Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)
Мурат делает еще резкий шаг навстречу.
– Если бы я врал, не пытался бы спасти твою задницу оттого, что тебя ждало уже через пару дней, будь твоя мать хотя бы на грамм расторопней! Но я, блядь, рвусь на жилы! А ты…
– А я должна тебе поверить дальше по схеме, так? – ухмыляюсь гадко, злобно, – Ну да. Разумеется. Так все и планировалось. Как план «Б»? Верно? Если тупая идиотка Яся выйдет из-под контроля, ты просто закинь ей в топку бред о любви. Она же такая. Она сожрет все, что ты ей скормишь, ведь она всегда так делала. Жалкая…
– Заткнись!
Выставляю ладонь и отрезаю:
– Нет, это ты заткнись! Хватит. Я тебе не цирковое зверье, которому достаточно выдать косточку, и он будет с радостью откатывать одну и ту же программу снова и снова, пока не сдохнет в лучах софитов. Слышать этот бред не желаю! Придумай что-нибудь новое!
Резко развернувшись, я ухожу. Точнее, бегу. Не хочу этого слышать, ведь вопреки всему, что говорю, в моих словах мало правды. Три слова отражаются в моей душе против воли, разума и логики. Я не могу с этим бороться, и я теряю над собой контроль, осознание чего так сильно пугает, что у меня, кажется, сейчас остановиться сердце.
Его «я тебя люблю» – самое страшное, что со мной случалось за всю мою жизнь, потому что самое желанное и самое смертоносное одновременно. Иногда одной любви недостаточно, даже если представить, что между нами она возможно. А порой даже если возможно, лучшее, что ты можешь для себя сделать – это бежать… и переломанной, избитой, раздавленной: бежать.
Ведь я знаю...никто не способен раздавить меня сильнее, чем даже призрачная вера в его слова, которая потом обернется...тотальным разрушением. Когда ты любишь, только твой человек способен по-настоящему тебя уничтожить...как единоличный владелец твоего сердца. Нежного и ранимого...оно ведь всегда такое. На него броню не нацепить и даже не притвориться, что она действительно существует...
Любящее сердце не умеет врать. Тем более тому, кого любит...
«Ночь»
Ясмина
Он за мной не пошел.
Маршрут до своей комнаты не терпит перестройки. Я не знаю, каким именно образом удалось его запомнить, но я добираюсь сама. Пожалуй, на чистом энтузиазме, громко хлопнув дверью, как маленькая девочка – ничего не могу с собой поделать. Падаю на кровать. Тело наливается свинцом: похоже, последние силы я действительно вложила в этот хлопок, и как же это невыносимо нелепо.
Вздохнув, отворачиваюсь от окна и смотрю на дверь. Я жду его? Ловлю себя на мысли, что… отнюдь. Это открытие заставляет меня слабо улыбнуться. Мурат не принц, и я, скорее всего, знала, что он не пойдет следом. Он никогда не ходил. Однако улыбаюсь я совсем не тому, что знаю его. Скорее, тому, что он… знает меня.
Готова ли я сейчас вести трогательные разговоры о чувствах? Мимо. Готова ли я вообще вести какие-то разговоры? Тоже мимо. Меня переполняют и душат эмоции. Я не хочу никого видеть – в голове слишком шумно. И так было всегда… у меня всегда такая реакция на слишком яркие события, словно они ломают какие-то цепи внутри меня, которые лучше никогда не трогать.
Я помню, что однажды после нашей ссоры он пошел за мной. Наверно, полагаясь на «необходимость» и принятые нормы поведения мужчины, но вышло скверно. По итогу меня накрыла истерика величиной в многоэтажку, и потом за нее было очень стыдно.
Мне всегда требовалось время, а ты знал, да?..
Я прикрываю глаза и прижимаю ладонь к груди. Сердце там колотится очень быстро, и меня из-за этого тоже немного колотит. Пчелиный рой в голове, который только немного потревожил, жужжит и жалит. Мысли путаются. Да-а-а… я вряд ли смогла бы найти весомые аргументы сейчас и потом возненавидела бы себя сильнее. Потому что такая позиция – слабая. Когда у тебя в башке осиное гнездо – это плохо сказывается на когнитивные способности, делая из тебя истеричную, всхлипывающую девчонку, которая нервно кусает губы и ломает себе пальцы. Нет, я не хочу такой быть. Раньше еще могла хотя бы немного позволить, а сейчас? Для меня это смерти подобно. Даже хуже – как провести целую вечность в аду под пытками собственного исполнения. Своими руками.
