Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 28 страниц)
«Игра началась»
Ясмина
Я стою у окна, обнимая себя за плечи, и вглядываюсь в темноту этой жаркой ночи. Они все были одинаковыми, но почему-то именно эта вдруг стала удушающей.
Страх холодным языком будто бы облизывает мне позвоночник. Я стараюсь не смотреть на рощу гранатовых деревьев, словно если не смотреть туда, то все чудовища, которые прячутся в тенях, исчезнут.
Это бред, конечно же.
Они не исчезнут, и правило «если ты не видишь, то тебя тоже не видят» никогда на самом деле не работало. Бездна не смотрит на тебя в ответ, рискни ты в нее всмотреться. Тот, кто это сказал, любит выражаться красиво и высокопарно, а, как известно, красивые и высокопарные речи редко имеют что-то общее с действительностью. Она такова: бездна смотрит на всех, кто дышит, потому что может. И монстры видят все, до чего им хочется дотянуться. Ты не можешь спрятаться от гнили, притворившись ветошью. Так это не работает; теперь я это точно знаю.
Однако...
Мне бы следовало себя одернуть, но… сейчас я позволяю себе эту слабость. Она на вкус, как прошлое мое: немного розового цвета и очень много сахарной ваты. А еще легкость и одновременно густой и липкий обман, которым вдруг будто бы обмазано все тело, как в меде или клее на ловушке для мух.
Разница лишь в том, что я делаю это сознательно. Полагаю.
Хмыкнув, разминаю шею, но взгляда от тропинки не отрываю. Я жду его, как и сказала. Я храню его безопасность. Если вдруг из тени все-таки кто-то выступит и сделает что-то плохое, у меня будет возможность сорваться с места и ринуться на помощь. Остаться внизу не позволил Герман. Он странно быстро принял позицию Сабурова и препроводил на второй этаж, а сейчас караулит вход, как Цербер.
Это заставляет задуматься… я пока точно не уверена о чем, но уже зацепилась за что-то внутри. Пусть будет интуиция: в этом согласии было слишком много чего-то незримого, чтобы я просто так отпустила ситуацию.
Мысленно ставлю галочку на задворках сознания. Нет, не докопаться – рано. Сначала нужно понаблюдать и собрать чуть больше сведений, а уже потом идти в наступление. Мужчины – потрясающие создания. Они врут виртуозно, а если дать им время? Пиши пропало в целом что-то из них вытащить. Сомнений в том, что я получу в ответ на свою сомнительную претензию вранье, у меня нет; доказательств слишком мало, что еще мне ответят? Если я сама не знаю, что и по какому адресу в целом-то предъявлять?
Не-е-ет. Это глупая Ясенька, живущая в медовой ловушке изо лжи с розовыми очками на своих милых глазках могла бы так поступить. Ринуться выяснять ситуацию, не поимев ровно никакого оружия, тем более аргументов. Какие там аргументы? Хах, просто смешно. Она жила эмоциями и гнала на всех парах, отчаянно и искренне веря в то, что раз ее сущности претит вранье и увертки, то так работает и со всеми остальными. Полагаю, так в моем случае работал юношеский максимализм, а может быть, просто наивность, глупость и тот факт, что я росла в красивом замке за высокими стенами – без понятия.
Но я уже давно не та девочка.
Я предпочту занять выжидающую позицию и давить потихоньку, чем так. Тем более, если есть время остудить голову – а оно у меня есть даже в этой жаре.
Встрепенувшись, подаюсь к окну ближе, когда замечаю высокую фигуру Мурата. В том, что это именно он идет, сомнений у меня нет. Я его из тысячи узнаю издалека, в профиль и анфас – любым.
Он о чем-то говорит с Германом, который тоже выходит из дома, все еще держа в руках пистолет. Они о чем-то говорят. Коротко. А потом Мурат вскидывает глаза и сразу же находит ими меня.
На его губах отражается подобие слабой улыбки.
Он явно устал. Я это чувствую и понимаю, поэтому решаю ответить своей улыбкой, хотя в действительности мне больше всего на свете хочется показать ему средний палец и наорать. Нет. Нельзя. Есть еще кое-что, что я узнала о мужиках: если они устали, ими проще манипулировать.
Попробовать все-таки стоит.
