Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
«В ночи»
Москва
Необыкновенно холодная, темная ночь пожирает особняк в небольшом коттеджном поселке. Она откусывает часть от каждой части, оставляя нетронутой лишь маленький островок – теплый свет настольной лампы. Он сидит совсем близко к ней, как путник, потерявшийся в промозглой, бесконечной пустыне. Вокруг воет ветер, разнося белую пургу, рычат волки за спиной, но он не поворачивается. Ему страшно? Если только совсем чуть-чуть, ведь он прекрасно знает: нужно сосредоточиться на главном, а не поддаваться эмоциям. Идя по тонкому льду, никогда нельзя паниковать, иначе сам же себя потопишь. Своими же руками.
Он гладит маленький, деревянный шарик. Он не двигается, разглядывая единственную фотографию на своем столе. С нее улыбается молодая девушка с длинными, темными волосами. У нее глаза цвета янтаря на солнце и несколько родинок на щеке. Ее очаровательные ямочки на щеках оживляют все самые теплые воспоминания в его жизни, и он рад, что это еще происходит. Порой ему кажется, что не осталось ничего. Девушка держит в руках диплом и золотую медаль. В день, когда был сделан этот снимок, она только закончила школу, и он отчетливо помнит запах ее свежего парфюма и широко распахнутые глаза – в тот день все уже было решено, но Яся об этом не знала. Он вложил в нее всю душу и сделал большую ставку на свою единственную принцессу. Наверно, он сейчас очень разочарован. Он бы хотел, чтобы она нашла в себе силы и поняла…
Дверь его кабинета медленно открывается. Звучат тихие, аккуратные шаги, но от них все тело напрягается. Он сжимает шарик теснее, делает глубокий вдох, а потом резко расслабляется и откидывается на спинку кожаного кресла. Через мгновение его плеч касаются тонкие, горячие пальцы. Аромат розы и малины заставляет сердце биться чаще, а мягкие губы, которые касаются виска, выносят так, как выносили уже очень много лет.
Когда все стало так сложно, Айша? Я не знаю...
– Ты узнал, где наша дочь, Валер? – тихо спрашивает она.
Он снова резко напрягается, сжимая челюсти до боли. Шарик тоже. Его пальцы хрустят, а хотелось бы похрустеть и чем-то другим. Например, чьей-то шеей.
– Нет, – отрезает хрипло.
Прикрывает глаза.
Такое уже случалось. Да у кого не случалось, собственно? Невозможно прожить всю жизнь ровно, и порой ты скатываешься к ненависти даже в самом крепком браке, ведь он набит розовыми облаками только в сказке. Пресловутое «жили долго и счастливо» – детская позиция. Мир, где жизнь делится исключительно на черное и белое. Может быть, именно поэтому, кстати, все сказки и заканчиваются на «жили долго и счастливо». Как вариант. Никто не захочет читать про уродливый оскал реальности, ведь он слишком «рядом», и тогда слишком сложно его игнорировать. Хорошо, что сказки заканчиваются на «долго и счастливо» – это правильно. Людям лучше верить в хорошее, иначе будет слишком страшно, чтобы даже задумываться о попытках что-то выстроить.
Валерий морщится и отворачивается в ответ на теплое дыхание, которое оседает на его груди. Он вспоминает в этот момент, как впервые увидел свою Айшу, и как его внутри разорвало, ведь она была… прекрасна. Нежный, хрупкий цветок. Его красивая, загадочная роза…
Кривая ухмылка касается его губ. Он чуть вперед подается, чтобы нарастить дистанцию. Может быть, сентиментальный бред, о котором он подумал мгновение назад – всего лишь остатки того самого парня, влюбившегося в незнакомку у корпуса их универа, а на самом деле?..лучше бы ему сразу сказали о том, что «долго и счастливо» на самом деле, значит. Он ведь вообще не был готов к этому. Ему казалось, что победить дракона достаточно…
Айша не претендует на его границы. Она выпрямляется и делает шаг назад, но ее пристальный взгляд царапает затылок. Валерий хочет обернуться, схватить ее, встряхнуть: что ты смотришь?! Чего еще тебе надо?! Однако не делает ничего. Валерий знает, что эмоции в данном моменте – очередной бред и дуристика. По-простому, бессмысленная трата ресурса.
