Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)
«Предохранитель»
Ясмина
Я не спустилась вниз. У меня просто не было сил, а если честно, казалось, что ноги перестали двигаться – ватные.
Рустам ушел неслышно, что породило в голове еще больше мыслей о том, что он здесь, кажется, знает все потаенные тропы. Даже те, о которых сами хозяева фермы забыли напрочь – скорее всего, так и было. И оттого сделалось еще страшнее.
Я долго смотрела на Софи. Она, зажав губками большой пальчик, тихо его посасывала. Такая спокойная, такая красивая… совершенная. Мне стало страшно, что она вдруг услышит или почувствует всю какофонию мыслей в моей голове, поэтому я поспешила от нее скрыться.
Ото всех, если честно.
Забралась в постель, накрылась одеялом, уповая на глубокий и внезапный сон, но так бывает иногда… если ты слишком сильно устаешь, сон не идет ни в какую. Или в голове все-таки было слишком много мыслей?..
Пазлы продолжали складываться. Они отчаянно и неотвратимо вырисовывались в общую картину, которая мне не нравилась. Порой, так бывает… судя по всему. Жизнь слишком многогранна, а ситуации – это многоуровневый квест. Я научилась этому, когда сепарировалась от семьи и начала работать: всегда есть разный угол обзора, и твои суждения напрямую зависят от того, как именно ты смотришь. Поэтому так важно отстраниться и попытаться собрать картину целиком, только так ты сможешь правильно действовать.
Даже если это невероятно больно…
Мурат пришел почти сразу. Он не сказал ни слова. Сел на край кровати и аккуратно погладил меня по бедру, прошептал:
– Малыш, засыпай без меня, хорошо? Я должен помочь.
– Как Соломон? – хрипло спросила я.
Он тихо хмыкнул.
– Опять удрал.
– Удрал? То есть...он не...
– Нет. Но погибло много лошадей. Я должен…
– Помочь.
– Да.
Вздохнула. Мне стало немного легче дышать, ведь… ха-ха! И мать, и Рустам правы. Черт возьми! Они так правы…
Я люблю его. И любая боль моего любимого сердца… для меня – тысяча смертей в одном.
Откинув одеяло, я посмотрела в профиль Мурата. Он был весь в саже. От него пахло костром и… пожалуй, отчаянием и смертью.
Почему ты не сказал ничего о том, что я родом из той семьи, что когда-то приносило смерть и отчаяние очень многим людям? Хах, и до сих пор приносят… ты ведь это знаешь. Жалеешь? Что я здесь? И почему я здесь?..
Почему ты промолчал?
Но я не произнесла ни слова. Наверно, потому, что все решила уже тогда, и они снова не имели значения. Они могли сделать только больнее…
Я аккуратно коснулась его щеки и все-таки попыталась в последний раз:
– Может быть, ты мне все-таки расскажешь… что происходит?
Мурат на миг прикрыл глаза. Думаю, он готовился услышать этот вопрос, когда поднимался ко мне, и, может быть, даже хотел рассказать, но…
– Спи, Ясмина, – слабо улыбнулся он, перехватив мою руку и поцеловав костяшки, – Завтра будет сложный день.
Это действительно было так.
Утро не принесло облегчения, и мне стало казаться, что вокруг все словно знают: это моя вина. Даже если я не собирала и не поджигала фитиль, взрыв случался по моей вине. Тупо по факту существования.
Ферма стала зоной отчуждения.
То ли из-за внезапно вскрывшейся информации, то ли это действительно так, но мне стало казаться, словно люди меня избегают. Даже Роза. Она старалась не смотреть мне в глаза и долго не оставаться наедине.
Я опускалась на дно своих мыслей глубже. Пазлы охотнее складывались в целую картину, которая по-прежнему рвала нутро.
А теперь я сижу за столом и смотрю на пустой лист бумаги…
На кованый забор балкона с цокотом коготков опускается какая-то птичка. Я ни разу такой не видела: она желтая и очень красивая. Необычная.