Мне это не очень нравится, но я отворачиваюсь от окна и смотрю на дверь, уже слыша тяжелые шаги по лестнице.
Нет, мне не хочется использовать на нем свои приемчики джедаев, которыми я вдоволь обросла за три года. Кажется, словно я поступаю нечестно. Без понятия, откуда взялась этот дурацкий глас совести, а главное, почему именно сейчас? Раньше меня ничего не смущало. Мужчины были лишь средством достижения цели, а он…
Ну, конечно.
Горько хмыкаю и опускаю глаза, разглядывая ровное дерево под своими ногами.
Разумеется.
Он.
Вот и вся причина. Я дурю рядом с ним, я позволяю себе быть слабой, я забываюсь – потому что это он. Мое сердце по-другому просто не может…
Дверь открывается, и Мурат заходит в темную спальню. Медлит. Разглядывает меня пару мгновений, а потом отрезает нас от всего мира. Комната сдавливается будто бы, а воздух начинает тяжелеть. Или все дело снова в моем глупом сердце?..
Я тоже чувствую усталость. Она опускается на плечи внезапно, словно все остальные пружины, которые ее сдерживали, тут же разрушились. Стоило ему оказаться поблизости. В безопасности.
Он делает шаг ко мне и тихо, с улыбкой шепчет:
– Ты действительно меня ждала, – это не вопрос.
Глупо о таком спрашивать. Это ведь очевидно: я даже не разделась. Кажется, даже не пошевелилась, как встала у того окна. Так и стояла, пока он не пришел…
Дура, че.
Горько усмехаюсь сама с себя, а потом все-таки смотрю ему в глаза и киваю.
– Я же обещала.
Мурат снова останавливается. Его выражения лица отражает миллион эмоций сразу, и я, к своему стыду, все их читаю так, словно кто-то написал сноску прямо на его лице.
Он рад и благодарен, но вместе с тем безумно опечален тем, что здесь сейчас происходит. А еще он устал – и я устала. Не оттого, что весь этот день – целый, огромный спектр впечатлений. Не от насыщенности программы. Не от недостатка сна. Даже не от секса на берегу озера под звуки бьющейся воды водопада где-то там, где, возможно, весьма редко ступает нога человека.
Нет.
Он устал от игр, и я это кожей чувствую. Так… может быть, они вовсе не нужны?
– Нечего бояться, – звучит его глухой шепот, – Внизу никого нет.
– Сейчас?
– Что?
– Сейчас никого нет, но явно кто-то может появиться, Сабуров.
Я делаю шаг ему навстречу и шепчу. С надеждой. Может быть, хотя бы что-то можно сделать, как нормальные люди? Если мы уже на пределе нашей неадекватности, то, быть может, хотя бы сейчас оба сдадимся? Этой ночью? Как известно, ночь – лучшее время для откровений. В темноте лучше получается притворяться, словно все это сон, и ничего не было.
– Я не дура, Мурат. Скажи мне честно. Во что ты вляпался?.. – голос звучит глухо.
Я действительно надеюсь. Мне этого хочется – а когда чего-то очень сильно хочется, ты всегда надеешься на лучший исход. Даже если вся твоя хваленая логика орет в рупор, что ничего хорошего из внезапного желания выйти на откровения, не будет.
Если что, она действительно орет. В моей голове сейчас почти стадион, на котором скандируют тысяча болельщиков всего один лозунг: ты совершаешь ошибку.
Я ее совершаю. Пожалуй, снова сознательно. Или ведусь на сладкие речи Розы? Когда я была искренней и слабой, мне получалось забрать больше. Это тоже звучит достаточно логично, если посмотреть на все, что происходило между нами, стоило мне на самом деле начать давить на это, а не на силу.
Но…
Достаточно ли этого давления сейчас?..
Ответ я уже знаю. И от него нестерпимо горько…
Мурат слабо улыбается, делает свой шаг, и мы оказываемся близко. Он убирает волосы мне за ухо и слабо улыбается:
– Не пытайся, Ясмина. Это мои проблемы, а не твои.
– Но я могу помочь! – со злостью дергаюсь и хмурюсь, – Ты это понимаешь?! Я могу тебе помочь! И…
– Мне не нужна твоя помощь.
Он отрезает жестко, а когда я снова открываю рот, перебивает. Но уже мягко, устало.
– Пойдем спать, малыш. День был долгим.