Подавшись вперед и уложив руки на стол, чтобы быть поближе к свету, он больше не смотрит на Ясмину, но не отпускает маленький, деревянный шарик, который она когда-то подарила ему. Дочка улыбалась в тот день тепло и открыто, а еще она сказала: это и от стресса, и оберег. Тебе нужен оберег. Вокруг тебя слишком много шакалов.
Его губы трогает тонкая, маленькая ухмылка. Он бы сказал ей, как круто она попала в точку и прочитала ситуацию, но предпочел правде сладкую ложь из разряда «долго и счастливо».
– Ты же понимаешь, что она с ним, – роняет тихо Айша.
Валерий щелкает языком и даже не пытается скрыть сарказма, которой и отдаленно не напоминает добрый. Каждое его слово насквозь соткано из яда.
– Не может быть, Айша.
– Необязательно острить.
– Чего ты хочешь? – устало вздыхает он.
Жена молчит пару мгновений, но упрямый взгляд, долбящий затылок, слишком сильно напоминает сверло, чтобы хотя бы на миг понадеяться, будто бы эта пытка просто закончиться. О нет. Не закончится.
– Я хочу знать, что ты собираешься делать.
– Я? Хах. Интересная формулировка.
– А кто еще? – она снова делает шаг навстречу, остановившись ближе, чем следует.
Наверно, в попытках придушить его ароматом малины и розы.
– Я тебя предупреждала, – начинает она назидательным тоном, – Я говорила, что Сабуров – не лучший кандидат. Ты убедил меня, что сможешь удержать его под контролем. Ну и? Смог?
Иногда ему кажется, что она получает особое удовольствие от давления на его больные мозоли. Конечно, в этом у них равный счет – Валерий тоже кайфует, разрушая ее. Игра в пинг-понг, как особый вид искусства в этих отношениях. Как что-то вечное, вроде «долго и счастливо» для нормальных людей.
Он вздыхает, откладывает деревянный оберег и оборачивается. Ее глаза – темнее ночи. Ее волосы – тоже. На Айше надет длинный, черный халат, но ему не хочется думать об ассоциациях, которые он вызывает. Валерий чувствует затылком тепло от света лампы. Его губы искажает ответная гримаса, которую сложно назвать улыбкой.
– Твой вариант был бы лучше? Так считаешь?
Айша поджимает губы, но всем своим видом дает понять, что именно она думает. Ее самоуверенность порой веселит до боли, и сейчас именно такой момент. Валерий начинает глухо смеяться и кивать головой.
– Ну да. Да. Ты же всегда знаешь лучше…
– Я бы с ней поговорила. Я бы все ей объяснила.
– О, ну разумеется…
Он отворачивается обратно, берет шарик и снова поднимает глаза на свою дочь. На этом снимке она молодая, и она безумно счастливая, ведь уже знает, что скоро ей сделает предложение тот, кого она любит, а через пару месяцев она сменит фамилию на его.
На этой фотографии его маленькая принцесса похожа на нежный цветок. Под мантией выпускников на ней надето красивое платье, а волосы аккуратно уложены. Она похожа на куколку – это тоже правда, но глаза… в ее глазах цвета янтаря на солнце горят его лучи. Огонь. Тот, кто хоть раз держал в руках своих хотя бы одну куклу, прекрасно знает, что таких глаз у них не бывает. Бывают голубые, зеленые, да даже карие – чем не вариант? Просто их объединяет одно: пустота. А пустота не горит пламенем. Никогда. Она может душить, как душит бескрайняя, ледяная тайга, но никак не наоборот.
– Ты слышала, что говорят о долгих браках, Айша?
– М? О чем ты?..
