает вас виновным, а на основании вашего признания пэры должны вас осудить, чтобы удовлетворить правосудие. И вы, милорд, примете смерть с ложью на устах!

– С правдой, – твёрдо возразил герцог Уэссекский, – потому что я убил маркиза де Суареса.

– Нет, с ложью! – страстно воскликнула Мария. – И это будет ваша первая и последняя ложь в жизни. Но оставим это! Я не хочу больше терзать вашу гордость, заставляя вас повторять чудовищную ложь. О, если бы я могла вырвать тайну у бессердечной девушки! Если бы я была таким королём, как мой отец, я бы пытала её, бичевала, жгла, рвала на части, но добилась бы от неё правды!

Королева вся дрожала; её глаза были полны слёз.

Герцог взял её за руку. В эту минуту природная жестокость Марии, которою она впоследствии ознаменовала своё правление, за что получила название Кровавой, заглушила в ней всякое мягкое чувство. Вздрогнув от прикосновения руки герцога, она остановилась, пристыженная, что он видел её в таком состоянии.

– До появления Урсулы Глинд при дворе у вас находились для меня ласковые слова, – прошептала она, словно извиняясь за буйную вспышку. – Ах, вы никогда не любили меня! Да и какой мужчина полюбит такую старую, как я, женщину, некрасивую, капризную, в которой к тому же под королевской мантией кроется жестокость? Но прежде у вас было ко мне тёплое чувство, милорд, а спокойная любовь, без страсти, иногда бывает счастливой. Я скоро заставила бы вас забыть последние ужасные дни, и никто не посмел бы сказать ничего дурного о супруге английской королевы, – шёпотом докончила она.

Герцог не мог видеть её лицо, но во всей фигуре этой высокомерной, властолюбивой женщины выражалась такая глубокая скорбь, что он почти с благоговением преклонил колена и нежно поцеловал её дрожащую, горячую руку.

– Дорогая моя королева, – грустно произнёс он, – я всегда был и буду самым преданным из ваших подданных, но разве вы не видите, что мне невозможно принять ту высокую честь, которой ваше величество удостаивает меня?

– Вы отказываетесь? Значит, в вас нет ни капли любви ко мне?

– Я слишком высоко чту свою королеву, чтобы допустить её очернить своё чистое имя. Если бы, признав себя виновным, я был оправдан по желанию вашего величества, всякий мог бы сказать, что королева спасла своего возлюбленного, а потом вышла замуж за преступника.

– Если я рискую своей честью, то никто не осмелится...

– Честь уже утрачена, дорогая королева, если поставлена на карту.

– Но я спасу вас! – с всё возрастающим волнением воскликнула Мария. – Спасу, несмотря на все ваши признания, хотя бы вы сто раз оказались преступником, спасу вас потому, что я – Мария Тюдор и в Англии нет закона выше моей воли!

Гордость и страсть сделали её почти красивой. Любовь к герцогу Уэссекскому была единственным чувством, что смягчало жестокость этой сложной натуры, но, как истая Тюдор, она хотела бы сама руководить его судьбой, по своему капризу.

Быстро поднявшись с колен, герцог стоял теперь лицом к лицу с нею, полный гордого достоинства, и с твёрдостью произнёс:

– Прежде чем позор падёт на нас обоих, ваше величество, последний герцог Уэссекский будет похоронен как самоубийца.

Он смело встретил взор королевы, желая, чтобы она знала, что даже в эту решительную минуту, будучи принуждён выбирать между короной и эшафотом, он не изменит твёрдым убеждениям, которыми руководился всю жизнь; что никогда не сделается фаворитом Марии Тюдор, любящей его, но обладающей всеми недостатками Тюдоров. Нет, лучше погибнуть от руки палача!

Всё это королева прочла в его глазах и поняла, что окончательно проиграла дело. Заметив это, герцог почувствовал к ней невольную жалость.

– Верьте, моя дорогая повелительница, – мягко сказал он, – что память о ваших добрых словах будет поддерживать меня до самой смерти. А теперь, из жалости ко мне, прикажите позвать стражу и... разрешите мне удалиться.