Не спрашивая моего разрешения, Мурат ведет меня к постели. Он сам снимает с меня платье, делая вид, будто бы не замечает моего тяжелого взгляда. Сам раздевается. Мы ложимся. Когда я отворачиваюсь, он усмехается и через мгновение притягивает к себе и зарывается носом в волосы.
Тишина.
Она снова тяжелая и густая. Напряженная. Острая. Я отсчитываю секунды до того, как он заснет, или просто смотрю в одну точку. Неудовлетворение от несостоявшегося разговора душит и встает комом в горле. Меня начинает подташнивать.
– Пусти, ты на меня давишь, – ворчу тихо, но Мурат не отпускает.
Он тянет меня еще ближе и для верности наваливается сверху, закинув мне на бедро свою ногу.
Я громко цыкаю и закатываю глаза.
– Это уже ни в какие ворота, знаешь ли! Я тебе не подушка!
– Ох, я знаю. Ты мягче. И пахнешь вкусно, а еще…
– Ты серьезно рассчитываешь, что я стану поддерживать твои тупые шутки сейчас?! Серьезно?!
Мгновение. И он вздыхает, а потом перекатывается и ложится на спину. Когда я поворачиваюсь, Сабуров смотрит в потолок. Спорю на что угодно, он безумно хочет спать, но тоже не сможет заснуть сейчас.
– Ты испугалась...
– Естественно я испугалась! – перебиваю резко и громко, Мурат переводит на меня взгляд и выгибает брови. Я его пародирую, расширив глаза, а потом шиплю, – Даже отрицать этого не собираюсь! Да, я испугалась! И твое поведение после дает мне право думать, что я боюсь не зря!
Повисает тишина. Он злится, из-за чего она становится обжигающей, но я не отступаю. Кончилось то время, когда буду, но...нужно быть мягче. Да-да.
Мяг-кость.
Точно.
Уперевшись локтями в кровать, я хмурюсь и двигаюсь ближе к нему, убрав волосы за уши.
– Мурат…
– Не проси, – его голос становится тверже и тише, появляется хрипотца, – Об этом – ни слова. Что угодно, но не это.
– Почему?
Пробившийся лучик лунного света освещает комнату, и я вижу, как на его щеках сжимаются желваки. Взгляд – острый, полный… какого-то больно сожаления и боли? С чего вдруг?
Нет, дело точно не в мужском эго, которое будет раздавлено, если он обратится за помощью к женщине. Нет-нет-нет, и еще раз нет.
Дело в чем-то другом… но в чем?
Я задумчиво касаюсь его лица и веду пальчиком по линии челюсти, а потом вдруг вскидываю взгляд и шепчу:
– Дело во мне.
Тоже не вопрос. Потому что об этом вдруг становится просто глупо спрашивать: все очевидно. Дело, конечно же, во мне. Но…
Мурат молчит. Он не отрицает, но и не подтверждает. Лишь слегка ведет головой, давая понять: не ходи туда. Это территория икс. Она под запретом.
Только поздно уже.
Я хмурюсь сильнее и двигаюсь ближе.
– Не понимаю. Мои дела тебя не касаются, и у меня нет врагов. Это…
– Замолчи.
– Нифига! – выпаливаю с возмущением, – Твои проблемы касаются меня. В чем дело? Это отец, да?! Что он…
– Ясмина!
Мурат повышает голос, а мне вдруг так обидно становится…
Я поджимаю губы и отворачиваюсь, снова набок. Снова смотрю в одну точку и изо всех сил стараюсь не зарыдать – твоюмать, твоюмать, твоюмать! Не смей! Откуда эта тупая сентиментальность взялась вообще?!
Слабачка…
Рядом с тобой я такая слабая, что самой от себя тошно, блядь!..
Сабуров вздыхает. Он тянется ко мне, и если в первое мгновение не решается дотронуться, то дальше его рука всё-таки ложится на меня сверху. Обнимает.
И слезы тут же скатываются с глаз, словно тело и эмоции получили какой-то условный сигнал: сейчас можно.
Сука!
– Не плачь, малыш, – шепчет на ухо тихо, – Осталось потерпеть недолго. Я почти нащупал ниточку. Скоро все кончится…
– Почему ты не рассказываешь, в чем дело?! – всхлипываю совершенно по-дурацки, зло стирая непрошеные сопли с лица, – Я не ребенок! И я знаю, что мой папаша – кусок дерьма! У тебя вряд ли получится чем-то меня удивить! Это!..
