Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 28 страниц)
– Помню.
– Замечательно. Значит, стреляй, если кого-то увидишь. Чужого. Все чисто? Дам знать. Нет? Бегом к Розе. Обо мне не думать. Меня не спасать. Всем ясно?
Я не согласна, но Софи на моих руках велит покорно кивнуть.
Не говоря ни слова больше, Герман разворачивается и уходит. Мы поднимаемся и идем следом. Проверка второго этажа длится еще долгих пятнадцать минут, но когда он спускается бесшумно, становится ясно – пока это был лишь пробный удар, предупреждение. Время войны настанет чуть позже, если на предупреждение не отреагируют.
Это мысль давит еще больше. Мне становится страшнее, но я прижимаю дочь к груди и уношу ее наверх.
Дыши. Главное, дыши.
Когда Мурат вернется, я больше не оставлю ему и шанса улизнуть. Не будет больше тупых разговоров и хождения по кругу. Точка. Поиграть прикольно, но лишь когда над твоей башкой не висит топора. Над моей он висит. Кажется, я даже слышу запах металла и запеченной на нем крови – возможно, крови самого Сабурова. От этой мысли меня вовсе начинает подташнивать.
Я аккуратно укладываю Софи в постель, а потом сажусь на край постели и поправляю одеялко. Сомневаюсь, что запах гари дошел досюда, но я и его слышу. Возможно, вперемежку с запахом жженой плоти.
Господи…
Шумно выдохнув, опираюсь на руки и закрываю ладонями глаза. Мне нестерпимо нечем дышать, словно я побывала в эпицентре этого взрыва. Дым забился в легкие и не отпускает, как и ощущение, что все только начинается.
Он сошел с ума…
Как так можно?! Из-за денег! А если бы я была в этой конюшне?! Или Софи?! Всякое может случиться. Жизнь многогранна. Она непредсказуема, а ему… похоже, плевать? Деньги настолько важнее? Гребаный бизнес? Господи… как ты стал таким? Ты же был совсем другим и…
Я замираю, когда моего затылка неожиданно касается что-то твердое и холодное. Медленно убираю руки. Не дышу и не шевелюсь.
Раздается сдавленный, еле слышный смешок. Осознание того, что я уже его слышала – жжет.
Через мгновение звучит тихий шепот:
– Ну привет… Сабурова.
Сердце тут же срывается и начинает колошматить в груди. Я медленно поворачиваюсь и сталкиваюсь взглядами с…
– Рустам?!
Лучший друг моего мужа. Тот самый, которого я всегда ненавидела. И тот, кто ненавидел меня: не знаю за что, но ненавидел.
На нем надета черная одежда. Футболка, спортивные брюки, кроссовки. Рожа тоже перемазана черным, как в каком-то тупом боевике девяностых. Зачем?..
Дергаюсь. Не уверена для чего – то ли встать хочу, то ли прикрыть собой Софи, но тут же опять застываю. Он перенаправляет дуло пистолета в дочь и рычит:
– Только, сука, дернись. Дай мне повод! И можешь заказывать маленький гробик для своей паскудины.
Я теряю дар речи.
По долгу службы мне доводилось видеть разную грязь. Это были и бандиты, прикрывающиеся красивым названием «бизнесмен». ООО «Гора трупов» или «Личный лесок врагов». Были и грязные политики, совершившие ряд противоправных действий. И другого рода козлы – просто раздавшиеся уроды, например. Но! Никто из них никогда не угрожал моему ребенку, даже если они психовали. Даже если бы знали, что он у меня есть! Уверена, это было бы для них слишком, такое в церкви не отмолишь, сколько куполов себе на спину ни набей, сколько пожертвований ни сделай.
А он?..
Мне никогда не нравился Рустам. Это действительно так. У него был алчный взгляд, которым он обшаривал весь наш дом. И меня. А еще в нем отчетливо виднелись задатки невеликого философа с уклоном в гедонизм или чистый цинизм. В нем виднелась жадность и зависть, как если бы она действительно отражалась на оттенке кожи зеленым подтоном.
А может быть, она и отражалась. Мне всегда казалось, что Рустам выглядит как человек, которого вот-вот стошнит. Может быть, так оно и было…
– Ты…
– Заткнись, – отбивает он грубо, а потом лезет в карман и достает из него свой телефон, – С тобой хотят поговорить. И на твоем месте я бы выслушал все, что тебе хотят сказать, детка. Потому что маленький гробик – это печально. Но закрытый маленький гробик? Совсем трагедия.
За один такой намек мне хочется вскочить вцепиться ему в рожу. Возможно, он этого и добивается – ему нужен повод меня ударить побольнее. Прямо читается, как будто ему пустили бегущую строку на лбу.
Но я сижу.
Я киваю.