И она смотрит на меня с осуждением, потому что не понимает…
Куда ей? Птичке-то?
Хмыкаю и оборачиваюсь на постель. Мурат спит. Между нами не было секса, о чем я… жалею. Мне бы хотелось в последний раз прикоснуться к нему, даже если я знаю, что все не по-настоящему. Плевать. Это как надышаться перед неизбежным погружением – так сладко…
Но он устал. Он не спал больше суток, и как только пришел, лег и обнял меня, провалился в глубокий сон.
Надеюсь, без сновидений.
Криво усмехнувшись своему дикому желанию даже сон его сберечь, я опускаю глаза на лист бумаги. Он большой и белый, но я знаю, что напишу всего пару строчек – ничего более, ничего настоящего. Все, что я хочу сказать на самом деле, унесу сегодня ночью с собой: это ни к чему. Да и как облечь мои чувства в слова? Чтобы не заставить ненароком его из чувства жалости снова собой рисковать? Даже если сейчас он рискует из-за денег и бизнеса…
Мурат – человек слова. Он ублюдок, козел, конечно, кто бы спорил? Его рот – помойка. Но! Он честный. И я знаю, что, несмотря ни на что, так как взял за меня ответственность, будет ее нести. В том числе. А это никому не нужно…
Быстрым, размашистым почерком оставляю скупые строки, складываю лист пополам и оставляю его стоять домиком на своей тумбочке, а потом опускаю на него глаза.
Нестерпимо хочется коснуться… но нет. Моя рука замирает, так и не дойдя до его щеки: как и прежде, я знаю лучше всех остальных, что порой касания могут быть губительны. А мне и без того многое придется пройти, чтобы «выпалить долг».
Подняв собранную заранее сумку, я выхожу из спальни и тихо прикрываю за собой дверь. Сердце рвется на части. Слезы текут градом, и я не могу их остановить, замерев напротив двери своей дочери.
Сегодня я старалась провести с ней как можно больше времени. Каждую секунду сохранить в памяти, сберечь, чтобы точно знать, ради чего я это делаю – однажды иметь возможность вернуться обратно…
Так важно знать, что ты можешь вернуться обратно…
Естественно, тащить дочь с собой я не стану. Нет. Она останется здесь, рядом с ним. Потому что я знаю: он ее защитит. Мне остается только надеяться, что не расскажет ей обо мне гадости… а даст возможность самой все объяснить, когда я вернусь.
– Я вернусь, – шепчу еле слышно, прижавшись лбом к дверному косяку, – Клянусь, малыш. Не взрослей слишком быстро. Я вернусь к тебе, как только смогу…
Мне не хватит сил открыть эту дверь, поэтому я даже не касаюсь ручки. Ведь, если честно, я не уверена, что смогу вернуться когда-нибудь…
Нужно увеличить шансы.
Делаю глубокий вдох, потом выдох.
Еще.
И в последний раз, перед тем как оторваться от дверного косяка и расправить плечи.
Вытираю слезы холодными пальцами.
Я вернусь. Клянусь. Я вернусь!
И именно поэтому на первый этаж спускается не размазня, а старая-добрая броня. Доспехи.
Мина.
Я прохожу мимо гостиной быстро, закинув сумку на плечо, но торможу перед дверьми. Резко. Почувствовав взгляд из темноты…
– Поджидаешь меня? – спрашиваю тихо, со смешком.
Герман медленно наклоняется вперед. Лунный свет отражается в его глазах, а на колени ловит блик его любимый пистолет. Черный и гладкий.
Я перевожу на него взгляд и вскидываю брови. По мне ударной волной бьет его злость:
– А ты куда-то собралась? – цедит сквозь зубы.
Мне ясна его реакция. Думаю, он сочтет ее глупой, если я ему позволю. Но я не позволю, ведь у меня есть четкий план.