– Я не могу, родная.
Его голос звучит еще тише. От него у меня еще больше мурашек и какой-то атомный взрыв внутри происходит. Что-то невероятно большое и теплое прорывается сквозь плотину и затапливает…
Мне нечем дышать…
Мурат оставляет поцелуй на щеке и, подтянув ближе к себе, снова утыкается мне в волосы. Но я слышу его тихий голос:
– Ты уже помогаешь, Ясмина. Ты допускаешь к себе, и большего от тебя не нужно. С остальным я разберусь сам.
– Почему?..
Что-то подсказывает мне не задавать этот вопрос. Он слишком провокационный, а я уже получила обещание, что если еще раз посмею вбросить нечто подобное, он ответит. И я услышу. И станет только хуже…
Просто не могу молчать.
Рядом с ним я чертовски слабая, а слабые девочки не хотят ничего решать и ни с чем справляться. Они хотят на ручки, чтобы их обняли и все за них решили. Так со мной было всю мою жизнь. Прошлую жизнь. Сначала я забиралась на ручки к отцу, а потом к мужу, и они оба все за меня решали, жалели и слушали, даже если не было интересно. А потом вскрылась уродливая правда моей реальности, и я под ветрами Северной столицы, на Неве поклялась, что больше никогда не допущу подобного в своей жизни. Я хотела все сама, и я была сама – но то ли слишком долго, то ли недостаточно хотела, то ли… когда я вижу его глаза, в которых читаю то, что логика и гордость читать не хочет, все резко меняется.
Не знаю.
Может быть, все дело все вообще гораздо проще и прозаичней: люди не меняются. Мы можем изменить свои привычки, какие-то черты подстроить под обстоятельства, но стать кем-то другим? Никогда.
А кто я? Похоже, маленькая принцесса. Вдруг это моя суть?..
– Боишься, что я не справлюсь с правдой? – всхлипываю снова, – Что я на это неспособна? Маленькая принцесса…
– Ты уже давно не маленькая, Ясмина. И ты никогда не была принцессой. По крайней мере, для меня.
– Тогда какого хера ты держишь меня за нее?! До сих пор! Я…
Мурат перебивает меня внезапно окрепшими, сильными объятиями. Его дыхание огненной Сахарой проходится по коже, а я замираю. Вслушиваюсь, как сильно бьется его сердце, и… как рвутся оковы.
Он произносит хрипло:
– Я не говорю тебе не из-за того, что якобы считаю, будто бы ты не справишься с правдой, малыш. Я не говорю… потому что однажды уже не защитил тебя от правды, а вбросил в нее жестко. Грубо. И… незаслуженно.
По нутру прокатывается волна боли. Я от нее непроизвольно сжимаюсь, вспоминая, как холоден он был тогда… в своем кабинете.
Даже не смотрел на меня, будто бы я – всего лишь мошка под его итальянскими туфлями.
Жмурюсь.
Но слезы высыхают. Гордость не позволяет мне, а может быть, на каждую ситуацию у нас вырабатывается определенное количество соплей: ни больше, ни меньше.
Мурат шумно выдыхает, а потом оставляет нежный поцелуй на плече и шепчет. Мягче, но с куда большей тяжестью в голосе.
– Я не видел другого выхода, но…
– Не нужно, – отсекаю тихо, твердо, а потом издаю горький смешок, – Это не имеет значения. Правда – это правда. Как в нее не вбрасывай.
– Ясмина…
Я переворачиваюсь и сталкиваюсь с ним взглядами. Прищуриваюсь. И вскидываю подбородок, чеканя каждое слово:
– Ты все равно не сможешь скрывать всю жизнь. Как только я попаду домой, сделаю целью своей жизни узнать то, что ты пытаешься от меня спрятать. Понятно изъясняюсь?
Если честно, ожидаю очередную войну хотя бы в словесной плоскости, но… Сабуров внезапно усмехается, кладет руку мне на бедро по-хозяйски и кивает.
– Ты всегда можешь попробовать. Я не против. Но ты ничего не узнаешь, потому что, если потребуется, я все отдам, лишь бы тебя защитить. Я понятно изъясняюсь?
