Текст книги "Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток"

Автор книги: Чарльз Мейджор

Соавторы: Леопольд фон Захер-Мазох,Эмма Орци
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 36 страниц)

Последний король венгров. В расцвете рыцарства. Спутанный моток

Леопольд фон Захер-Мазох
ПОСЛЕДНИЙ КОРОЛЬ ВЕНГРОВ

I
В замке Офен

На королевском замке Офен развевался флаг Людовика II. Ветер трепал клочья этого флага и отламывал щепы от гнилого древка. Он картинно изображал собою состояние королевства. В то время как в Германии властвовала сильная рука Карла V, в железные ворота Венгрии постучал кулак султана, а дворянские партии грозили разрушить трон Ягеллонов. В сейме велись ожесточённые диспуты относительно мельчайших колёс государственного механизма, тогда как он сам мог остановиться каждую минуту. Границы Венгрии разрушились так же, как и крепости. Заполия, воевода Трансильвании, уже направил свой взор на корону святого Стефана, в то время как Людовик II расчёсывал локоны своей возлюбленной, а несколько старых, хромых солдат охраняли границу с Турцией.

На потолках и стенах замка ещё виднелись следы прежнего величия и роскоши. Из громадной тёмной рамы великий король смотрел на юношу, который теперь носил его корону. Старые, выцветшие обои отделяли спальню короля от зала совета.

Когда король сидел в этом зале за длинным резным столом, то смотрел только на эту стену, желая определить, не двигаются ли обои, слушает ли и видит ли его возлюбленная, так как он любил её больше, чем свою страну, чем свою власть и свою жизнь.

У этой королевской возлюбленной не было имени; народ называл её просто «наложницей». Она родилась в степи и выросла на лошади. Она, дочь свободы, сделала владыку страны своим рабом, его скипетр обратила в своё веретено, а его королевскую мантию – в ковёр под своими смуглыми ногами.

Король Людовик был красив и строен. Его бледное одухотворённое лицо было обрамлено длинными тёмными локонами; небольшая курчавая бородка окружала красивые, полные губы; нос с небольшой горбинкой указывал на энергию, а большие тёмные глаза придавали ему мечтательное выражение. Его походка и движения были легки, благородны и полны достоинства. Король был самым бедным человеком в Венгрии: он носил жёлтые кожаные башмаки, заплатанные брюки и широкий бархатный потёртый кафтан, отороченный старым мехом.

Зато наряд королевской возлюбленной являлся полной противоположностью его костюму. Тонкая белая одежда, обшитая воздушными нидерландскими кружевами, облегала её стройный стан, пышную грудь и тонкую талию. Её густые тёмные волосы, перевитые жемчугом, пышными волнами падали на спину. Черты её лица не имели строгой правильности, но были восхитительны. Его нежный овал, вздёрнутый носик и пухлые губки были полны прелести и задора.

На мраморном столе лежала дорогая рукопись из библиотеки Корвина; это были восточные сказки; наложница вложила в неё свою подвязку. Сама она сидела против своего возлюбленного за шахматной доской и за каждую взятую фигуру награждала его горячим поцелуем. Их жизнь была тоже сказкой; они спали и видели золотые сны, пока жизненная проза не будила их.

Вдруг по пустым залам замка раздался громкий звон колокола. Людовик знал значение этого звона. Он раздавался только в минуту грозящей беды и опасности. Поэтому Людовик быстро вскочил, бросился к нише, где висело его оружие, и старался вытащить саблю из ножен, но она заржавела и долго не поддавалась его усилиям. Наконец сабля очутилась у него в руках, и он, обняв любимую женщину, был готов к защите.

Но его возлюбленная не нуждалась в рыцаре, она освободилась от руки, которая хотела оградить её, и вынула из-за пояса арабский кинжал. В коридоре раздались голоса и звон сабель.

Дверь с шумом распахнулась, и в королевские покои вбежал архиепископ Чалкан. Это был высокий худой человек в лиловой одежде. Его гладко выбритое лицо выказывало ум, а хитрые серые продолговатые глаза проницательно смотрели из-под нависших седых бровей. Он задыхался и не мог говорить. За ним следовал Цетрик, шталмейстер короля. В руке он держал сломанный клинок, а из головы сочилась кровь. Он сделал королю знак, чтобы тот бежал.