– Это не побег.
– Да ты что? Складывается иное впечатление.
Я вздыхаю и спускаю сумку с плеча, а потом склоняю голову вбок. На мне все черное: кофта, джинсы и куртка. Мне нежарко. Я мерзну в душе…
– Мне все известно, Герман.
Он прищуривается, но молчит. То ли не знает, как реагировать, то ли не видит смысла: ждет дальнейших объяснений.
– Ты знал? – спрашиваю, чтобы подтвердить свои мысли.
Помедлив, Герман кивает коротко. Я усмехаюсь.
– Он рассказал?
– Для твоей защиты.
– Ясно.
– Я тебя не выпущу из дома.
– Это не тебе решать.
– Ясмина…
– Она угрожает ему и моей дочери, Герман.
– И он справится с этим. Или ты считаешь его ребенком неспособным?
– Дело не в этом.
– В чем тогда?
– У меня есть план.
– Где-то я уже это слышал…
– Сейчас дело по-другому складывается. Вопрос не в нем.
– Правильно. Вопрос в твоей матери. Ты не можешь быть объективна.
Его правда. Мать – это все. Бог в глазах ребенка. Но Боги могут быть жестокими, а порой человек от них и вовсе отворачивается.
– Не в приоритете.
– Это…
– Она угрожала моей дочери! – рычу и делаю шаг вперед.
Мой напор заставляет его совсем слегка дернуться, но шутки кончились.
– Никто и никогда не будет угрожать моему ребенку, – заявляю холодно, а потом складываю руки на груди и вскидываю подбородок, – Она зря все это затеяла. Она меня не знает. Совсем. Отец знал, но он мертв.
Герман еле заметно хмурится, я издаю смешок и киваю.
– Сама сказала. Моя мать его убила, и это заставляет меня думать, что ее слова – ни хрена не шутка. Так с чего бы мне не быть объективной, м? Когда вопрос встал настолько остро?
– Я…
– Она мне больше не мать. Она – угроза. И я ее, твою мать, устраню! Ведь я как раз прекрасно ее знаю, так что вполне себе догадываюсь о конечных целях.
– Но не знаешь наверняка?
– А ты?
Неопределенно ведет плечами: знает.
Я снова хмыкаю.
– Это ведь еще одно замужество. Так?
Герман никак не реагирует, но это ни к чему. Его пристальный взгляд дает мне все ответы…
Ясно.
Это горько. Быть в очередной раз способом оплатить свою вкусную жить. Овцой на убой! Но… я больше не Яся. Во мне не осталось наивности. Ни грамма.
– Ты знаешь кто?
– Некто по фамилии Ольховский.
Я хмурюсь, пытаясь вспомнить, но быстро понимаю – дело гиблое. Сейчас я не могу сопоставлять имена и фотографии в воображаемой картотеке внутри моей башки, но это и неважно.
Поднимаю сумку и киваю.
– Спасибо.
– Я не отпущу тебя, – хрипло шепчет он.
Я замираю. На миг. Бросаю на него взгляд и позволяю своим страхам обнажиться – но лишь на миг.
– Ты должен пообещать мне, что всегда будешь рядом с ней.
– Ясмина…
– Пообещай! Что ты не позволишь ничему плохому случиться. Только не она, Гер! Пожалуйста…
Он молчит, но не потому, что не хочет давать мне обещаний, а потому что… не может. Я давлю на больные мозоли, еле слышно добавляя:
– Ты лучше остальных знаешь, каково это… когда с твоей душой что-то плохое случается. Софи должна быть в безопасности, а я...я справлюсь сама.
Отводит взгляд в сторону. Я чувствую себя тварью, но это того стоит. Так нужно. Мне нужно. Услышать…
– Хорошо, – хрипло соглашается он.
Я выдыхаю с облегчением и киваю. Делаю шаг в сторону раздвижных дверей, а потом…
Не могу уйти.