– Говорят, что люди теряют друг к другу интерес через много лет совместной жизни по разным причинам. Кто-то становится непривлекательным, кто-то замыкается на детях. Кто-то… не знаю, просто остывает? Но есть одна причина, как мне кажется, которая по итогу все их объединяет…
– Я все еще не очень понимаю, к чему ты клонишь, но хорошо, – холодный смешок срывается с ее губ, – Допустим, какая же?
– Люди теряют способность преподносить сюрпризы. Они… знаешь? Перестают удивлять.
Айша молчит. Ее взгляд тяжелеет, превращаясь из сверла в пулю на поражение. Валерий оборачивается, ловит ее отважно: глаза в глаза. Хмыкает и дергает плечами почти безразлично. С привкусом горячи на губах.
– Нам с тобой это не грозит никогда.
Прищурившись, Айша продолжает молчать, но метафорическая пуля пробивает совсем неметафорический лоб. Валерий вздыхает, облизывает горькие губы и в третий раз отворачивается от жены.
– Я найду ее, не переживай. А потом сделаю все, что должен сделать. Теперь, прошу, оставь меня. Твое общество утомляет.
Давление доходит до критической точки, чтобы почти сразу же схлопнуться и откатиться назад. Волнами.
Шелест ее шелка оседает в душе пеплом. Тихие шаги приносят облегчение. Закрытая дверь – разжимает тиски.
Валерий расслабляется, потом стягивает фотографию своей дочери со стола и откидывается на спинку кресла. Он проводит по ее лицу кончиками пальцев, ухмыляется криво и кивает:
– Надо было тебе все это закрутить, да, малышка? По-другому ты, разумеется, не могла…
Ясмина
Помыв после ужина посуду, я вытираю руки о полотенце, аккуратно вешаю его и оборачиваюсь. Гостиная идеально убрана, не осталось ничего, что позволило бы мне здесь задержаться – увы.
Время закончилось.
И да, я его вполне осознанно тянула. Мне сложно находиться рядом с ним, потому что страшно разрушать те завалы, которыми так успешно удавалось отгораживаться.
А я чувствую, что они разрушаются…
Пока у меня есть щит в виде невыполненного обещания, но он завтра будет отнят. Я знаю, что будет. Мои ребята будут здесь уже завтра и никак иначе. Что тогда? Я боюсь всех этих мыслей, взглядов. Боюсь до ужаса.
Я боюсь остаться с ними лицом к лицу…
Встряхнув головой, я поворачиваюсь к лестнице. Ее тени снова меня пугают, так как в них спрятано то, чего видеть мне совсем не хочется. Три года прятаться внутри принималось лучше, чем очередная возможность встретиться с тем, что я отталкиваю, лицом к лицу.
Но надо.
Я давно запретила себе бояться. Нет, я ничего не боюсь! Я не позволю себе больше этого – слишком большой счет по итогу. Платить его только тебе. Никто не придет и не спасет, я ведь не принцесса в башне. Сражаться с драконами нужно самостоятельно.
Вздыхаю, отбрасываю момент слабости, а потом решительно шагаю вперед. Ступенька. Вторая. Третья.
Потом четвертая, пятая и шестая.
Дойдя до конца, я закрываю специальную оградку-защиту для детей, за которую его тоже ненавижу. Это правильно. Само собой. Но меня раздражает и царапает изнутри, что Сабуров обезопасил и продумал абсолютно все: меня на части рвет от осознания его ответственности и, твою мать, того, насколько он хороший отец на самом деле!
Бросаю взгляд на детскую. Мне стыдно за такие мысли, ведь моя девочка заслуживает не просто хорошего – лучшего отца! Это все мой эгоизм. Это все мои страхи. Нужно как-то прекратить, но пока я не знаю, как это сделать…
Откинув волосы назад, вздыхаю и иду в комнату к малышке – очень хочу увидеть ее перед сном, – однако застываю рядом с распахнутой дверью спальни. Мой взгляд сам собой цепляет две фигуры, и когда я концентрируюсь на них полностью, уже не могу отвернуться.