Я не замечаю, как проваливаюсь в густой, как сироп, сон. Но помню, что последний вопрос, который во мне зажегся, звучал так: откуда во мне эта странная реакция?..
Яся, очень много лет назад
Мои ручки безумно болят, но я прикусываю щеку изнутри, чтобы не заплакать. Нельзя. Это еще хуже, чем залезть на высокий табурет, чтобы достать конфеты: мама будет злиться только сильнее.
Она смотрит на меня пристально. В столовой тихо, где-то вдалеке громко тикают часы. Я их любила всегда. Мне было интересно: можно ли спрятаться внутри его огромного сердца, отварив деревянную дверку? Но я так и не смогла найти от нее ключик, чтобы проверить. А если бы смогла, время бы остановилось? Или стало бы моим? Я бы могла им управлять?..
Сказки говорят, что если кто-то кому-то отдает сердечко, то его владелец всегда-всегда будет тебя защищать. А значит, он сделает все ради тебя, так? И ты вечно будешь в безопасности, потому что сможешь управлять временем. Замедлять, когда все хорошо. Или ускорять, когда больно, как сейчас, чтобы побыстрее кончилось.
Локти выращивают. Тяжелая ваза с фруктами кренится вбок. Я прикусываю губу, пытаюсь выровнять тарелку, но… у меня не хватает сил.
Яблоко падает на пол.
Я пугливо вскидываю взгляд на маму. Ее взгляд… странный. Он тяжелый – хуже этой вазы. А еще напоминает мне поход в магазин. В мясной отдел. Там тоже очень преочень холодно.
– Мам?..
– Посмотри, что ты наделала, – звучит ее голос.
Он сухой. Похож на листья в моих книжках, которые я храню зачем-то. Они напоминают мне прогулку с папой, когда он внезапно забрал меня из садика и повез на горки. Мы много смеялись. А еще он купил мне вкусное мороженое, но это наш секрет – мама не разрешает мне есть много сладкого. Я должна быть леди, а леди не может не помещаться в платье правильного размера.
– Нарушать правила – всегда первая. А нести ответственность кто будет, м? Ясмина! Я с тобой разговариваю!
Мне больно.
Не рукам. В груди что-то обжигает и затапливает. Я не понимаю, почему она так злится. Точнее, понимаю. Мне надо было держать эту вазу ровно, чтобы доказать: я – леди. Я – достойная, а не какой-то там мусор из обслуги. Сегодня на приеме, куда мама привела меня, я доказала обратное. Уронила на пол целый поднос с красивыми кексами, к которым потянулась. Не попробовать! Ни за что! Так… чуть-чуть макнуть в крем пальчик и все. Клянусь всеми звездочками на небе!
Но моя неловкость…
Мама сказала, что мы будем тренировать собранность и конце… конце… концетасию. Я должна была доказать, что могу держать вазу с фруктами достаточно долго, чтобы она поверила. Но яблочко упало. Я снова не справилась.
К горлу подступают жалкие всхлипы. Меня затапливает с новой силой какое-то дикое желание… исчезнуть. Мне кажется, что я никогда и ни с чем не справлюсь, чтобы она не поручила. Я ее только огорчаю…
Руки падают вдоль тела безвольно. Яблоки катятся по столовой с глухими стуками. Слезы не получается больше сдерживать.
– Ма-ма-мамочка, прости! Я не-не не хотела! Правда! Я бу-буду стараться! Буду хор-рошей! Клянусь!
Вытирая кулачком глаза, я кажусь себе внезапно еще меньше, чем я есть. Словно все вещи вокруг так же внезапно наелись Растибулки, а про меня снова забыли…
Я чувствую себя одинокой. И такой крошечной…
– Какого черта здесь происходит?! – издали доносится злой голос отца.
Не вижу его. Тянусь только на тепло, на его шаги. Через мгновение попадаю в крепкие, теплые объятия.
– Успокойся, Валера. Ясмина наказана и…
– Ты совсем больная, Айша?! – шипит он, повисает тишина.
Я боюсь оторвать голову от его груди, потому что боюсь увидеть глаза своей матери. В его объятиях лучше. Здесь тепло и спокойно. Безопасно. Будто бы все-таки нашла ключик от дверцы и спряталась там, где меня никто не достанет…
Сейчас
Я медленно открываю глаза, но не отрываю головы от подушки. Она вся мокрая чуть ли не насквозь.