Щеки вспыхивают.
Он снова переходит границу дозволенного, и он знает, что совершает. А я… похоже, тоже знала, на что иду, задав очередной вопрос, на который получила правдивый ответ.
– Просто нелепо, – шепчу растерянно, но не отводя от него глаз.
Господи, как бы мне хотелось вскрыть твою черепную коробку и понять, что в ней происходит…
– Я знаю, что мой отец из себя представляет. Это…
– Мне плевать. Проси о чем хочешь, но только не о правде.
– Правду невозможно скрыть.
– Всегда можно попытаться это сделать, – его пальцы впиваются мне в кожу, а потом он рывком дергает на себя и опаляет горячим дыханием мое лицо. Усмехается, упираясь в живот внушительной эрекцией, – Один раз правда тебя уже убивала, и я не собираюсь допускать того же снова. Не в этот раз, когда…
Он осекается.
Я хмурюсь, уперевшись ладонями ему в грудь.
– Когда?..
Издав смешок, Мурат ослабляет хватку и прикрывает глаза. Вздыхает. Чуть отодвигается и мотает головой:
– Не вынуждай меня говорить то, чего ты все еще не хочешь знать, – он резко раскрывает глаза, и мне кажется, что они светятся в темноте, – Это последнее, китайское предупреждение, Ясмина. Слышишь? Пос-лед-нее. На этот раз я серьезно. Учти, что моя выдержка тоже не железная.
Я слышу.
Я знаю.
Я учитываю.
Возможно, чувствую в этом предостережении подвох: желание спровоцировать и нарушить собственный благородный порыв. И возможно, даже я бы хотела его нарушить, но… Злость поднимается и бьет в голову. Весь этот разговор, который в очередной раз ничего не дел – бесит. Страх тоже раздражает. Тени за домом наступают на мою крепость, грозясь отнять от него, а он, как блаженный, улыбается…
Какого черта?!
Я хмыкаю и, вздернув нос, протягиваю с жестокой, ответной улыбкой.
– Поразительная самооценка у тебя, господин Сабуров…
– М?..
– Думаешь, правда о твоей любимой шлюхе меня убила? Хрена с два. Даже тебя недостаточно, чтобы меня уничтожить.
Каждое сказанное слово – орудие. Острейший кинжал, который я загоняю ему под кожу, и чувствую, как они резонируют в ответ – хах! Это почти прикольно. Это почти вдохновляет.
Мне его не жаль. Ни капли. Любовь не дает индульгенции на все, ровно как не дает гарантии, что тот, кто тебя любит, станет жалеть твое сердце; особенно если ты ведешь себя, как мудак! Нет! Не будет такого! Это скрепы розовых сказок, где есть принцы и принцессы, а я… кажется, едва ли она.
С облегчением осознаю, что это действительно так. Я никогда не была принцессой и никогда ей не стану. Меня хотели такой воспитать, но характер мой… он больше подходит на роль злой мачехи.
Я не жалею ни его, ни о сказанном. Я колю в ответ и, пожалуй, получаю какое-то извращенное удовольствие от осознания своего места в этом мире. Даже если оно не то, какое хотят занять все остальные – мне плевать. Оно мое. И оно мною любимо.
Мурат внезапно подается вперед и переворачивает на лопатки, коленом растапливает мои ноги и, закинув одно бедро себе за спину, удобно устраивается между ними. На его лице нет недовольства, но есть улыбка. А еще… в свете луны горит неприкрытое, искреннее и огромное восхищение.
От него щеки вспыхивают огнем.
Че-е-ерт… похоже, мы вдвоем с ним – психопаты. Ненормальные. Неправильные. Дикие…
– Знаю, – произносит шепотом, приближается и целует тонкую кожу на ключицах, – Потому что ты – мой Эдельвейс.
– Что?!
– Ничего. Просто мысли вслух…
Еще один поцелуй, от которого по телу пробегает удар тока. Он хмыкает и поднимает расфокусированный взгляд, чтобы потянуться к губам, но я упираю руки ему в плечи и шепчу:
– Я все равно узнаю.
– А я все равно сделаю все, чтобы ты никогда не окунулась в это болото. Игра началась?
– Кто кого?
Он ничего не отвечает, лишь хмыкает, а потом обрушивается на меня со всей присущей себе страстью. Я ее принимаю.