– Я не считаю это вашим последним словом, милорд, – в отчаянии настаивала Мария. – Подумайте...

– Я много передумал, ваше величество, – сдержанно ответил он. – В конце концов, что есть в жизни привлекательного? Честь королевы Англии и моё собственное самоуважение были бы слишком дорогой ценой за такую незначительную вещь.

В эту минуту в дверь дважды постучали, и королева с трудом заставила себя сказать:

– Войдите! В чём дело?

– Лорд сенешаль[37]37
  Высший придворный чиновник, исполнявший в то же время и судебные обязанности.


[Закрыть] прибыл во дворец, ваше величество, и смотритель Тауэра требует узника.

– Хорошо. Можете идти!

– Смотритель Тауэра ожидает его светлость в соседней комнате.

– Хорошо! Он может подождать.

Паж с поклоном удалился.

Теперь самообладание совершенно покинуло Марию Тюдор, и, забывая всякую гордость и достоинство, она в страстном порыве с рыданием прижалась к любимому человеку.

– Нет, нет! Они не смеют вас увести! Скажите только одно слово, дорогой мой герцог! Что вам стоит? А в нём вся моя жизнь. Что нам до мнения целого света? Разве я не выше всего этого? И вы также будете выше, когда сделаетесь английским королём...

Призвав к себе на помощь всё своё мужество, герцог Уэссекский возможно осторожнее высвободился из её объятий и, нежно гладя её волосы, ждал, чтобы она немного успокоилась. В соседней комнате послышалось бряцание оружия: очевидно, смотритель Тауэра с нетерпением ожидал своего узника. При этом звуке Мария выпрямилась, обернулась лицом к двери с видом разъярённой львицы. Опасаясь с её стороны какого-нибудь отчаянного поступка и сознавая лишь серьёзность этого критического момента, герцог словно клещами стиснул ей руку, рассчитывая, что физическая боль заставит её прийти в себя.

Королева с нежней мольбой взглянула ему прямо в лицо и спросила:

– Разве вы не знали, что я... так униженно вас любила?

– Да благословит вас Бог за эту любовь, – серьёзно сказал герцог, – но клянусь перед Всевышним, что, если вы не дадите совершиться правосудию, я не переживу вашего и своего позора.

Королева закрыла глаза, чувствуя себя беспомощной, разбитой и невыразимо печальной.

– Господь да поможет вам, дорогой мой лорд! – прошептала она.

Он поцеловал её холодные как лёд руки; она всё ещё не открывала глаз, из которых катились крупные, горячие слёзы. Герцог Уэссекский видел, что она собрала всё своё мужество для последнего прощания, и решительно произнёс:

– Умоляю ваше величество разрешить мне позвать стражу!

Она пошатнулась и упала бы, если бы он не поддержал её.

– Не забывайте, что вы – Тюдор и королева, – тихо сказал он, когда она снова опустила голову к нему на плечо, – а я – только обыкновенный мужчина.

Усадив её в кресло, он позвонил и твёрдым голосом сказал явившемуся на его зов пажу:

– Я к услугам начальника Тауэра.

Ещё раз преклонив колено, он простился с королевой. Она не вымолвила ни слова; у неё достало сил только ещё раз взглянуть на любимого человека, когда он твёрдыми шагами направился к двери. Снова послышалось бряцание оружия, затем – слова команды и шум удаляющихся шагов; потом всё стихло, и королева Мария осталась одна, наедине со своим горем. Но она не была бы женщиной, если бы признала своё поражение, когда оставалась ещё хоть малейшая надежда на победу.

Выплакавшись вволю, она горячо помолилась, прося у Бога сил нести посланный ей крест.

– Пресвятая Дева, возьми мою жизнь, если он должен умереть! – умоляла она, распростёршись пред образом Богоматери.

Успокоив себя обращением к небесной помощи, Мария отёрла слёзы, позвонила дежурной камер-юнгфере и освежила лицо душистой водой.