В эту минуту в пылу рукопашной схватки целая толпа телохранителей, магнатов и вельмож ввалилась в зал. При виде короля они опустили сабли и сняли шапки. Только один направился к королю с покрытой головой. Это был палатин[1]1
  Наместник Венгрии.


[Закрыть] Баторий, сильный человек среднего роста, прекрасно сложенный, с выразительным лицом, жёлтый цвет которого резко контрастировал с седыми волосами. Нависшие брови придавали его красивым голубым глазам строгое выражение, а длинные седые усы оттеняли красиво очерченный рот. На нём был совсем простой костюм: узкие венгерские брюки, высокие сапоги, куртка из чёрного бархата и широкий чёрный бархатный кафтан, опушённый соболем и расшитый шнурами.

Когда он подошёл к Людовику, в комнате воцарилась тожественная тишина. В эту же минуту Цетрик заслонил собой короля и воскликнул:

– Только через мой труп!

– Кто осмеливается преграждать мне дорогу к моему королю? – с жаром ответил Баторий, выхватив саблю.

Людовик сделал ему знак остановиться.

Тогда Баторий опустился на одно колено, остриём своей сабли коснулся пола и воскликнул:

– О, мой король, ты должен выслушать меня.

– Как мятежника! – заметил Чалкан.

Наместник поднялся с колен, смерил его долгим взглядом и спокойно проговорил:

– Мятежником является тот, кто нарушает порядки страны. У нас существует порядок, что палатин во всякое время имеет доступ к королю и может говорить о делах страны. Мне же пришлось стоять у дверей, как нищему, и стучаться в неё саблей.

Палатин гордо поднял голову. Во всей его фигуре выражалась энергия и железная воля; его широкая грудь высоко вздымалась.

Людовик смущённо посмотрел на говорившего, потом на дворян, которые его окружали. Затем его взгляд остановился на канцлере Чалкане, архиепископе Гранском. Тот отошёл к вооружённой группе людей, и его бритое лицо оставалось совершенно спокойным.

– Почему палатин не был допущен ко мне? – спросил его король.

– Потому, что я хотел открыть тебе глаза на них, – Баторий указал на архиепископа и наложницу короля, – и сказать то, о чём они молчат.

– Почему он не был допущен? – нетерпеливо повторил Людовик.

Архиепископ молчал.

– Почему? – крикнул король. – Оправдывайся!

– Спроси их, – с жаром воскликнул палатин, – почему они гонят меня, палатина твоей страны, как чужую собаку?

Лицо Людовика покрылось яркой краской, жилы на висках вздулись.

– Кто это сделал? Кто? – гневно крикнул он.

Все молчали, архиепископ скромно потупил взор.

– Кто? – ещё раз крикнул король.

Тогда возлюбленная короля выступила вперёд и сказала:

– Я!

– Вы? Почему же?

– Потому, что он ненавидит меня.

– Да, я ненавижу вас, потому что вы ведёте Венгрию к погибели, – смело сказал Баторий.

– Это обвинение ужасно... Подумай о том, что ты говоришь, палатин, – с жаром воскликнул Людовик.

– Докажи! – проговорила наложница.

– Я готов, – ответил Баторий, – отечество в опасности.

– В опасности? – повторил король.

– Не слушай его! – умоляла его возлюбленная.

– Теперь более, чем когда-либо, – ответил король, освобождаясь от её объятий.

– Страна находится в опасности! – взволнованно проговорил наместник.

– Потому что ты плохо управляешь ею! – бросила ему наложница.

– Нет, – со смехом возразил Баторий, – потому, что ты управляешь ею. Слушай, король, в то время как эта женщина держит тебя здесь в своих сетях, Сулейман берёт в плен твоих подданных, а пока она выигрывает у тебя шахматные фигуры, полководцы султана разоряют твои крепости.

– Не может быть! – воскликнул король. Он окинул взором всех присутствующих и, выронив из рук саблю, простёр их к архиепископу. – Этого не может быть! Архиепископ, докажи, что он лжёт...

Чалкан молчал.

– Чокол, Чреберник, Тесна уже взяты султаном, – продолжал Баторий, – он подошёл к Белграду.

– Откуда ты знаешь это, палатин? – воскликнул король. – Кто принёс тебе эти удивительные известия? Где этот вестник?

– Здесь, – с достоинством ответил Баторий.