Мы заключили пари.
Игра началась.
Кто бы знал, правда, что она закончится так быстро… но правда – это тот аршин, которым можно измерять время. Порой так случается, и это наш вариант действительности, ровно как и всех, кто пытается спрятать истину…
«Взрыв»
Ясмина
Как все плохое – это тоже случилось внезапно.
Говорят, чтобы насмешить Бога, нужно рассказать свои планы, и, похоже, в каком-то смысле это действительно так. Тебе всегда кажется, что ты готов к любой экстренной заднице, которая может в любой момент накрыть тебя по жизни в абсолютно разных ситуациях, но потом…
Это всегда случается внезапно…
Весь день я потратила на то, чтобы попытаться свести концы с концами. Образно говоря. Следила за Германом, подмечая любые странности в его поведение. Они, кстати, действительно были. Они с Сабуровым пару раз перекидывались говорящими и без слов взглядами, а один раз даже перекинулись уже не метафорическими фразами, которые я, само собой, не слышала (так как происходило это под грифом «абсолютной секретности»), но заметила, и этого уже было много.
Потом я попыталась мягко прощупать Марьям. Нашла повод с ней поговорить: принесла подарок на свадьбу. Она безумно очаровательно покраснела (а если точнее, пошла красными пятнами и стала похожа на леопарда), и это был мой шанс. Люди уязвимы, когда испытывают сильные эмоции. Смущение от предстоящей близости с мужчиной в первый раз – это сильная эмоция. По собственному опыту знаю. Когда я должна была лишиться девственности, подойди ко мне кто-то и спроси, я бы дала ответ чисто на автомате. Даже если это код от фамильного сейфа – если бы он у нас, конечно же, был. Жаль одно: план был идеальным, но узнать удалось неприлично мало. Мурат приезжает сюда редко, а дом, в котором мы живем сейчас, закончил совсем недавно. Строил для нас. Что, естественно, мне знать не хотелось, но я теперь знаю – и что с этим делать неясно. Пожалуй, ничего. Касательно моей цели я вытащила следующее: территория находится под постоянной охраной «его людей». Как бы пафосно ни звучало, но вот так. Люди эти верные, так как… собственно, семье Мурата верны в этой долине все. Видимо, поэтому Роза может себе позволить жить так вольготно, не носить платок и в целом-то класть с прибором на все эти жуткие правила «мужского мира». Еще Марьям сказала, что Мурат сильно переживает. У него в Москве возник конфликт с крупным бизнесменом, и сейчас (это, пожалуй, единственное, что я узнала из действительно стоящего) он ищет способ его уничтожить. То есть компромат.
Все.
Можно было бы, пожалуй, попытаться поговорить еще и с Розой, но я не дура, понимаю: эта женщина не скажет мне ничего, хотя знает все. На нее мои приемчики джедаев не подействуют. Она слишком умна. И дело тут не в том, что Мари – дура набитая, это далеко не так. Просто она молода и наивна, а Роза держит целую ферму под своей тяжелой пятой императрицы – и это уже другой уровень. К тому же она не мужик. Мужчин гораздо легче «развести по жиже», как говорит Санька, и я подтверждаю: у них есть член, а еще есть эго. Выбирай любой рычаг в рамках этих двух условностей и по коням. С вероятностью в девяносто процентов у тебя получится их перехитрить.
И что по итогу мы имеем? Мурат отвез меня туда, где может гарантировать мою безопасность. В место, где каждый встречный, будет смотреть на него как на Бога. В свое маленькое королевство. Значит, его проблемы были серьезными, но почему он ничего не предпринимал раньше? Что послужило триггером? Мой приезд? Моя наглость? Мое… требование? Очевидно, последнее притянуто за уши, так как очевидно – я нахожусь здесь не из-за того, что угрожала отобрать Софи.
Все-таки, наверное, наглость…
Мой отец тоже мужчина, и я прошлась по его эго грязными ботинками. Вполне могла его разозлить. Очевидно, это и произошло.
Но он угрожал мне еще до того, как я приехала в Москву…
И вообще. Откуда у него влияние? После передачи полномочий, отец все потерял. Мурат стал королем положения, и хотя я до сих пор не могу понять, как можно было быть таким...тупым, чтобы заключить настолько нестабильную сделку, но правда такова. Он ее заключил. Похоже, самомнение - это действительно самый губительный грех. Memento mori.