Мне часто снился этот сон. Точнее, я всегда думала, что это был сон. Родители так говорили, а хорошие девочки всегда верят своим родителям. Они рассказывали сказки про вредное влияние телевизора, откуда, собственно, по их заверениям я взяла такие мысли, в следствии переросшие в противные, жестокие кошмары. Но теперь…
Что-то очень сильно сомневаюсь в этом.
Головокружение у меня прошло. Я могла бы встать, но предпочла не подкидать этой спальни. Укутавшись в одеяло, весь день я смотрела в одну точку и много думала. О многом вспоминала.
Моя мать действительно была жестока, но, пожалуй, это всегда было… скрыто. Полагаю, после того случая (который, как мне кажется, все-таки имел место быть в реальности), отец что-то ей сказал. Он ее как-то сдержал, и она перестала проявлять жестокость откровенно. Но столько было всего за эти годы…
Черт, я как гребаная жертва Стокгольмского синдрома! Будто бы создала в своей голове безопасную ложь, за которую так просто было прятаться от реальности, где твоя мать – откровенный тиран с замашками психопата. А как иначе ее назвать?! Мне было не больше пяти, когда она заставила меня держать на весу эту проклятую вазу с фруктами! Пять лет! Запрещая просить, заставляя молчать. Проклиная слезы…
Она никогда не разрешала плакать. Я многого не помню и не уверена, что хочу это вытаскивать, но она всегда с мягкой улыбкой учила меня: а) не привязываться; б) никогда не плакать, так как слезы – это слабость. Слабой быть нельзя. Ни за что. Леди слабыми не бывают.
Аж тошнит…
Я прикрываю глаза и отодвигаю подальше от себя принесенный Мари обед. Слышала, как она кралась к моей постели. Я притворялась спящей, хотя до этого действительно спала. Меня то засасывало, то выплевывало в реальность весь день.
Дверь тихонько приоткрывается, заставляя меня вскинуть глаза. В комнате темно, но светлую, кучерявую макушку дочери я сразу узнаю.
Она убирает непослушные кудряшки за спину, перехватывает куклу поудобнее и, помедлив, заходит в комнату, аккуратно толкнув дверь назад.
Раздается тихий щелчок.
Мне сдавливает горло. Я всегда хотела быть идеальной матерью. Это было моей маниакальной идеей фикс. Теперь-то понимаю, откуда она взялась: все просто – у меня такого никогда не было, пусть я раньше этого не понимала совсем. И мне стыдно. Стыдно за то, что дочка переминается с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. Стыдно за то, что я ощущаю волны ее маленького, но такого взрослого не по годам волнения. Мне стыдно за то, что я, похоже, не справилась…
– Малыш, привет, – шепчу хрипло.
Софи вздрагивает от неожиданности, прижимая куклу к себе сильнее. Словно это ее щит – и тоже больно. Я не хочу, чтобы моя дочь нуждалась в щите рядом со мной.
Сажусь и слабо улыбаюсь:
– Ну ты чего там встала? Подойдешь? Я же не кусаюсь.
Помедлив, Софи подходит. Не спеша. А когда останавливается возле постели, ее глаза округляются. Через мгновение в них встают слезы…
– Эй-эй-эй… нет, не плачь! Пожалуйста!
Я тянусь к ней, но не успеваю дотронуться. Дочка налетает на постель, крепко схватившись за мои руки, и начинает реветь.
Понимаю, что за реакция. В туалет мне все-таки пришлось вставать, а там зеркало. А там… ну трындец, откровенно говоря. Одна часть лица у меня раздулась и посинела, словно мне вдарили по ней с кулака. Выглядит это жутко. Даже для меня, чего о ребенке говорить?
Я обнимаю дочь, прижимаюсь здоровой частью лица к голове и шепчу.
– Не плачь, пожалуйста. Умоляю. Хорошо? Я просто оступилась на ступеньках, Софи. Ударилась сильно.
– Тебе бо-больно?
– Нет, ты же пришла.
Софи отодвигается и заглядывает мне в лицо, а потом недовольно хмурит бровки, попутно вытирая макушкой куклы свой носик.
– Я бы раньше пришла, меня не пускали!
– И как ты обошла стражу? – улыбаюсь.