– И с ним…
– Что?
– Позаботься о нем тоже. Убеди его не пытаться мне помочь. Он должен быть здесь, в безопасности.
– Сомневаюсь, что он меня послушает.
– Найди слова, – смотрю только перед собой, но потом прикрываю глаза. Голос ломает от слез, – Напомни ему, что Софи нужен хотя бы один родитель рядом. И… скажи, что он мне ничего не должен. Пусть заботится о ней, живет. Я попробую вернуться.
– Я…
– Просто пообещай. Мне нужно знать, что вы все будете в порядке, иначе я не смогу сделать то, что собираюсь сделать. А сделать это нужно правильно – другого пути нет.
– Я… я обещаю.
Два слова встают железобетонным ограждением вокруг моего сердца. Оно под защитой. Ничто меня теперь с пути не собьет.
Я киваю и не прощаюсь, открывая дверь и выходя на улицу.
В воздухе до сих пор стоит запах гари и смерти. А еще сегодня невероятно холодно. Или так просто кажется мне, потому что я изнутри превратилась в чистый лед?
Изнутри и снаружи…
Под ногами хрустит влажная от розы земля. Гранатовые деревья обнимают мою тень. Я оборачиваюсь, в последний раз взглянув на дом, и сразу нахожу глазами окна спальни.
Наверно, он будет в бешенстве, когда проснется утром и найдет мое дешевое письмо. Несколько скупых строчек, которые я могла себе позволить:
«Я все знаю. Мама со мной связалась и предложила выбор. Я приняла решение, но не смогу забрать с собой Софи. Она будет мне мешать, позаботься о ней»
Но он не почувствует той тонны боли, которую я испытываю каждую секунду, отдаляясь от дома.
Не почувствует…
Я хочу так думать. Проще так думать – именно так. Не вспоминать все взгляды, которые я ловила. Не вспоминать все то, что чувствовала. Так уйти будет проще; если уместно использовать это слово в данной ситуации, конечно же…
– Ты долго, – раздается голос Рустама.
Он выкатывается из-за ствола дерева, на которое упирается плечом. Ухмылка на лице – неотъемлемая часть его образа. Как и пистолет, который он покручивает в своих руках.
– Я уж боялся, что ты решила пойти сложным путем.
Это действительно так. Потому что первое, что я сделаю – это потребую у матери твою голову. Она согласится; у нее не останется выбора.
А ты сдохнешь. Сука, клянусь! Сдохнешь! Это первая часть моего плана – защитить свою семью можно только устранив тебя. Ведь ты не оставишь их в покое. Я вижу по глазам: не оставишь.
Улыбаюсь с сарказмом, но весьма натурально.
– Я и иду сложным путем.
Мне известно, что он не причитает мои мысли. Рустам на это неспособен в принципе, и замечательно. С матерью нужно быть аккуратней. Она тоже не должна узнать, что вторым номером в моем списке смертников станет она сама. Я не знаю, как жить после этого и остаться собой, но знаю, что за свою дочь пойду на что угодно. Цена велика, конечно: сохранность души. Но! Здесь не нужно быть гением, чтобы понимать: она действительно не тронет Сабурова и Софи, но лишь для того, чтобы вечно держать их в заложниках. Или как поводок. Для меня.
Нет, мне этот вариант не подходит.
Я собираюсь узнать все о ее планах, а потом воспользоваться моментом и вонзить ей в горло свой нож так глубоко, как только смогу. Ольховский… что-то до безумия знакомое. У меня от этой фамилии идут мурашки по спине, так что я уверена, что знаю его.
Пазл сложился, и я в целом сейчас с уверенностью могу сказать, что знаю и понимаю многое. Спорю на что угодно: мать изначально планировала отдать меня замуж за кого-то другого. Не за Сабурова. Ее отвращает мои чувства, она их считает непростительной роскошью – по глазам ясно. А отец?..он спас меня. В своей манере, само собой. Вот почему сделка с Муратом была такой дебильной. Настолько недальновидной и… странной. У него не было иного выбора, чтобы спасти меня, а значит, моя мать по-настоящему опасна.