По его знаку из группы придворных отделился монах в тёмной рясе, опоясанной верёвкой. Из-под капюшона виднелось загорелое лицо, покрытое рубцами.

– Кто ты? – спросил Людовик.

– Я – Томарри, – ответил монах, после чего окинул взором всё собрание и, заметив движение, поднял руку, как бы для того, чтобы успокоить его.

– Ты – Томарри? – с удивлением воскликнул король. – Павел Томарри? Что привело тебя сюда?

– Мой обет, – ответил Томарри. – Я был солдатом, ты это знаешь, король, и участвовал во многих сражениях. Твой отец сделал меня своим телохранителем и управляющим замка Офен. Я любил горячо и искренне, как любят венгерцы; моя возлюбленная была цветком моей жизни и увяла, как цветок. Тогда я решил посвятить свою жизнь Богу, королю и отечеству и поступил в орден Святого Франциска. Молитва стала моим оружием, Евангелие – моим щитом, пока турки не объявили нам войну.

– Султан? Мне? – воскликнул Людовик.

Наместник рассмеялся. Его насмешка задела архиепископа; он поправил крест на своей груди и безучастным тоном проговорил:

– Да, это так; твоё величество, вероятно, ещё помнит, что наши посланники просили помощи против султана у святого отца в Риме. Они получили удовлетворительный ответ, но султан прислал своего агу, чтобы требовать от нас дань.

– Дань? – перебил его Людовик. – Томарри говорил об объявлении войны?

– Почему тебя так поражает это слово? – сказала наложница.

Людовик смотрел в землю, и на его бледных щеках выступил лихорадочный румянец.

– Дань, – глухо повторил он, – вот до чего дошло!.. – Затем он бросил взгляд на свою возлюбленную и продолжал: – Ты спрашиваешь, почему меня поражает это слово? Потому, что в этом одном слове заключается вся история моего правления. Дань! Что же дальше?

– Мы заключили посланных Сулеймана в темницу, – ответил архиепископ.

– Неуместное сопротивление и глупость, – пробормотал Баторий.

– А каким образом мои крепости попали в руки турок? – спросил Людовик. – Говори ты, Томарри!

– Подобное обращение с посланными, – начал монах, – возмутило падишаха; его полководцы тотчас же начали войну. Крепости Чреберник, Тесна и Чокол находились под начальством Фомы Матушная, любимца архиепископа, пьяницы и волокиты. Гарнизон был слаб, не имел провианта и сдался при первом штурме. Турки всех их перебили. Крепость Яица оказала, напротив, долгое и упорное сопротивление, находясь под начальством умного и храброго Петра Кеглевича. Он при помощи разведчиков узнал, что турки готовятся к нападению и находятся недалеко от крепости. Тогда Кеглевич послал на луг, находящийся недалеко от крепости, женщин и девушек в роскошных нарядах, чтобы они своими плясками и пением привлекли турок. Но, как только последние вышли из засады, Кеглевич бросился на них из ворот крепости, а его помощник напал на них с тыла. Турки потерпели полное поражение.

– Слава Богу! – серьёзно проговорил король. – Но Кеглевич... это – тот самый...

– Тот самый, – сказал Баторий, – которого твои мудрые советники так усердно советовали тебе отставить от командования крепостью.

– Но что дальше? – нетерпеливо проговорил Людовик.

– Султан с большим войском следует за своим пашой, – продолжал Баторий, – всему государству, столице и тебе самому грозит серьёзная опасность. Это известие не должно было дольше оставаться тайной для тебя, а потому прости, что я вынужден доставить его тебе с оружием в руках.

– Благодарю, – сказал король, – вы хоть и очень воинственные друзья, но всё же друзья. Чалкан, что ты сделал из меня? Куклу, которую раздевают и одевают, ребёнка, которого успокаивают игрушкой. Мои воины проливают кровь, умирают, а я в это время играю в шахматы и целую свою любовницу!.. Подайте мне оружие и лошадь!.. Я иду в поход!

Никто не ответил на этот воинственный призыв короля. Дворяне стояли молча, потупив взор. Наконец Баторий проговорил:

– Король, ты хочешь командовать армией, которой не существует. Страна беззащитна!

Людовик с ужасом взглянул на говорившего, потом на архиепископа и воскликнул:

– Невозможно!.. Не может быть! Меня обманывали самым подлым образом! Что ты скажешь на это, Чалкан?