Дочка медлит, но через мгновение нерешительно отражает мою улыбку и шепчет, очаровательно сморщив носик.
– Я ниндзя! Пробралась.
Смеюсь. Она это умеет. Добиваться своей цели – можем, умеем, практикуем.
– Ну раз пробралась…
Подхватываю малышку на руки и затаскиваю на постель, а потом обнимаю ее и утыкаюсь в волосы. Они пахнут, как она. Раем.
– Можно я останусь с тобой?
– Да.
– Хорошо.
– Но тебя будут искать.
– Ну и пусть! Ты разрешила. Аты – моя мама! Ты только можешь мне приказывать!
Я усмехаюсь, но потом подступает горечь. Софи еще маленькая – очевидно, а мне так важно ей сказать…
Отодвигаюсь, заглядываю в глазки, убираю волосы назад и шепчу.
– Никогда не молчи, малыш, хорошо?
– М?
– Я буду всю жизнь тебе это говорить, обещаю. А сейчас… просто не молчи, если тебя что-то обидит. Не копи в себе. Даже если я буду той, кто тебя обижает. Особенно я…
Софи хмурится. Она ожидаемо не понимает:
– Не понимаю. Как ты меня можешь обидеть?
В груди становится теплее. Раз я слышу такое, то точно сделала все правильно… о своей маме я так не могла сказать, даже когда она перестала быть откровенно жестокой, а перешла в режим стелса.
– Я объясню тебе, когда ты станешь старше. Подробнее. Пока просто запомни мои слова, хорошо? Обещаешь?
Софи неуверенно кивает, а потом протягивает мне мизинчик с улыбкой. Я отвечаю и цепляюсь за него своим – так мы клянемся.
В коридоре раздаются быстрые шаги. Я усмехаюсь:
– Похоже, это за тобой.
Снова сморщив носик, Софи садится по-турецки и переводит взгляд на дверь. Она распахивается почти в эту же секунду, в последний момент, правда, резко снизив скорость. На пороге стоит запыхавшаяся Катя с диким выражением лица и всклокоченными волосами. Похоже, она в последний момент вспомнила, что в эту комнату поселили пострадавшую, и ее покой нужно как бы беречь.
Я издаю смешок и откидываюсь на подушки.
– Тебя обманула малышка, Катерина. Теряешь хватку?
Миг она все еще стоит, хлопая глазами, но еще через один шумно выдыхает и щелкает языком.
– Твоя дочь – хитрая лиса!
Усмехаюсь. Тем временем, явно кипя от злости, Катя подходит к окну, дергает штору, впуская в комнату яркий, дневной свет, а потом высовывается в окно и орет во всю глотку:
– Мари, я ее нашла! Тут она!
Мари ей что-то отвечает, но я не могу разобрать. Прикрыв глаза, жду, когда экзекуция светом закончится. Наконец-то Катя возвращается половину туловища обратно в комнату и закрывает тяжелую гардину, вернув мне спокойную, спасительную темноту. Голова еще немного побаливает.
– Ну?! – уперев руки в бока, Катя постукивает ножкой по полу и хмурится, – Это что за проделки такие, м?! София!
– Я к маме пришла!
– Мы же сказали тебе…
– Нет! – дочка насупилась, тоже сложа руки на груди.
Теперь смотрит на Катю маленьким волчонком. Кого-то мне вновь и вновь напоминая…
– Я пришла ксвоей маме! Я могу к ней приходить! Она – моя мама!
– Вы только посмотрите на нее… Маленькая засранка! Да ты…
– Ма-а-ам! – дочка внезапно повышает голос, резко обернувшись на меня, а потом выкидывает маленькую ручку с маленьким пальчиком, тыча им в Катю, – Она меня обижает!
Че-е-ерт… возможно, поторопилась я с такими предложениями от прилива внезапно нахлынувших эмоций, и, вполне вероятно, открыла ящик Пандоры.
Только в моем случае, Пандора набила его комичными ситуациями…
Ничего не могу с собой сделать. Это, (опять же), возможно, очередная ошибка, но не получается относиться серьезно: начинаю смеяться. Сначала тихо, потом все громче и громче, пока живот не заболел. Слезы не брызнули из глаз.
Катя все это время молчит. Софи невпопад отвечает, явно не понимая, что здесь происходит. Снова. Надеюсь, она не запомнит, потому что как рассказать ей я не знаю, но расскажу. Найду слова. Очень на это надеюсь, по крайней мере…
В коридоре снова звучат шаги, но на этот раз легкие. В комнату заходит Мари в нежно-голубом платье. На ее губах играет улыбка:
– Я так рада, что ты смеешься! – первое, что она говорит. И я ей верю.