На стенах и потолке пляшут розовые сердечки и звездочки от ее ночника, на стене горит небольшое бра. Теплый свет падает на их лица и делает эту картину еще теплее. Мурат бережно обнимает свернувшуюся калачиком на его груди Софи. На его животе лежит книжка сказок.
В этот момент мое сердце начинает чаще биться. Оно сжимается, прыгает, стискивая невидимой, но физически ощутимой рукой горло.
Слезы подступают.
Я мечтала об этом когда-то очень давно. Слишком давно, если говорить откровенно, словно в другой жизни – хотя почему словно, да?..я мечтала увидеть что-то подобное в абсолютно другой жизни, ведь ни в одной из подобных грез меня не рвало на части. Меня не растаскивало на части от ревности, обиды, ненависти и… гребаной любви, плавящей кости. Там я была просто счастлива без примесей и без оттенков, но в жизни…
Все так сложно в жизни складывается…
Прикрыв глаза, я тихо вздыхаю и захожу в комнату. Двигаюсь неслышно, боюсь потревожить их покой и что-то испортить. Для меня в подобных моментах очень много боли, но для Софи?..каждое мгновение будет стоить очень много. Потом. Когда-нибудь потом…
Присев на край постели, я ласково накрываю их тонким пледом, а потом забираю книгу с Мурата и кладу ее на пол. Взгляд упирается в пустоту. Я сижу так пару мгновений, но на самом деле борюсь со слезами – у меня тоже были такие моменты, правда. Я их все-все помню. Своего отца я любила безумно, и да, возможно, поступаю жестоко по отношению к Мурату, но он должен понять. Почему не понимает?..
– Ясмина? – звучит его тихий голос.
Я вздрагиваю и по наитию оборачиваюсь, но сразу отвожу глаза. Воздух в комнате становится холоднее.
– Ты… плачешь?
– Нет.
Отрезаю, вытираю щеки, а потом снимаю платье через голову и тянусь к пижаме. Он молчит. Мне бы хотелось, чтобы сделал что-то дурное, а не вел себя правильно. Хочу, чтобы он попытался унести Софи в ее комнату и снова обнажить собственную похоть – я приму, чтобы потом выстроить новые кирпичи в своей броне, которые он уже успел разрушить. Да, я потом его за это возненавижу! И так будет лучше. Лучше ненавидеть его, чем…
Тихо щелкает бра. Комната погружается в темноту, которую разрезают лишь розовые сердечки и звездочки, плавно скользящие вокруг. Мурат не двигается. Даже не пытается – сволочь… какая же ты все-таки тварь.
Я злюсь, но очень быстро остываю. На сегодня у меня закончились силы, но я знаю, что завтра они восполнятся снова.
Аккуратно забираюсь в постель и пристраиваюсь рядом с дочкой. Она сразу же вытягивается и раскидывается посередине кровати, умостив одну ручку на Мурата, а вторую на мне. Улыбаюсь, бережно проведя по ней кончиками пальцев, и вдруг с моих губ срывается еле слышно:
– Ты должен был понять, почему я хотела эти документы. Ты знаешь причину лучше всех остальных.
Молчит. Тишина давит, но одновременно релаксирует. Сердце стучит спокойно – возможно, я не хочу, чтобы он отвечал вовсе.
Мурат медленно переворачивается набок и подцепляет пальцем кудряшку, упавшую Софи на личико. Я поднимаю глаза. Между его бровей залегает глубокая морщинка, а когда он резко поднимает свои глаза на меня – я не тушуюсь. Отвечаю.
Его губ касается слабая улыбка, полная горечи.
– Я понимаю, но этого дать тебе не могу. Прости.
– Это просто бумаги.
– Не проси меня, Ясмина.
– Я…
– Софи – мое сокровище и моя душа. Я всегда буду защищать ее, чего бы мне это ни стоило. Даже от себя самого.