Высокая, худая фигура архиепископа кротко и покорно согнулась. Он смущённо гладил свою рясу.

– Мой король... – пробормотал он.

Людовик приказал ему замолчать, топнул ногой и оттолкнул свою возлюбленную, которая старалась успокоить его. Архиепископ отошёл и прошипел над её ухом:

– Оставь его! Ты видишь, он вне себя. Когда эта вспышка пройдёт, он снова будет в наших руках, и ты можешь оттрепать его за уши за его поведение.

Король между тем быстро ходил взад и вперёд по комнате. Затем он остановился перед наместником и дрожащим голосом сказал:

– Говори дальше, Баторий!

Тот поклонился и произнёс:

– Государство беззащитно; его сердцевина прогнила, и оно разлагается. Ты стоишь над бездной, и мы вместе с тобой. Ты бессилен, беден и в опасности; твой народ разорён и в отчаянии проклинает управление твоих помощников. Уважение к королевской власти подорвано, никто не повелевает, никто не повинуется. Магнаты жиреют на твой счёт и на средства народа, мелкое дворянство прозябает и гибнет, а у тебя самого еле хватает средств на покрытие твоих личных расходов. Мы беззащитны и разорены!

Людовик закрыл лицо руками.

– Не сплю ли я? – тихо проговорил он. – Неужели мой народ несчастлив? Неужели мои советники лгут? О нет, я вижу всё это во сне! Я хочу проснуться от этого тяжёлого, отвратительного сна! – Он ощупал наместника. – Нет, это – не сон! Боже мой!.. Боже мой!

Среди дворян произошло сильное движение. Раздались голоса:

– Король обманут! Долой советников!

Баторий знаком успокоил их и серьёзно обратился к архиепископу:

– Канцлер, отвечай и оправдывайся!

– Только королю, – ответил Чалкан с льстивой улыбкой, смиренно кланяясь.

Дворяне, выхватив сабли, бросились к нему, однако наместник заслонил собой канцлера.

– Оправдывайся, – приказал король, – не пред ними, не предо мной, а перед Всевышним.

Чалкан тихими шагами подошёл к королю и чуть слышно проговорил:

– Всё так, как сказал Баторий: государство расшатано и находится в опасности; но разве мы не принимали всевозможных мер, чтобы отвратить её? К сожалению, мы – только люди и не можем изменить предопределения Всемогущего!

– Не греши! – перебил его Баторий. – Потребуй от него ответа, король! Народ виноват во многом, но и у короля Венгрии должна быть твёрдая рука!

– Вы обвиняете меня? – взволнованно спросил Людовик.

– Да, – воскликнул палатин, – я обвиняю тебя! Упрямый, гордый и своевольный народ требует бдительного глаза и деятельных рук. Ты сам нарушил власть законов, сам возбудил честолюбие Заполии и воинственность султана, твоё бессилие придаёт им силу. Две сильные руки протянуты к твоей короне, а ты забавляешься со своей любовницей. Полумесяц угрожающе восходит над горизонтом Венгрии, турки берут наши крепости, разоряют нашу страну, а у нас есть оружие только для турниров, а деньги только для забавы. Сулейман могуч, под его шагами стонет земля. Перед королём Людовиком не дрожит даже повар, когда пересолит суп, или портной, когда испортит его кафтан. Сулейман играет коронами, а Людовик – локонами своей любовницы. Ты – ребёнок. Горе тем, кто довёл тебя до этого.

Король молча слушал Батория, но затем быстро подошёл к нему. Однако наместник сделал знак, что ещё не кончил.

– Ещё не всё? – воскликнул Людовик, дрожа всем телом.

– Ещё не всё! – холодно ответил Баторий. – Государству нужен мужчина; если же ты называешь управлением охоты, удовольствия и женские ласки, то сойди с трона своих предков и уступи своё место более достойному.

Послышался глухой шум. Людовик не сводил с Батория лихорадочного взора и полузаикаясь-полурыдая воскликнул:

– Пока я – ещё король! Арестуйте этого преступника! Казните его!

Мёртвое молчание было ответом на эти слова, никто не двигался.