Мне кажется, Мари вообще не способна на подлость. И боже… как же она напоминает мне меня саму… только другую версию, у которой в жизни все будет иначе.
Становится грустно.
Катя будто бы это улавливает (а может, восприняла мой смех, как приступ истерии… или сочла его первым признаком шизофрении), делает шаг к постели и обращается к Софи мягко:
– Малышка, как думаешь, может быть, стоит собрать маме красивый букет в саду у бабушки?
– Да?
– Ну да. Она так поправится быстрее, и ей будет очень приятно.
Софи оборачивается на меня, словно ища одобрения. Я киваю. Она явно хочет это сделать, чтобы хоть как-то помочь, и верит, что цветами действительно можно помочь. Это не так, конечно, но ее расстраивать снова мне совсем не хочется, поэтому… пусть идет.
– Мари с тобой сходит в сад, а я пока посижу с мамой. Не дам ей загрустить, – проговаривает Катя, помогая дочке спуститься с постели.
Мари не задает вопросов. И я молчу. Все мы, взрослые в этой комнате, понимаем, что Катя хочет поговорить с глазу на глаз. Ее явно что-то беспокоит, и чтобы сразу развеять любые тревоги, как только дверь за дочкой и Мари закрывается, я выдыхаю.
– Со мной все нормально.
Кивнув пару раз, Катя присаживается рядом на постель.
– Я верю.
– Правда.
– Я правда верю тебе, – мягко улыбается она.
Я отвожу глаза в сторону. Не хочу читать даже отголосок жалости из-за своего внешнего вида. А может быть, банально его стыжусь – или все вместе. Неважно.
Усмехаюсь.
– Страшно выглядит, да? – неопределенно крутанув пальчиком, изучаю детально рисунок на ковре.
Но ее вижу периферическим зрением. Катя кивает.
– О да…
– Знаешь, что произошло?
– А ты не помнишь?
– Все как в тумане.
– Ну… ты совершила глупость и решила погеройствовать.
Морщусь.
– Это я помню. Разговор в саду тоже. Что было после того, как он достал пистолет?
– Выстрел, – отвечает спокойно.
Меня злит: как можно спокойно об этом говорить?!
Я резко перевожу на нее взгляд. Катя издает смешок.
– Ох, не бесись. Он действительно выстрелил.
– И как я оказалась с фингалом?
– Сабуров силы не рассчитал.
– Что?..
Катя вздыхает, откидывается на нижнюю спинку кровати и складывает руки на груди. Улыбается – только улыбка-то фальшивая насквозь! Она – это щит. Прикрывает ее злость…
– Ты ринулась на его защиту. Буквально телом на амбразуру! Дура!
Я цыкаю, склонив голову вбок.
– Дальше.
Она прищуривается, но потом, видимо, понимает, что говорить на этот счет… ну, во-первых, бесполезно. Во-вторых, я просто не стану. Поэтому ведет плечами и продолжает уже без напора страстей.
– Мурат тебя оттолкнул, только, видимо, от испуга, не рассчитал силы. Ты запуталась в своих собственных ногах и рухнула башкой на камень.
Вскидываю брови.
– Эм…
– О да…
– Звучит совсем не по-геройски, а как-то убого.
– Ну… какова идея, таково и воплощение.
– За что заплачено…
– Так и нахуячено. Совершенно точно.
Я усмехаюсь. После повисает тишина.
Катя продолжает меня разглядывать, а я разглядываю ковер. Не верю, что собираюсь это сказать, однако… удержать в себе тоже не в состоянии.
Роняю еле слышно:
– Не могла поступить иначе. Если бы с ним что-то случилось…
– Знаешь, что я поняла за последние несколько дней?
– М?
– Что вы друг друга на сто процентов стоите.
Хмурюсь и перевожу взгляд на подругу. Настало время Кате насмехаться. Она кивком указывает в сторону окна, а потом вдруг… улыбается. Не гадко, как всегда бывало, если разговор заходил за Мурата. Потеплому.
Меня это настораживает.
– Что?
– Да так… знаешь, что делает твой придурок?
Я замираю.
– Он еще здесь?
– Еще здесь.