– Мой отец тоже, наверно, когда-то так думал, но… жизнь порой складывается в обход нашим собственным утверждениям. Даже если мы в них отчаянно верим.
Мурат поджимает губы и снова смотрит на Софи. А я жду – что ты ответишь? Пожалуйста… согласись. Согласись-согласись-согласись.
– Я тебе так и не сказал, – шепчет он тихо.
– Чего?
Его губы растягиваются в мягкой, теплой улыбке. Он поднимает на меня глаза – в них отражаются розовые сердца.
– Я не смог сказать тебе, как сильно я благодарен за нее. Ты подарила мне мир, Ясмина. И ты… потрясающая мать.
Мои щеки вспыхивают, а дыхание замирает. Против воли, против гордости, где никакие его слова не могут на меня влиять, они… тем не менее влияют. И сильно. Бьют под дых, словно я теряю опору…
– Мне нужны не твои комплименты, – шепчу хрипло.
Мурат ухмыляется и кивает.
– Знаю. Но то, чего ты просишь, я тебе дать не смогу. Это не обсуждается.
– Ну, конечно… я…
– Единственное, что смогу тебе пообещать: я никогда не отдам Софи кому-то вроде меня.
Слеза скатывается по щеке, падает на подушку. Я горько усмехаюсь и опускаю взгляд на свою девочку.
– Чего стоят твои обещания?
– Ты знаешь, чего они стоят на самом деле.
Вскидываю взгляд.
Мурат отвечает твердо. Проговаривает слова уверенно, и в нем сомнения нет ни на грамм.
Ни на грамм…
– Если будет нужно, я стану работать круглыми сутками. Если попаду в неприятности, найду любой выход, даже самый сумасшедший. Но я никогда – ты слышишь?.. – я никогда не расплачусь своей дочерью за достаток, связи или устойчивость своего бизнеса. Как расплатились мной.
По спине пробегают мелкие, жестокие мурашки, оставляющие за собой борозды. Мурат снова смотрит на дочь, и он теплеет. Бережно забрав себе ее ручку, он оставляет на пальчиках поцелуй и шепчет:
– Она будет счастлива. Чего бы мне ни стоило – она будет счастлива и свободна всю свою жизнь.
Однозначность – не про Сабурова. Его слова доходят до моего сердца порцией успокоительного, но при этом приносят боль. Я не знаю, насколько хватит первого эффекта, но знаю, что второе – навсегда. Что я успела себе придумать? Что «увидела» в его глазах? Бред.
Хотя я благодарна: жить в иллюзиях так же больно, как жить не в свободе. Хах! Да мы почти сокамерники с Муратом. Если так подумать…
«Велком бек из Зазеркалья, не-Алиса»
Ясмина
Одиночество бывает паршивой подругой, поэтому я прекрасно знаю это ощущение, когда голова еще ватная, а ты уже… горишь хуже, чем лесной пожар.
Обжигающая, приятная волна пробегает по моей коже. С опозданием понимаю, что с губ срывается тихий, скулящий стон. Я двигаю бедрами, находясь где-то между сном и реальностью, и все, как обычно… Мне часто снятся эротические сны – это правда. И правда в том, что одиночество порой действительно бывает той еще сукой и слабо тянет на подругу, но не до такой же степени…
Мысли на миг проясняются. Точнее, во всей этой какофонии я выделяю одну-единственную. Прочную.
Я сплю не одна.
Тут же распахиваю глаза и упираюсь ими в потолок. В первое мгновение даже пошевелиться страшно: что если он слышал? Что, если начнет спрашивать, а я соврать не смогу?! И он узнает?!
О боже! Боже-боже-боже!
Но потом… кое-что в этой отвратительной схеме, уверено приближающейся к полному моральному провалу, обрывается.
В мои бедра, зажатые в плотное кольцо рук, вспыхивают сильнее от оставленных на них отпечатках, и я, не думая больше ни мгновения, резко опускаю взгляд вниз. И застываю…
Меня встречает новый шторм в десять баллов.