– Ты не имеешь власти надо мной, – с достоинством проговорил Баторий, – ты в моих руках, но я оставлю тебя спать, бедное дитя, пока пушки Сулеймана не разбудят тебя. Тогда ты призовёшь свой народ, и дай Бог, чтобы это не было слишком поздно... Прощай!

Король принуждённо рассмеялся.

– Останься, Баторий! – сказал он. – Ты убедил меня, что моё могущество не более могущества карточных королей. Где мои советники, мои слуги? Никто не смеет коснуться тебя! Да, это вполне убедило меня! – И мягкосердечный, увлекающийся Людовик бросился на кресло и зарыдал.

Монах тихо подошёл к нему и произнёс:

– Ты ещё будешь могущественным, если только захочешь.

Людовик опустил голову на грудь; было видно, что в его душе происходит сильная борьба.

– Да, – начал он, – я должен отвернуться от тех, кого люблю. Я должен поверить вам! Разве те, кто мне милее и ближе других, не должны стоять ближе всего к моему трону?

– Народ ненавидит тех, кого ты любишь, – ответил монах, – и проклинает тех, кого ты благословляешь. Если ты не хочешь, чтобы он проклинал тебя, то овладей собою и поступай, как мужчина! Если ты хочешь довести страну до погибели, то мы этого не допустим. Мы требуем действий, а не пустых слов.

Людовик вскочил. Его красивое лицо осветилось выражением энергии.

– Я тоже не хочу больше слов, – воскликнул он, – я хочу видеть дело. Я хочу быть королём, хочу быть мужественным. Чего хочет от меня народ?

Среди дворян стало заметно движение.

– Мы одни слишком бессильны, – сказал Баторий, – нам нужны поддержка и помощь. Ты помолвлен с сестрой императора Карла V; женись скорей на ней – и мы будем спасены!

Людовик опустил голову, на его глазах показались слёзы.

– Они предают тебя Австрии, – сказал архиепископ Чалкан.

Наложница со слезами прошептала:

– Мы должны расстаться с тобой, Людовик. Прощай! Я отдала тебе всё, всё. Женщина всегда отдаётся всей душой, а вы, мужчины, отдаёте нам только свою худшую часть – сердце! Забудь меня и будь счастлив!.. Я тебя не забуду! Прощай! – И она повернулась, чтобы уйти.

– Нет! Нет! – воскликнул король. – Этого не может быть! Посмотри на неё, Баторий! Когда эти губы говорят человеку, что любят его, тогда он переселяется в другой мир, мир грёз и чудес, а всё остальное исчезает как дым.

– Есть и другие средства, – сказал Чалкан.

– Других нет! – возразил палатин.

– Женись на Марии! – проговорил монах.

– Других средств нет, – повторил Баторий, – народ хочет видеть в своём короле совершенство, хочет видеть около него благородную женщину. А что ты предлагаешь ему? Распутницу?

– Баторий! – крикнул король.

– Вспомни о Боге! – сказал монах.

Людовик закрыл лицо руками, а потом решительно проговорил:

– Хорошо, пусть будет так! Сегодня я пошлю посольство в Брюссель. Архиепископ и палатин встретят эрцгерцогиню на границе. Одновременно с этим я призову свой народ к оружию. Сборное место будет в Баце. Сегодня же я выеду туда. Прощайте!

Слова короля были покрыты радостными кликами дворян. Все устремились к двери.

– Можешь идти, – сказал король архиепископу.

Когда все вышли, Людовик, рыдая, бросился к ногам своей возлюбленной и воскликнул:

– Тебя одну я люблю! Одну тебя!

– И всё же изменил мне, – ответила она с жестоким смехом.

– Нет, я не изменю тебе! – страстно проговорил Людовик. – Не бойся ничего! Другой такой женщины, как ты, для меня нет на свете!

II
Поход без армии

Недалеко от ворот города Офена, в небольшой пустынной долине находилась уединённая корчма, приют разбойников, бродяг и падших женщин. Её хозяин, маленький, толстый еврей с заплывшими глазами, стоял на пороге в грязном халате и время от времени подавал какие-то знаки всаднику, который с трудом направлял свою лошадь по тропинке, круто спускавшейся к корчме. Наконец он благополучно добрался до неё. Еврей подскочил к нему, взял у него лошадь и шепнул ему на ухо:

– Он ждёт уже давно и совсем потерял терпение.