Она даже бровью не повела. Значит, знает, что он уезжает. Значит, он все-таки уедет… козел.
Я опускаю глаза на свои пальцы и без энтузиазма спрашиваю тихо:
– И что же он делает?
– Таскает одно и то же бревно с одного конца двора на другой.
Пару раз моргаю.
Что?!
– Что?!
Катя уже откровенно веселится, откинувшись плотнее на спинку кровати.
– Мы с Розой стараемся делать вид, будто бы этого не замечаем, но смех сдерживать с каждым разом все сложнее. Хорошо, что хоть он не обращает ни на что внимания. Только если на Софи, конечно…
– Зачем он таскает туда-сюда это бревно?
Губы подруги расползаются в странной улыбке. От нее у меня внутри все начинает дрожать. Словно она вызывает во мне… предвкушение?..
– Он таскает туда-сюда бревно, делает вид, словно сооружает бабушке клумбу.
– Какой-то бред, если честно…
– И я о том же! Потому что он действительно тупо делает вид, а сам все в окна твои таращится, как больной на всю голову маньяк.
Сердце пропускает удар. Я медленно перевожу взгляд на тяжелые шторы, облизываю пересохшие губы. Катя вдруг оказывается близко и шепчет:
– Складывается ощущение, что он безумно хочет сорваться сюда. К тебе. Но сдерживает себя из последних сил.
Я бросаю на нее взгляд. Она веселится еще сильнее, дернув плечами.
– Не кретин ли, м? Вот скажи. Это ваши брачные игры: все усложнять до состояния математической комы?
Непроизвольный смешок слетает с губ, но я сразу прикусываю нижнюю и замолкаю. Катя тоже молчит. Вряд ли она ждет, что я поделюсь откровенностями – я ими никогда не делилась даже с ней. Но ей явно нравится моя реакция.
– Сказал, что любит, – роняю еле слышное.
Снова неспециально. До конца не уверена, что в целом хотела это говорить, но вот сорвалось – что с этим делать, не знаю.
Катя хмыкает.
– Вынуждена признать… что, наверно, так и есть.
Я вскидываю брови.
– Серьезно? Ты его ненавидишь.
– Я его не ненавижу, просто считаю, что он тебя недостоин. Но едва ли кто-то будет.
– Почему?
– Потому что, – говорит, а потом добавляет тихо, – Когда Софи подрастет, поймешь…
Мне становится тепло. Я полюбила Катю с первого дня нашего знакомства, но не понимала до конца, почему? А теперь поняла. У меня не было нормальной матери, для которой я всегда буду лучше всех остальных. Просто так. Порой вопреки. А для нее – да.
Приятно…
– И ты, как я поняла, не веришь ему? – вздохнув, Катя снова откидывается на спинку кровати.
Я молчу. Она кивает.
– Понимаю. Возможно, и я бы не поверила. Но теперь…
– Слушай, меня пугают внезапные перемены в твоем настроении. Неужели, тебя было так просто убедить? Для этого нужно одно бревно и долгие, томные взгляды?
– Да гораздо меньше, если честно, – усмехается она весело, – Напомнить, сколько раз я прощала своего козла? А он вообще ни хрена ни разу так и не сделал, чтобы заслужить это прощение.
Прищуриваюсь.
Катя ловко пытается уйти от ответа, прозвучавшего между строк, но я ей не позволю.
– Ты что-то знаешь.
Помедлив, подруга вздыхает.
– Я знаю достаточно.
– Быстро сдалась.
– Нет смысла разыгрывать маски-шоу. Ты прочитала это по моим глазам, спорю на что угодно.
– Хм, и то верно. Ну и? Поделишься с группой?
Катя усмехается и жмет плечами.
– Он рассказал, что твоя мать собралась выдать тебя замуж за Ольховского, чтобы он перехватил управление компании на себя. Для галочки, само собой. Твоя мать собиралась управлять делом самостоятельно. Мурат пытался помешать, и этого мне было достаточно. Ольховский – последний человек, кого я соглашусь видеть рядом с тобой. Тем более против твоей воли.
Вскидываю брови.
Стоп…
Сразу же хмурюсь.
– Постой… ты знаешь моего гипотетического мужа?
Катя хмурится в ответ.
– В смысле? Ты тоже его знаешь.
– Что? Нет! Не знаю!
– Знаешь, Ясмина. Ты сама мне про него рассказывала, когда мы приезжали на один из приемов твоих родителей… эм… лет пять назад.