Выведать планы и вонзить кинжал в горло, как только я пойму, насколько на самом деле это так.
Отец…
Мне снова становится горько. Я вспоминаю тот день, когда он привез меня в бордель, и думаю о том, как это, наверно, было сложно… сказать и сделать все то, что он сказал и сделал… чтобы защитить? Или я снова хочу увидеть то, что отчаянно желаю? Быть хотя бы кому-то важной…
– Не надо драматизировать, Яся. Все не так плохо, как тебе может показаться.
Ты прав. В одном точно: не надо драматизировать.
Я хмыкаю и спокойно жму плечами.
– Так и чего ждем-то? Веди.
Но Рустам не двигается. Он смотрит мне за спину с прищуром. На дом. Туда, где осталась моя семья, поэтому мне хочется закрыть их спиной. Пресечь! И титанических усилий стоит остаться на месте…
– Что сказала ему?
– М?
– Сабурову, – нервно облизав губы, Рустам опускает на меня глаза и делает шаг вперед, – Что ты ему сказала?
Почему ты нервничаешь?..
– Ничего.
– Как это «ничего»?
– Письмо оставила. Тебе пересказать его содержание?
– Хм, слушать о ваших любовных соплях? Спасибо. Хватило четыре года за глаза и за уши.
Я хмурюсь.
– Почему четыре?
Рустам дергает головой, перехватывая ручку пистолета плотнее.
– Что?
– Ты сказал четыре. Мы были женаты пять лет. Почему четыре?
Тишина.
Где-то вдали ухает сова – или нет. Я не зоолог. Но я неплохой психолог и вижу, что он нервничает сильнее, чем хочет показать, отчего злится только больше.
Хах… кажется, это неплохой шанс, правда? Эмоции в нашем деле – очень плохой советчик. Ты разве не знал, мой хороший?..
Хотя о чем это я. Разумеется, ты не знал. Рустам всегда был довольно-таки поверхностным человеком, неспособным добиваться ни поставленных целей, не выдерживать стрессовых ситуаций. Единственный момент, когда он чувствует себя на коне – зажимая маленькую девчонку, только что вышедшую замуж.
У меня для тебя новость, приятель. Ее больше не существует.
Какова вероятность, что от матери я узнаю правду? Положа руку на сердце, минимальна. Нет, она скажет мне правду, разумеется, но только ей решать, как именно эту правду дозировать. А этот хрен?..дозировать не сможет. Потому что я не позволю!
Готова.
В следующее мгновение он делает резкий шаг навстречу и рычит:
– Слушай, не еби мне мозг! Четыре, пять… мне насрать вообще! Шевели задницей!
Я приподнимаю брови.
– Все страньше да страньше.
– Чего?!
– Ничего, – спокойно отбиваю его истерику и киваю, – Так веди, в чем проблема? Ты же здесь… хах, начальник?
Ему не нравится моя реакция. Думаю, это так. А еще думаю, что, шарясь по моему лицу отчаянным взглядом, он пытается найти знакомую робость. Только не находит. Я смотрю на него спокойно, и пусть разница в росте обязывает считывать положения тел, как «сверху вниз», на самом деле – это он внизу. И Рустам это чувствует, пусть и отпирается.
А я смакую. Его злость и растерянность, которая отлично работает, если нужно забыть, как держать себя в руках: он забывает.
Я склоняю голову вбок и отвечаю спокойно.
– В чем проблема, Рустамчик? Забыл, как передвигать ноги?
– Ты дохуя умная, смотрю, – шипит он.
Делает еще один шаг вперед. Мы оказываемся на расстоянии в последний.