По-хозяйски устроившись между широко разведенных ног, Мурат следит за каждым моим движением, срывая при этом мое дыхание со всех предохранителей. Его язык описывает вокруг клитора наглые, ленивые, а в следующее мгновение быстрые, слишком странные круги.
Мышцы внизу живота напрягаются еще сильнее. Я цепляюсь за шелковую простыню, сжимаю ее в кулаке, чтобы хоть как-то сохранить опору и не дать ему того, чего он хочет – полной капитуляции. Абсолютной победы. Власти – нет, не хочу давать ему власть…
– Какого хрена ты делаешь?! – выдыхаю еле слышно.
Он издает смешок, отстраняется нарочито медленно и выгибает брови.
– Как ответить на твой вопрос? Могу грязно, могу прямо.
Я пару раз хлопаю глазами. Что, блин?!
Мурат усмехается еще раз. От его горячего дыхания, направленного на самое острое нервное окончание в данных момент, заставляет вздрогнуть.
Улыбка становится гаже и слаще.
– Ясно-у. Окей, тогда выберу сам. Ты так сладко спала, и я не мог сдержаться. Захотелось напомнить себе твой вкус.
Морщусь моментально. Слава богу, пульсация тоже становится слабее: видимо, мой благоверный выбрал первый вариант. Благодарю покорно.
– Фу.
Сабуров смеется вполне себе искренне и отвлеченно, но стоит мне попытаться дернуться в сторону – тут же перехватывает бедра и резким рывком возвращает обратно.
Лямка моей майки спадает на плечо. Я глупо ойкаю, в голове рождается тысяча нецензурных выражений, но я не успеваю сказать ни одно: некоторые способны вернуть свои позиции моментально – и это его случай. Конечно, имея некий допинг в виде моих чувств за плечами, создающий вполне себе железобетонный пол под ногами, это не так и сложно, но все равно.
Мурат снова раздвигает половые губы пальцами, а потом резко захватывает клитор губами и начинает его активно посасывать: это именно то, что мне нравится. Больше всего.
Простреливает насквозь. Непроизвольно выгибаю спину и издаю громкий стон, который уже не спрячешь, как ни хватайся за губы, как ни кусай запястье – сделано. Волна адского жара нарастает по щелчку пальцев, и пусть она отдает горечью, а снова: ничего не попишешь – сделано.
Я чувствую давление его пальца. За ним добавляется второй. Огладив внутренние стенки влагалища, Мурат тут же выходит на тот-самый-темп, от которого мне сносит крышу, так что у меня снова не остается времени на сборы. Выгибаюсь, буквально кожей чувствуя, как сильно натягивается дурная стенка, отделяющая меня от очередного оргазма, который снова будет ощущаться горечью на кончике языка.
– Я тебя ненавижу, – шепчу еле слышно. С дурацким придыханием.
И слышу в ответ только короткий смешок, а потом снова усиление. Давление. И… ярчайшую вспышку.
Меня накрывает с головой. Сила равно силе взрыва всех бомб на каком-нибудь самом большом полигоне для испытания ядерного оружия: сносит все в радиусе в несколько десятков километров.
Обжигающий жар накрывает с головой, и я теряю ориентиры. Меня трясет, и мне, твою мать, мало! Поэтому вес его тела через мгновение ощущается таким правильным, таким… сука, нужным.
Ненавижу…
За то, что он мой криптонит. За то, что отбирает силы на сражения. За то, что может позволить себе делать все, что хочет: ненавижу.
Но мне мало.
Мурат целует меня страстно, пока я сжимаюсь изнутри. Чувствую, как руки мои сами стягивают с него штаны: от желания ощутить эту точку опоры внутри я схожу с ума. Он прикусывает меня в плечо, издав глухой стон, когда я направляю головку его члена в себя, но намеренно дразню – и себя, и его, – проведя ей по клитору и ниже. В отместку он сжимает грудь и оттягивает сосок в сторону, сдавив его между пальцев – я снова вздрагиваю.
Глаза закатываются, падаю на подушки.