А-а-а! Как же, сука, сложно!..
Прикрыв глаза, я прижимаю кончики пальцев к вискам. Чувствую, что мыслю в верном направлении, но вот беда: что-то ускользает из этого уравнения, как любимый аромат парфюма в толпе людей. Ты ищешь, цепляешься, но его уже нет.
Что-то упорно не сходится.
И как по итогу, я начинаю сильнее психовать. Меня раздражает вынужденная игра в прятки, как будто ее затеяли дурные дети, когда мне ноги ампутировали! И они вокруг носятся, «пятнают» меня, а я ничего сделать не могу!..
Раздражает. Раздражает. Раздражает!!!..
– Ясмина? – зовет тихо Катя.
Я распахиваю глаза и резко перевожу на нее взгляд. Мы сидим у бассейна возле нашего дома. Мурат жарит мясо с Софи на руках, но уже поздно, и она зевает слишком часто: скоро нужно будет ее укладывать. Рядом с ним ошивается Герман, но они ни о чем не говорят. Хотя это и не нужно. Между ними витает «особая атмосфера», которая тоже нехило бесит – это атмосфера общей тайны безмолвным саваном накинута сверху. От него холод идет могильный, и мне не нравятся такие ассоциации.
Я перевожу взгляд на Луну. Ему вернули ноутбук, и он вовсю играет, не обращая ни на что внимание. Возможно, завтра есть смысл попросить его помочь. Я этого не сделала пока, потому что знаю, что интернета у него нет, но так же знаю, что если нужно, он его найдет и в пустыне. Как воду. Особо рвущийся к жизни человек – отчаянный путник.
Только что искать?!
Попросить снова пробить отца?..
– С тобой все хорошо? – спрашивает Катя, неосознанно повернувшись назад.
Она непонимающе хмурится. В толк не может взять, куда я уставилась, и я, опасаясь, что она привлечет ненужное внимание, тут же ее одергиваю. Катя все еще недоумевает, но поворачивается и пялится теперь с поднятыми бровями. Но перед собой – а это уже победа.
Я натянуто улыбаюсь, молясь всем Богам, чтобы эта улыбка все-таки показалась мужчинам за нашими спинами настоящей, а сама шепчу еле слышно:
– Скажи только честно, окей? Ты тоже в сговоре?
– Эм… что?
Бросаю на нее взгляд. Совсем короткий, но его хватает, чтобы понять: она думает, что у меня опять приступ шизоидной паранойи. А это значит, что она не в курсе – Катя не умеет врать и притворяться. Это ее одновременно и лучшая, и худшая черта.
Киваю, делаю глоток из своего стакана, а потом хмыкаю.
– Ясно. Значит, нет.
– О чем ты говоришь?
– О том, что Герман знает, что мы здесь делаем.
Она открывает рот, собираясь громко возмутиться – уж я-то ее знаю, – но мне удается одернуть ее снова. Незаметно, но сильно.
Шиплю:
– Тихо! Не смей орать, или ты меня точно спалишь.
Пару мгновений помолчав, она двигается ближе, делая вид, что обнимает за плечи. Ее шепот проходится ударной волной горячего шепота по коже и по нервам.
– Поясни.
– Он что-то тебе рассказывал?
– Нет!
– Вообще ничего?
– Да нет же! Я вообще не понимаю… ты думаешь, что Мурат с ним поделился?
– Это очевидно.
– С чего такие выводы? Ясмина…
– Они общаются.
С ее губ срывается смешок. Катя отгибается назад и фыркает:
– Да сейчас, ага! Он его ненавидит.
Я качаю головой, а внутри себя радуюсь: хоть кто-то сохранил наивность и донес ее до такого возраста. Это круто. Значит, Катю по-настоящему никогда не обманывали, и ей есть чем чувствовать эту легкую наивность. Мне нечем. Мурат был прав все-таки – что-то во мне убить у него точно получилось.
– Возможно, – отвечаю тихо, глядя в свой стакан вновь, – Но это не отменяет того факта, что они сговорились за моей спиной.
– Ты…
Ожидаю услышать шутку про паранойю. Правда. Катя периодически говорит о ней. Она считает, что моя работа сделала меня циничной и действительно параноидальной: и это правда. Но! Обычно я всегда оказываюсь права, если это касается работы. Сейчас дело касается мерзких, грязных игр, так что… как бы, все очевидно.