– Сокращаешь дистанцию, чтобы меня напугать? Не получится. Я знаю, что ты меня и пальцем не тронешь. Твоейхозяйке я нужна живая. Но, если тебе будет угодно, можешь еще пару мгновений поиграть в главного. Разрешаю.
Вижу, как сжимаются его желваки. Моя правда. Это действительно так. Важную сделку невозможно заключить без оплаты, а кому нужен хладный труп в качестве оброка? Правильно, только извращенцам.
Улыбаюсь.
Взгляд Рустама тяжелеет. Он делает это последний шаг, наклоняется и хрипло шепчет:
– Ты, дорогуша, не зарывайся. Да, убить тебя я не могу, но кто сказал, что мне запрещено тебя помять?
– Серьезно? – усмехаюсь, – Пугаешь меня дракой?
– Было бы неплохо пару раз дать тебе по морде, признаюсь честно, но твое личико тоже должно быть целым, – его горячее дыхание касается моей щеки, а ладонь ложится на талию, – А вот твоя сладкая задница – нет. Ты ведь понимаешь, м? Тебя выдают замуж, но все знают, что ты уже не девственница. Никто этого от тебя не ждет.
Он отстраняется и с триумфом смотрит мне в глаза. Я изображаю испуг пару мгновений, а потом скучающе цыкаю.
– Угроза изнасилование еще более банальна, дорогой. Убери руку с моей талии.
– Или что? – шепчет он, подцепив мой подбородок, – Правильно. Ничего. Я тебе не Сабуров и беречь тебя не стану. Поэтому создай тишину, иначе твоя задница серьезно пострадает. У меня член побольше, чем у него. Ровно как и у моих друзей, которые ждут нас в машине. Как тебе такая перспективка?
Прищуриваюсь, глядя ему в глаза. Он сам не понял, но дал мне еще пару пазов, которые, конечно, никак не относятся к делу, но… становится как-то легче. Осознавать, что ты на правильном пути – всегда легче в принципе…
Я не зря пошла на это. Не зря. Ради Софи – само собой, но ради него? Точно не зря.
Все это – херь. Его слова, сказанные в доме – пустота. Он умудрился проговориться дважды трижды в одном разговоре, но об этом я подумаю потом.
Улыбаюсь еще шире и даже издаю смешок.
– Какие потрясающие познания в анатомии моего мужа. Ты что ему завидуешь?
Бью, вообще-то, наугад, но чую всеми своими инстинктами – попала в точку. Рустам резко и сильно напрягается, его пальцы на моей талии костенеют, а взгляд покрывается огнем. Уронив кустистые брови на глаза, он чаще дышит.
Приоткрыв рот, я тихо протягиваю:
– Да неужели… серьезно? В этом причина твоих поступков? Тупая зависть?
– Закрой рот! – он дергает меня на месте, а потом резко морщится, – Если ты понятия не имеешь, кто твоя мать и на что она способна – не мои проблемы. Но, блядь, только психопат откажет Берсановым в помощи, поняла меня?!
– И кто же моя мать, если ты ее так боишься?
Его губы искажает кривая ухмылка.
– И тебе бы стоило.
– Пока как-то не получается. Все-таки я ее дочь, что она мне сделает?
– Ну ты тупая… – глухой смех разбивается между гранатовых деревьев и осыпается наземь, словно зернышки бордово-красного цвета.
Рустам плавно опускает руку и склоняет голову вбок. В его глазах играет триумф.
– Ты же реально в это веришь, так? Что тебе ничего не грозит, раз ты вышла из ее тела? У меня для тебя новости, красотка – это не так. Берсановы к своим детям всегда относились, как к способу получить желаемое, а не как к людям. Их воспитывали, как псов, и знаешь что? Твоя мать в том числе. Об Айлин ведь легенды ходят…
Айлин?..
– И какие же?
– Например… она убила своего первого мужа.
Я резко вскидываю брови. Первого мужа?..