– Вот черт… – срывается с губ.
Позорно и жалко, но вот как-то так. И почему так, да?..Почему нельзя было… просто?..
У меня нет ответа на этот вопрос, и сейчас тоже не то время, чтобы его искать. Мурат прижимает меня к постели за предплечья, а потом входит до самого основания (и своего, и моего) одним размашистым, широким движением.
– Блядь, – шипит мне в ухо, – Не сжимайся, я на пределе.
Ногти оставляют царапины на нежной коже. Но мне не больно. Его слова разжигают сильнее...черт, его слова, голос, его реакция на меня...какая же она, сука, вкусная! И мне совсем небольно. Пусть кусается и царапается, как дикий зверь, ведь, к сожалению, вся боль остается внутри, а снаружи мне слишком хорошо…
Почему все не может быть просто, да?..
* * *
– Нельзя было дать мне нормально проснуться?!
Конечно же, нельзя. Я знаю ответ на этот вопрос: Мурат всегда действует: а) как хочет; б) на опережение.
Но я спрашиваю. Зачем-то. Возможно, чтобы заполнить тишину? Ведь она слишком громко звенит в моих ушах – в ней на этот раз слишком много правды, которая мне не нужна.
Бросив на меня взгляд, Сабуров сразу же его уводит и тоже смотрит в потолок. Мы друг друга не касаемся.
– А ты чем-то недовольна?
– Да.
– Думал, четыре оргазма это как-то окупит. Ну прости, в следующий раз постараюсь доставить меньше.
Он садится, не замечая моего возмущенного взгляда себе в спину. Точнее, делая вид, будто бы он не видит – разумеется.
Трет лицо.
Я продолжаю молчать, ведь и сказать мне нечего. Глупо говорить о том, что следующего раза не будет; я так самой себе кажусь конченой идиоткой. Да и убегая от правды, лучше и чище не станешь: я по шею в нем потонула, и это неоспоримый факт. Сказать что-то еще? Тоже смысла не вижу. У нас общение не получается, слишком много обид, которые его на части кромсают – бред, бред, бред.
Отворачиваюсь.
Я чувствую, как воздух между нами снова звенит, но на этот раз дело не в сексе. Может быть, попытаться выяснить в чем?
Хах!
Мысленно отвешиваю себе ментальную пощечину. Ну да. Да-да-да. Опять же, по-го-во-ри-ть? То есть, словами? С ним? Ну да. Языком Сабуров управляется прекрасно, но лишь в одной плоскости – между моих ног. Остальное? Собственно, вы видели. Опять же, ничего хорошего.
Пока я веду мысленные баталии, он поднимается с постели и потягивается, потом тянется к телефону, но не берет его. Нажимает на кнопку сбоку, словно проверяет время. Хм…
– Куда-то спешишь?
Мурат криво ухмыляется, бросает на меня взгляд и выпрямляется:
– Вообще-то, и тебе надо. Через полчаса приедут твои ребятки.
Тут же вскакиваю, прижав простынь к груди:
– Что?!
Сабуров прищуривается.
– Думала, соврал?
Молчу. Нет смысла напоминать, что доверять ему у меня причин меньше, чем у мышки доверять коту: плавали, знаем. Хотя это и не требуется. Я вижу, как взгляд Мурата тяжелеет, и он эмоционально отстраняется. Переводит внимание на дверь в комнату, потом снова на меня и спокойно произносит, словно только что не срывал глотку, содрогаясь от своего оргазма.
– Я в душ первым, потом пойду будить Софи и посмотрю за ней, пока ты собираешься.
– Они приедут… сюда?
– Нет, оставлю их за воротами, – закатывает глаза, направляясь к шкафу, откуда достает свежее полотенце, – В доме только две гостевые спальни, так что решите сами, кто и как будет жить.
Не буду врать, будто бы я думала об этом вопросе, потому что это стало бы отвратительной ложью: не думала. Вообще, я даже не верила до конца, что он действительно привезет сюда моих людей. И что теперь?..