– Не… помню.
– Он там был, – поясняет она, – А ты все жалось в угол и до безумия выкручивала пальцы, уставившись в окно. Ждала Мурата. Я спросила, в чем дело? Ты кивнула в сторону этого борова с крысиными глазками и сказала, что тебе всегда в его обществе дико дискомфортно.
В этот момент меня озаряет вспышка света. Ну конечно! Разумеется! Память услужливо блеванула отвратительной, красной рожей одного из партнеров отца. Он мне никогда не нравился, и я его даже боялась. Смотрел этот козел на меня, как на кусок мяса. Аж до тошноты. И чем старше я становилась, тем чаще он приезжал. Только после помолвки прекратил вовсе…
Похоже… мой папа действительно пытался меня защитить?..
Сердце пропускает удар. Я опускаю глаза на свои пальцы, которые… ну да! Снова выкручиваю. Не нервно, но с оттенками ностальгии.
– Ясмина? Все в порядке?
– Да. Просто… столько всего надо переосмыслить.
– Например?
– Например… хм… отец пытался меня защитить. Как умел. Возможно, как мог себе позволить в тех обстоятельствах, в которых он оказался… это… – дыхание перехватывает, и я сжимаю горло, мотаю головой, – Сложно осознать быстро.
Катя поджимает губы и уводит взгляд.
– Понимаю.
– Ты точно не знаешь, что задумал Мурат?
– Нет, дорогая. Но… – она загадочно улыбается, – Думаю, он сам тебе расскажет.
– Ну да. Конечно.
– Посмотрим.
В этот момент двери спальни открываются. На пороге возникает Софи и Мари. Они несут охапку разнообразных цветов. Ярких и солнечных. А мне все равно грустно: я ожидала увидеть его.
На этот раз, точно.
Он дал мне достаточно времени, так что же не приходит?! Какого черта себе позволяет?! Уже ведь перебор!..
Катя издает смешок, встает с постели и подходит к Мари, чтобы забрать у нее вазу.
– Я налью воды.
Она уходит, а Софи возвращается к кровати и кивком головы просит Мари поднести цветы. Та тоже усмехается, но не ждет долгих уговоров. Подходит, кладет букет на покрывало, а дочка с гордостью заявляет:
– Это мы с папой подбирали цветы! Чтобы яркие-яркие были, как солнышко. И ты улыбалась…
Я улыбаюсь. И будто бы кожей чувствую взгляд через штору, которую по всем законам физики не могу почувствовать…
* * *
Это был очень хороший день. Точнее, он начался с того момента, как дверь моей комнаты отворилась, а внутрь прокралась дочка. С ней всегда становится все на свете лучше, и даже пасмурное небо будто бы светится изнутри.
Мы смотрели мультики и лежали в обнимку. Иногда шутили. Иногда смеялись. Катя тоже была с нами, а потом приперся и Сашка. Я поела и ни разу не погрузилась в тяжелые мысли – это была передышка, которая была мне очень нужна.
А потом все кончилось.
Софи начала засыпать, а я все чаще смотреть на часы. Время близится к ночи. Что это значит – знаю; хотя не знаю сути! До сих пор! Но знаю в теории.
Он уезжает. И это опасно.
Я начинаю кусать губу и не могу найти себе места. Пару раз сбиваю сон дочки, Катя и Сашка бросают взгляды. Они ничего не говорят, но порой и не нужно это. Все написано на лицах: они понимают природу моего состояния и беспокоятся. За последствия. Точнее, за то, что я устрою, когда сдерживать себя уже не смогу.
А я не смогу.
Очевидно, по-моему…
Интересно, он хотя бы зайдет?..
Мысль проносится в голове волчком, а потом я бросаю взгляд на тяжелую дверь. Закрытую.
Как вдруг она открывается.
Вздрагиваю, распахнув глаза шире. В комнату заходит сначала какой-то незнакомый мужик. Взрослый. Взгляд у него холодный и отчужденный. Суровый какой-то; неприятный. У него седые виски, высокий лоб и отсутствует волосы на макушке. Кто-то по приколу называет такую прическу «островок надежды». Мол, выпало уже достаточно, но я все еще надеюсь, что волосы снова отрастут, поэтому не бреюсь налысо, а ношу "остатки былой роскоши" как ордена. В память о прошлом.
Глупости…
Встряхиваю головой и хмурюсь. За мужиком следом проходит Мурат.