Рустам складывает руки на груди и ухмыляется.
– Ты ведь не знала, что она была замужем, так?
Молчу. Но ему мое молчание заходит только сильнее – он его смакует, пока я позволяю это делать. Мне нужно прощупать почву, и порой можно поступиться гордостью.
– Конечно же, ты не знала… говорят, он допустил оплошность.
– Какую?
– Украл у Валида. Чертов смертник, хах! Наверно, полагал, будто бы раз породнился с ним через первенца – это что-то значит. Но это не значило нихера. Берсановы не прощают оскорблений, а это оскорбление. Поэтому твою мать спустили с цепи. Говорят, она убила всех, кто был в доме, и вышла вся в их крови. А еще говорят, что в том доме она оставила здравый рассудок, ведь… честно: Айлин – безумная сука. Наверное, это было жуткое зрелище… Почти, мать его, Кэрри Уайт.
Я веду плечами. Становится жутко, если честно, потому что я никогда не замечала у матери подобных наклонностей.
Или слишком хорошо затрамбовала их в своей памяти?..
Что-то ведь прорывается из недров моего сознания. Что-то не такое тупое, поверхностное, а глубокое. Что-то… что мне совсем не хочется помнить.
Обнимаю себя за плечи. Становится внезапно холоднее, а Рустам выгибает брови и хмыкает.
– Стало страшно? Замечательно. Если есть еще вопросы, я могу многое рассказать о том, что из себя представляет твоя блядская семейка, хочешь? Мне не жалко.
Уверена, это действительно так. Почему и откуда взялась такая ненависть – я без понятия, но… а почему бы не выяснить это прямо сейчас?
– Почему ты так меня ненавидишь?
Он замирает. Я снова чувствую, что нащупала его болевую точку, поэтому делаю шаг вперед и продолжаю давить, пристально следя за сменой его эмоций.
– С первой нашей встречи. И не отрицай! Это просто нелепо. Ты меня возненавидел раньше, чем я успела открыть свой рот. И ты никогда не упускал возможности меня поддеть. Намеки разные… ты часто это делал. Намекал на неверность Сабурова, насмехался над нашим браком, оскорблял меня. Завуалированно, но все же. И я хочу знать: почему?
– Да потому что меня тошнит от того, как вы все на него смотрите! – рычит он, сделав свой шаг навстречу, – Понятно?! Словно он – ебучий бог, а он, блядь, нихуя из себя не представляет!
Ожидаемо, однако. Только я чувствую что-то еще. Пару мгновений молчу, вглядываюсь по-прежнему, а потом шепчу еле слышно.
– Ну… конечно.
– Что?!
– Как давно ты знаешь, что моя мать – Берсанова?
– При чем здесь…
– Мою мать зовут – Айша, придурок, – рычу, нахмурив брови, – Для всего мира, разумеется, но не для тебя. Не правда ли?
– Она…
– Представилась тебе по-новому только сейчас? Хуйня. Ты говоришь так, словно всегда это знал, и я хочу получить ответ – как давно ты знаешь.
– Я…
– Говори!
Рустам резко рвется вперед, хватает меня за волосы и с силой дергает вниз, так, что у меня подгибаются колени.
Я еле успеваю проконтролировать свои локти, чтобы не применять прием. Нет. Нужно подождать – не сейчас.
– Не ори на меня, – рычит тихо, уперевшись носом в мой нос, – Никогда не смей так со мной разговаривать. Будто бы ты – наверху, это не так! Ты никогда и ни хрена не решала! Ты...сука, просто кусок мяса! Дырка для члена! Способ скрепить сделку и...
– Как давно ты знаешь? – повторяю вопрос шепотом, цепляясь за его футболку, – Спорю на что угодно, очень давно. В этом ведь все дело, да? Ты хотел оказаться на его месте…
Рустама словно обухом по голове прочесали. Он вздрагивает, словно я отвесила ему пощечину, а потом смурнеет больше, сжимая пальцами волосы сильнее.