Только она не успевает ничего сказать. Ни одной шутки, ни одного слова.
За моей спиной вдруг резко раздается мощный взрыв, от которого я буквально подпрыгиваю на месте. Сердце начинает истошно биться в груди, а потом и вовсе долбиться где-то в горле. Руки трясутся. Мир вокруг в расфокусе, а я смотрю в сторону конюшни и не могу перестать жадно глотать воздух, которого не чувствую.
Слышится отчаянное, громкое ржание. В груди сжимается, на глазах встают слезы. Софи… она рыдает.
Я резко оборачиваюсь и действительно вижу свою маленькую девочку. Мурат оказался вместе с ней очень близко, но он не может оторвать взгляда от разрушенного сооружения, которое сейчас пожирает пламя, унося жизни…
– Соломон, – срывается еле слышное с губ.
С моих губ.
Я прижимаю к ним кисти и снова смотрю на конюшню. Мурат берет себя в руки первым. Он быстро подходит ко мне, передает ребенка и рычит:
– Будь здесь.
– Мурат!.. – я делаю шаг к нему. Я хочу схватить его за руку и хотя понимаю, что это неправильно, эгоистично и даже жестоко – хочу удержать его рядом.
Мне так страшно…
Он не дает вырваться ни одной унизительной мольбе. Рывком дергается вперед, поворачивается и отрубает жестко:
– Я сказал – будь здесь!
Смотрит мне за спину. Я тоже оборачиваюсь: там Герман. Они коротко кивают друг другу, он достает пистолет. А я прижимаю к груди Софи и шепчу ей тихо:
– Малыш, не плачь… это просто… фейерверки.
Самое тупое, что я могла придумать. И по иронии единственное, что получается и работает.
Софи замолкает, а потом отлипает от меня и глядит на огонь, охвативший конюшню. Слава богу, молчит. Еще лучше – не верит в этот бред.
Позади Сашка протягивает:
– Ну дела-а-а…
* * *
Огонь тушат до сих пор, хотя прошло уже сорок минут. Я заставила Сашку сбегать и проверить Мурата. Он сказал, что с ним все… нормально. По заминке ясно, что нормального в его состоянии мало.
Сердце болит…
Скорее всего, Соломон погиб в пожаре, и мне отчаянно нужно увидеть Мурата. Обнять его. Просто быть рядом, но я сижу на месте…
Софи заснула у меня на руках.
Взглянув на Германа, я шепчу:
– Можно уложить ее спать?
Он хмурится, а оторвав взгляд от пожара, переводит на меня. Но молчит. В нем отчаянно борется разум и чувства: Герман прекрасно понимает, что сейчас я больше всего хочу уйти, скрыться от… правды.
Да. Я хочу этого. Потому что чувство вины – это гораздо более худший враг внутри твоей души, чем разбитое сердце или безответная любовь. Оно ощущается давлением всей планеты на плечи, голову, солнечное сплетение, а еще оно неплохо умеет разворошить тебе внутренности и намотать их на раскаленную кочергу. Так что, в общем-то, какое там разбитое сердце сродни этому потрясающему калейдоскопу зажигательных впечатлений, правда?..
Это моя вина.
Три слова, способных тебя уничтожить.
Это. Моя. Вина.
В теории, конечно же, отцовская. Очевидно, что этот взрыв неслучайность. Но он подстроил все из-за меня; из-за моей вольности. Из-за моей неспособности… справиться.
Я думаю о том борделе и вспоминаю его слишком отчетливо. Кажется, даже ощущаю запах жженого сахара и грязного секса. А еще фантомной болью отдается та пощечина – я хочу от этого сбежать…
И каков же подонок, да?..
Он не мог знать, сколько для Мурата значат лошади, но он бил наверняка. Чтобы показать: шутки кончались. И ему плевать, кто пострадает, если он не получит своего…
Я содрогаюсь. Мысль о том, что его кровь течет в моих венах, душит.
Прикрываю глаза.
Герман все правильно считывает. Еще мгновение, помедлив, он говорит:
– Я проверю второй этаж, а вы все в дом. Саша, достань пистолет. Помнишь, как стрелять?




