Неизвестный всадник ещё плотнее закутался в белый плащ и направился в низкую, закопчённую комнату.

У большого дубового стола сидел просто одетый человек, по виду похожий на солдата. При появлении всадника он встал, и свет из маленького оконца упал на крупные, довольно красивые, но неприятные черты его лица.

– Что скажешь? – спросил он сиплым голосом.

Всадник сбросил с головы капюшон, и из-под него появилось прелестное личико наложницы Людовика.

– Я заставила тебя ждать, Заполия, – сказала она, – но так надо было. Баторий одним ударом порвал все узы, которыми я опутала короля, и мне пришлось плести новые сети.

– Я это знаю, – ответил Заполия, – я знаю всё. Баторий прав; государству нужен мужчина, и я буду им. От меня требуют решительного ответа! – С этими словами честолюбивый воевода вынул из-за пазухи бумагу и прочёл её. – Ты хорошо служишь мне, – сказал он потом, – ты сделала для меня больше, чем султан. Король отправился в Бац. Мои посланцы уже отправились туда; ты тоже поедешь с Людовиком?

– Нет.

– Палатин не разрешил этого королю? – с усмешкой произнёс Заполия. – Ну, хорошо! Тогда ты последуешь за ним. Я придумал тебе хорошую роль. Ты отправишься в поход, но только не против турок, а против короля и палатина. Ты поведёшь с ними любовную войну.

С этими словами воевода встал и надел плащ.

– Ещё одно, Заполия, – сказала наложница, – только не смейся надо мной, а то я убью тебя. – И красавица схватилась за кинжал, бывший у неё за поясом.

– Ну-с? – с изумлением спросил воевода.

– Я люблю короля, – тихо проговорила наложница.

Заполия снисходительно посмотрел на неё.

– Ты знаешь, – продолжала она, – я всегда верно служила тебе и твоей партии, но короля я вам не отдам. Я не хочу терять его даже ради вас. Если он женится на эрцгерцогине Марии, то горе мне и тебе, если он мне изменит.

С этими словами она быстро вышла из корчмы, вскочила на лошадь и помчалась из долины. Заполия вышел вслед за ней, покачал головой и также сел на свою лошадь и ускакал.

В Офене между тем царило большое оживление. Цетрик, шталмейстер короля, приготовлял всё к отъезду. Баторий и его приверженцы быстро собирали своих людей, набирали солдат и отправили гонцов в Бац. Людовик находился в лихорадочном волнении; он думал только о войне и победе и всё время упражнялся с мечом. Когда его возлюбленная возвратилась, он крикнул ей:

– Посмотри, как я могу сражаться!

В ту же ночь он выступил в Бац. За ним следовали телохранители, Баторий с дворянами из Офена и их воинами; всего было около шести тысяч человек. С этой армией Людовик хотел выступить против султана.

Уже в самом начале похода поднялся ветер и пошёл дождь, что сильно охладило воинственный пыл молодого короля; он опустил голову, им овладели желание вернуться в Офен и тоска по возлюбленной.

Когда маленькая армия прибыла в Бац, то там ничего не было приготовлено. Полководцы, которых король послал вперёд, кутили и веселились, и прибывшие не нашли ни помещения, ни провианта, ни фуража для лошадей. Часть дворян кое-как разместилась в городке, другие же расположились лагерем вместе с солдатами. Королю по его приказанию была разбита палатка среди армии.

Он мрачно сидел на своей походной кровати. Палатин стоял около него и докладывал о расположении армии в лагере и на форпостах. Глаза короля лихорадочно горели. Баторий тотчас же позвал доктора; тот пощупал голову и пульс Людовика и объявил, что он болен.

В следующие дни Людовик был совсем апатичен и равнодушен, не слышал, когда к нему обращались, и отвечал невпопад. Все попытки вывести его из этого состояния не имели успеха, ничто не возбуждало в нём интереса. Томарри привёл перебежчика из лагеря султана, регента, который хотел снова обратиться в христианство. Он сказал, что Сулейман идёт с полумиллионной армией, что тридцать тысяч верблюдов нагружены мукой и ячменём, три тысячи верблюдов – порохом и свинцом и что в его артиллерии насчитывается до трёхсот пушек. Король кивнул и потребовал свою шахматную доску. На следующее утро палатин сообщил Людовику, что один из полководцев султана с тысячью всадников перешёл Драву и грабит её левый берег.