Мы встречаемся взглядами на миг, а потом он его сразу же отводит в сторону. Весь его вид буквально транслирует недовольство и злость, а черная одежда это подчеркивает. Он сейчас еще темнее, чем штормовые тучи, в которые так часто превращаются его глаза… особенно в последнее время.
Я прищуриваюсь.
– Вы кто?!
Мужчина мне не отвечает, зато смотрит на Мурата и что-то тихо говорит ему на их языке. Злюсь. Ни слова не понимаю, и он это знает! Намеренно отвечает тем же способом, сдобрив непонятную речь кривой ухмылкой.
Я цыкаю.
– Очень по-взрослому. Наказываешь меня?! Ну ты и...
Мурат одаривает меня холодным взглядом и снова отворачивается. Однако цедит сквозь зубы:
– Это врач. Он тебя осмотрит.
– Со мной все…
– Я сказал! – рычит, резко вперившись взглядом, – Он. Тебя. Осмотрит.
Точка.
Моя природная натура требует поставить запятую, но вид его немного остужает пыл. Сабуров действительно в бешенстве. Пожалуй, лучше всего пока его не трогать. Хотя бы посмотреть, что из этого выйдет. Интуиция подсказывает, в этой процессии ведь должен быть какой-то тайный смысл… или я вру себе?
Врач просит меня сесть. Я подчиняюсь. Он проверяет голову, кивает. Потом светит мне в глаза по очереди.
– Со зрачками все в порядке, – выносит вердикт.
Я выгибаю брови.
– А не должно быть?
Тишина.
Он аккуратно осматривает мое лицо, снова кивает. Спрашивает:
– Тошнит?
– От вас?
Вскидываю брови с ухмылкой. Дядя-доктор одаривает меня нечитаемым, холодным взглядом циничного хирурга, для которого люди – это машины, а не живые существа.
Неприятный тип.
Я складываю руки на груди, так как хочу от него закрыться. А так как еще я хочу, чтобы все побыстрее закончилось, бубню под нос:
– Почти нет.
– Замечательно. Температуру измерим.
Сует градусник. Я окончательно сдаюсь, принимаю его и засовываю под одежду. Минута ожидания длится почти бесконечность. Мурат все это время на меня не смотрит. На Софи. С нежной, но печальной улыбкой, от которой у меня вот-вот хлынут слезы.
Возможно, именно эта улыбка отбила у меня желание и дальше кусаться?
Наконец-то градусник пищит. Я его вынимаю, передаю доктору не глядя, а потом подаюсь вперед и шепчу:
– Мурат…
– Температуры нет, – перебивает доктор.
Сабуров переводит на него взгляд и вскидывает брови.
– Вердикт?
– Никаких физический нагрузок. Сотрясение есть, так что требуется покой. Но она может передвигаться.
– Передвигаться?.. – переспрашиваю я.
Мужчины меня не замечают. Мурат кивает.
– Я понял.
– Ее может тошнить, не пугайся. Это остатки травмы. Для серьезных последствий причин не вижу. На всякий случай выпишу рецепт на обезбол. От головы. Может болеть.
– Ясно.
Больше не говоря ни слова, врач покидает спальню. Мурат нет. Он стоит посередине и смотрит вбок, пока дверь не закрывается. После этого летит холодный приказ:
– Одевайся и спускайся. Жду тебя внизу.
– Зачем?
– За шкафом.
Козлина!
Я резко подаюсь вперед, из-за чего чуть не бужу Софи, но дочка у нас действительно спит слишком крепко, чтобы это почувствовать. Она переворачивается набок и подтягивает ладошки под ушко.
На миг Софи сглаживает острые углы, но как только я убеждаюсь, что она спит, тут же шиплю дикой коброй:
– Хочешь меня сослать?! Серьезно?!
Конечно, это почти предсказуемо. Он хочет сослать, так как тоже мне не доверяет. Наверно, знает, что я вряд ли высижу и трех часов в этом доме без него. Зная, что он отправился на встречу с опасностью – да ни в жизни! И хочет…
Мурат перебивает потом сознания одним колким взглядом.
– Не еби голову, Ясмина! Ты хотела со мной? Поехали. У тебя десять минут, а потом я сваливаю. Мне эта идея не нравится, так что ждать тебя до морковкина заговенья не стану.




