«Я спасу его против его воли!» – решила она, вспоминая слова герцога: «Если бы, признав себя виновным, я был оправдан по желанию вашего величества, всякий мог бы сказать, что королева спасла своего возлюбленного, а потом вышла замуж за преступника».

В её распоряжении оставались ещё целые сутки.

Позвонив, она коротко приказала вошедшему слуге:

– Я желаю немедленно видеть у себя его преосвященство кардинала Морено.

Через пять минут кардинал уже стоял пред нею, как всегда, спокойный, подняв руку для благословения.

– Прошу ваше преосвященство сесть, – с лихорадочной поспешностью начала Мария. – Мне надо поговорить с вами о важном, неотложном деле; иначе я не оторвала бы вас от молитвы.

– Моё время всегда в распоряжении вашего величества, – почтительно сказал кардинал. – Чем сегодня могу быть полезным вашему величеству?

Он пытливо глядел на неё, и от его проницательных глаз не укрылось её волнение. По его тонким губам пробежала довольная улыбка, а в глазах сверкнуло торжество.

– Вам известно, милорд кардинал, – твёрдо заговорила королева, – что на завтра назначен суд над его светлостью герцогом Уэссекским по обвинению в низком преступлении?

– Мне известно, что его светлость признался в убийстве моего друга и товарища, дона Мигуэля де Суареса, – мягко ответил кардинал.

– Полноте, милорд, – с нетерпением сказала Мария, – вы не хуже меня знаете, что его светлость не способен на такую низость и что в основе этого чудовищного самообвинения лежит какая-то тайна.

– Каковы бы ни были мои личные чувства, ваше величество, – осторожно сказал кардинал, – я должен был исполнить свой долг, подав заявление, боюсь, подтверждающее его виновность.

– Я слышала о вашем показании, милорд. Оно основывается на том, что вы нашли кинжал его светлости...

– Возле трупа убитого; кинжал, запятнанный кровью дона Мигуэля.

– Так что же из этого следует? Кинжалом мог воспользоваться кто-нибудь другой. Упоминали ли вы об этом в своих показаниях?

– Меня не спрашивали.

– Но ещё не поздно дополнить показания. А ваш слуга солгал, утверждая, будто слышал громкий разговор между его светлостью и доном Мигуэлем.

– Он показал это под присягой. Паскуале – добрый католик, он не мог совершить клятвопреступление, так как это – смертный грех.

– Вы увёртываетесь от прямого ответа, – с нетерпением сказала Мария.

– Я ожидаю приказаний вашего величества, – спокойно возразил кардинал.

– Моих приказаний? – быстро произнесла она. – Спасите герцога Уэссекского от последствий преступления, которого он не совершал!

– Спасти его светлость? – с изумлением воскликнул он. – Я считаю это невозможным.

– В таком случае сделайте невозможное, – коротко сказала Мария.

– Но почему ваше величество возлагает такую странную задачу именно на меня? – спросил кардинал с хорошо разыгранным удивлением.

– Потому что вы умнее многих...

– Ваше величество очень милостивы ко мне.

– И потому, что от этого зависит успех и ваших личных планов, – многозначительно добавила королева.

– Так что, если мне не удастся сделать невозможное, ваше величество, – с нескрываемой насмешкой спросил кардинал, – мне предстоит завтра же бесславно отправиться в Испанию?

– Нет, – спокойно ответила Мария, – но, если ваши старания увенчаются успехом, вы в награду получите от меня всё, чего просите.

– Всё, дочь моя? Даже согласие на ваш брак с испанским королём Филиппом?

– Если вашему преосвященству удастся сделать невозможное, – с ударением сказала Мария, – я выйду за испанского короля Филиппа.