– Ты себя в зеркало видела? На кой хуй мне нужна сушеная вобла?
– А дело не в моей внешности. Дело во власти. Судя по всему, имя моей матери – очевидно, настоящее, – все еще имеет вес. Здесь. Может быть, и за пределами этой земли. И ты бы хотел к нему прикоснуться. Ты бы хотел стать частью этой истории, чтобы почувствовать себя круче. Так?
Молчит.
Желваки сжимаются туже.
Я ухмыляюсь.
– Да… так. Но не вышло. Отец знал, что я люблю Мурата, и другие кандидаты в мужья ему были неинтересны, ведь он хотел, чтобы я была счастлива.
– И что? Ты счастлива? – звучит с сарказмом, но слишком уж слабым.
Меня даже не цепляет.
Потому что доходит неожиданно еще кое-что:
– И ты специально трепался своим языком, чтобы разозлить меня. Так? Чтобы я его возненавидела. Берсановы ведь не прощают оскорблений – это твои слова, и это твой расчет. Я должна была захотеть его смерти, ведь… ты ее хотел. Но не мог. Поэтому пытался заставить меня реагировать на свои прозрачные намеки, поселить в моей голове сомнения, а потом подтолкнуть к...выгодной тебе правде. Чтобы убить его моими руками. Ты ведь сам по себе слишком слабый и трусливый кусок дерьма!
Повисает пауза. Кажется, мир вовсе замер.
Я слышу, как отщелкивается предохранитель.
Возможно, кто-то решит, что я переборщила. Возможно, это так и есть. Но мне вдруг… если честно, становится так наплевать.
Со мной бывает…
Что-то вроде: видишь цель, не видишь препятствий. У меня сейчас так. В голове есть только один тезис: Берсановы не прощают обид. И я готова его использовать любыми доступными способами. Мне, сказать по правде, даже плевать, что со мной будет.
От адреналина глохну.
Есть только одна цель: защитить свою семью любым доступным способом, и если ради этого нужно будет подставиться по-крупному… что ж. Полагаю… мне плевать?
Возможно, я тоже безумная сука…
– Пиздец тебе, – срывается с его губ хриплое.
Хватка становится по-настоящему болезненной. Он резко дергает меня за волосы в сторону, противоположную от дома. Я спотыкаюсь об камень и почти лечу на землю, но голову снова ошпаривает. Рустам не дает свалиться, но это неджентльменская поддержка. Он тянет меня за волосы по тропинке, вонзаясь пальцами другой руки выше локтя. До искр перед глазами.
В какой-то момент я, ведомая инстинктами, пинаю его под колено, чтобы ослабить хватку. Он шипит от боли, а через мгновение щеку обжигает по-настоящему сильная, оглушающая пощечина.
Я валюсь на землю, ощущая привкус крови на кончике языка.
Фигура Рустама закрывает луну, склоняясь надо мной:
– Я найду, как объяснить твоей матери побои, уж поверь. Я всегда нахожу лазейки. Всегда! Или ты думаешь, что одна здесь такая умная?!
Если честно, я думаю не об этом. Реакция идет другая. Я снова цепляюсь за очередную вскользь брошенную правду: лазейки. Это действительно так. Рустам – самый изворотливый, гадкий человек из всех, кого мне приводилось встречать за всю свою жизнь. Именно поэтому я прекрасно понимаю, что он сюда непременно вернется. И именно поэтому я полностью отдаю себе отчет в том, что этот человек должен умереть.
Интересно, если я сделаю это сама – смогу найти машину?
Вот о чем я думаю на самом деле. Ну и еще, глядя на его широкие плечи, рассчитываю, насколько Мурат тогда был прав: одержу ли я победу в этой схватке? И если да, чего она мне будет стоить?..




