Черт, Катя станет смотреть на меня, как на идиотку… имея на то все основания. Как и Герман. Как и Луна. Все мои близкие в курсе моей истории: кто-то знал всегда, кто-то узнал со временем, а кто-то уже по факту. Это не имеет значения, просто суть в том, что они знают. И тут я. В его постели – вот это, конечно, удар по репутации, дружок…
Прижимаю простынь сильнее к груди. Мурат снова делает вид, будто бы этого не замечает, расправляя полотенце, и как бы невзначай добавляет:
– Можешь жить с Катей, кстати. Я буду у бабушки.
Неприятно. Укол иррациональной обиды вонзает шипы под кожу, но я молчу: она ведь и вправду иррациональная. Просто что-то глупое, наивное внутри меня. То, что по всем правилам и логике давно должно было умереть, но упрямо держится, как гребаный паразит на душе.
Я прищуриваюсь и вскидываю подбородок:
– Спасибо за разрешение, хозяин.
Мурат хмыкает. Думаю, он ничего не ответит, ведь и сам все прекрасно понимает. Лишь вскидывает отрешенный, холодный взгляд, кивает: сейчас уйдет.
Я рада этому. Мы наигрались и круто потрахались, но пора возвращаться обратно в реальный мир – невозможно восстановить то, что было не просто сожжено. Развеяно на молекулы по всей вселенной (слышала в каком-то героическом фильме эту высокопарную метафору, и она здесь, право слово, очень в тему).
Но этот мерзкий паразит ноет, кусает сильнее. Глупое и наивное хочет по-другому: оно хочет, чтобы этот ленивый кусок дерьма не характер свой показывал, а признал свою вину! Да, повинился! Банально? Плевать! Оно хочет, чтобы этот мудак сделал хоть что-то, чтобы поменять ситуацию, а не ставил свою гордость и свое «я» в который раз на пьедестал.
Ведь я этого заслуживаю… и мы – мы заслуживаем того, чтобы за нас боролся ты. Не только я одна, но и ты – хотя бы раз, сука, в жизни!
А он уходит.
Развернувшись на пятках, молча и спокойно, словно от него не отрывают кусок. Может, и не отрывают – скорее всего, и не отрывают.
Что ты себе придумала?
Щелчок накрывает с головой, как красное марево, которое притопило меня на днях, когда я била его по лицу не только за похищение – точнее, вообще не за него. А за все! Все, что он сделал со мной! И мне снова хочется драться… схватить лампу, запустить в него и бить-бить-бить! Просто на этот раз за то, чего он не сделал и никогда не сделает…
Я его ненавижу…
– Кстати, – вдруг раздается его голос, и я резко перевожу взгляд в дверной проем, где Сабуров застыл.
Смотрит на меня с насмешкой. Колючей такой. Злой. Его губы кривятся от ухмылки: я понимаю, что сейчас вновь будет неприятно.
Ты готова?
А кто тебя спрашивает? Погнали.
– Советую надеть закрытое платье, – он нарочито легко касается шеи и усмехается, – Оставил след, а вопросы ведь никому не нужны, так?
Меня от обиды и боли изнутри всю сжимает – Мурат хмыкает в последний раз и закрывает за собой дверь.
Кого я на самом деле ненавижу? Его? Или себя? За то, что все еще надеюсь тупым паразитом на то, чего никогда не будет? За то, что против воли придумываю то, чего на самом деле нет и никогда не будет? Допустить его чувства можно, окей. Возможно, они и есть – но что это? Явно не то, чего я так хочу.
Мурат Сабуров любит только себя и ценит исключительно собственную гордость – вот истинная константа. А я не стою того, чтобы ее ломать. Так что, моя золотая, добро пожаловать обратно в реальность. Велком бек из Зазеркалья, не Алиса.
Кривой смешок срывается с губ.
Притом во всех смыслах этого имени...во всех, даже в самых гадких и отвратительных.




