Он потребовал от короля отдать приказ напасть на пашу. Король кивнул головой и молчал. Баторий с состраданием взглянул на него и вышел; четверть часа спустя он выступил из лагеря с пятьюстами гусар.

Людовик позвал своего шталмейстера и тихо сказал:

– Выведи меня из палатки! Есть ли тут какой-нибудь холм?

– Там, на севере, – ответил Цетрик.

Опираясь на его плечо, король дошёл до холма и спросил:

– Где Офен?

– Там, – ответил шталмейстер, указывая на север.

– Там, там она! – повторил король, а затем сел на камень, обхватил колени руками и целый день просидел, глядя на север.

Вечером Цетрик насильно увёл его в палатку.

Час спустя в лагере произошло волнение, раздалась музыка и послышались радостные клики. Палатин вернулся с победой и привёл около двухсот пленных. Покрытый пылью и кровью, он вошёл в палатку короля, положил к его ногам конский хвост[2]2
  Конский хвост у турок заменяет знамя.


[Закрыть] и рассказал, как он напал на пашу, убил его и рассеял его войска. Людовик выслушал, улыбнулся, бросился на грудь Батория и разрыдался. Его уложили в постель; ночью у него сделался сильный жар.

Ранним утром с форпостов донесли о приближении с севера сильного отряда; ожидали подкрепления и не ошиблись. Впереди ехал эскадрон гусар, прекрасно вооружённых и одетых; за ними следовал отряд пеших солдат. Впереди этого отряда ехал стройный всадник в чёрном бархатном кафтане, опушённом соболем. На его голове была высокая соболья шапка, на лице – чёрная маска; его окружали двадцать также замаскированных всадников. При приближении этого отряда солдаты выскочили из палаток, радостно приветствовали вновь прибывших и сопровождали до палатки короля.

Перед палаткой таинственный всадник соскочил с лошади и потребовал, чтобы его ввели к королю. Ему отказали, говоря, что король болен.

– Болен? – воскликнул он. – Тем более никто не посмеет удерживать меня!

При звуке этого голоса король приподнялся и прислушался.

– Цетрик, мне, вероятно, приснилось? Это её голос, – сказал он шталмейстеру.

В эту минуту полы палатки распахнулись, в неё ворвался незнакомец и бросился к постели короля. Он быстро сорвал с себя шапку и маску – это была наложница. Людовик вскрикнул и со слезами прижал её к своей груди.

– Ты болен, мой король, мой возлюбленный, и меня не было около тебя?! – с беспокойством проговорила она.

Людовик улыбнулся.

– Я был болен от тоски по тебе, – прошептал он, гладя её волосы, – но теперь я поправлюсь; ты вылечишь меня своими поцелуями. Целуй меня!

Цетрик вышел из палатки и весь день и всю ночь пролежал у входа в неё, не впуская никого. Наложница была теперь врачом больного короля. Наутро он был здоров. Бодрый и свежий он пошёл по лагерю, зашёл к палатину, осмотрел весь лагерь и форпосты и осведомился о силе и передвижениях врага. Затем он осмотрел отряд, прибывший с наложницей, сам указал ему место в лагере и присутствовал при том, как разбивали палатку для его возлюбленной.

Палатин мрачно смотрел на это и сказал Томарри:

– Эта женщина опаснее Заполии и султана. Мы должны быть очень осторожны. Тут может помочь только Мария.

Король прождал ещё несколько дней, но подкрепления больше не появлялось. Дворянство, на которое сильно надеялись, не явилось; приходили печальные вести. Маленькая крепость Чаба была взята турками, её гарнизон умер геройской смертью; головы венгерцев были посажены на косы вдоль дороги, по которой шёл Сулейман, осаждавший Белград. В армии Людовика насчитывалось всего около десяти тысяч человек; было бы безумием идти вперёд. Белград пал. Король, получив это известие, бросился на постель и разрыдался.

Однако разведчики донесли, что султан, довольный результатом похода, решил вернуться в Константинополь. Тогда король отправил хорошо вооружённый отряд в Петервардейн, а сам решил вернуться в Офен. Перед тем как пуститься в обратный путь, он собрал всех дворян и сказал им:

– Мы исполнили свой долг, но народ покинул нас. Не забудь этого, мой верный Баторий!