Несколько минут длилось молчание. Кардинал сидел задумавшись. Ему предстояла трудная, но не невозможная задача; он вообще был того мнения, что на свете нет ничего невозможного, но по опыту также знал цену королевских обещаний. Признавшись в затеянной им в ту ночь интриге, он, несомненно, спас бы герцога Уэссекского от обвинительного приговора, но это встретило бы такое неодобрение со стороны упрямых британцев, что Мария легко отказалась бы от данного слова, ссылаясь на единодушное мнение общества. Следовательно, этот самый прямой путь был отрезан кардиналу, и он был принуждён серьёзно всё обдумать, прежде чем заключит с Марией заманчивый договор. В средствах кардинал не стеснялся, считая, что для выигрыша серьёзной партии никогда нельзя останавливаться перед утратой какой бы то ни было пешки. Дона Мигуэля не было в живых; лорд Эверингем далеко; Мирраб скрылась неизвестно куда, испугавшись, вероятно, собственного деяния. Таким образом, до возвращения Эверингема из Шотландии кардинал мог быть покоен за сохранение своей интриги в тайне.

Герцог настаивал на том, чтобы суд над ним был назначен в ближайшее время; этого ему удалось добиться благодаря своей популярности. Судебное разбирательство должно было происходить уже на следующий день, и ввиду признания обвиняемого чтение второстепенных показаний являлось уже только проформой. На основании слов герцога судьям оставалось, во имя правосудия, лишь вынести ему обвинение, вопреки всеобщему убеждению в его невиновности и несмотря на все старания друзей герцога и личное повеление королевы. Удалив герцога со своего пути, кардинал мог бы свободно вздохнуть; надо лишь поторопиться с окончанием дела, так как известие об аресте герцога Уэссекского, как стало известно кардиналу, было послано и в Шотландию, и его преосвященство не сомневался, что это заставит Эверингема поспешить с возвращением в Англию. Хотя октябрь уже на исходе и осенние бури затрудняли путешествие морем, а сухопутные дороги, вследствие сильных дождей, находились в самом плачевном состоянии, тем не менее дней через десять Эверингема можно было ожидать обратно. И вдруг Мария Тюдор предлагает ему договор, разрушающий все его прежние планы!

После краткого раздумья в голове кардинала уже созрел новый план.

– Вы принимаете эти условии, ваше преосвященство? – с нетерпением спросила Мария, видя, что её собеседник не собирается нарушить молчание.

– Принимаю, ваше величество, – спокойно ответил он.

– В случае успеха вы имеете моё королевское слово.

– Если его светлость завтра оправдают благодаря моему вмешательству, – сказал кардинал, – то завтра же вечером я буду иметь честь явиться к вашему величеству за исполнением обещания.

– Ваше преосвященство может принести заготовленный документ, который я подпишу.

– Всё будет исполнено по указанию вашего величества.

– В таком случае прощаюсь с вашим преосвященством до завтра.

– Могу я попросить у вашего величества разрешения поговорить с леди Урсулой Глинд?

Королева горько рассмеялась и разочарованным тоном проговорила:

– Ну, если планы вашего преосвященства основываются на показаниях этой девушки, то вам не стоит и хлопотать.

– Ведь я сказал, что попытаюсь сделать невозможное. Могу я надеяться на разрешение вашего величества? – спокойно продолжал кардинал.

Королева нетерпеливо пожала плечами. Она потеряла всякое доверие к уму этого человека; но он ласково улыбался и с таким торжественным видом смотрел на Марию, словно его победа зависела от её согласия на этот, как ей казалось, бесполезный разговор.

– Когда ваше преосвященство желает её видеть? – спросила она.

– Завтра в кабинете лорда канцлера, – ответил кардинал, – за полчаса до прибытия председателя суда.

– Желание вашего преосвященства будет исполнено.

– А сегодня вечером я со специальным посланным отправлю моему государю радостную весть, – многозначительно произнёс кардинал.

– Значит, ваше преосвященство так уверены в успехе переговоров?

– Так же, как и в том, что английская королева – самая очаровательная женщина во всей Европе, – ответил он с изысканной любезностью, которую умел так кстати употребить. – Положитесь на милость Всевышнего и на преданность вашего почтительнейшего слуги.

Церемонно откланявшись, кардинал с достоинством удалился, а королева снова осталась одна, не имея никакой надежды на оправдание герцога Уэссекского и сердясь на себя за то, что заключила условие с этим человеком.