Коротко, сцепив руки на коленях.
Прошлая Яся непременно повелась бы на порыв, а я сижу – это радует меня, но не радует его. Ухмылка превращается в оскал. Рустам слегка прищуривается, словно оценивая меня, а потом фыркает и быстро нажимает на экран смартфона. Пока он это делает, мою голову посещает мысль попытаться отобрать оружие, но… Софи.
Меня поймет, пожалуй, только лишь мать. Когда твоему ребенку что-то угрожает, ты сделаешь все на свете, чтобы его защитить. И ты перетерпишь все, лишь не подвергать его опасности. Наш мир – это одна сплошная опасность в принципе, и если есть возможность ее избежать…
Я избегаю.
Идут длинные гудки. Несколько штук. А потом Рустам рапортует:
– Она со мной.
Не слышу ответа. Его взгляд прикован ко мне, ухмылка снова горит на губах. Дуло пистолета направлено на Софи по-прежнему.
Он кивает, а потом убирает телефон от уха, снова на что-то нажимает и в следующее мгновение переворачивает экран ко мне.
Все плохое случается неожиданно – да. На самом деле, для того, чтобы рассмешить Бога достаточно рассказать свои планы – тоже да. Но я не могу отделаться от мысли и злости, идущей за ней прицепом, что могла бы быть готова. Если бы со мной кто-то поделился информацией…
Ведь я оказываюсь вообще не готова к тому, кого вижу на экране телефона.
«Ударная волна»
Около тридцати лет назад
Очередная удушающая ночь забивается в глотку густыми, тяжелыми парами горячего воздуха, который она вдыхает через нос, но не чувствует аромата цветов. Обычно от них ее всегда мутило, а сейчас… наступила неожиданная, потрясающая на вкус свобода. Кажется, даже цикады перестали трещать – замолкли.
Она ступает аккуратно по нагретому за день камню, который все еще отдает тепло, несмотря на то, что луна уже давно в зените. Да, это очередная, удушающая ночь, но сегодня все-таки что-то важное сдвинулось с фундаментальной точки, словно кто-то очень хитроумный взял и перерубил канат с якорем.
Это действительно свобода.
И самое прекрасное – не «кто-то», а она. Да! Она сама взяла эту свободу в свои руки, когда взяла в них… загнутый нож.
Он падает на плитку, разнося эхо по безмолвному особняку на утесе. Она оглядывается. Ей бы не хотелось разбудить кого-то ненароком, но, слава богу ни эха шагов, ни теней у балконов второго этажа тоже нет.
Дом-колодец.
Его хозяин хвастался, что подглядел идею в Италии. Тут даже виноградная лаза растет, оплетая стены, но, как по ее вкусу, нет здесь никакой Италии. Это клетка. Одна гребаная клетка.
Шмыгнув носом, она вытирает щеку тыльной стороной запястья и снова поворачивается в сторону массивных ворот. Всю ее кожу стянуло от отвратительного в своем великолепии ощущения… крови этого ублюдка. Да! Это еще одно, что ей не удастся никогда забыть – тот миг, когда из его сонной артерии хлынула кровь и залила ей лицо, обнаженную грудь со следами побоев и старых шрамов, и всю их постель.
Семейное ложе.
Она невесело хмыкает, отчего по телу прокатывает волна боли. Сегодня ее супруг снова напился, а когда поднялся в спальню, вместо привычного изнасилования, в который раз решил добавить парочку тумаков. Ему показалось, что она смотрела на их охранника, как похотливая кошка. Что это значит – все еще загадка, потому что на самом деле, она не смотрела. Какое-то влечение к мужчине у нее отбили еще полгода назад, когда выдали замуж за престарелого ублюдка – одного из «партнеров» ее отца. Ха! Это тоже больше похоже на шутку, если честно, ведь никакого бизнеса нет. Ее отец – обыкновенный бандит.
Хотя… слово «обыкновенный» здесь явно не к месту.
Подойдя вплотную к высоким воротам, она снова оглядывается, чтобы убедиться: никого нет.
И никого действительно нет.
Все, кто есть в этом доме, крепко спят, так как уверены: хозяин и контроль. – песня общая, с одним мотивом и одними и теми же словами. У ее супруга особое отношение со своими рабами, а в этом доме все – рабы. Правда, кроме нее, кажется, этого никто не понимает. Да и не понимает ведь действительно, а как? Всех несогласных давно спустили башкой вниз с этого самого утеса. Однажды и она там была. Ее пожалели лишь из-за фамилии, но жалость ли это? Или особая форма наказания? Она сомневалась.
Взявшись за внушительный засов, ей пришлось приложить максимум силы, чтобы приподнять и вытащить его из петель. В какой-то момент она даже подумала, что не справится вовсе, но оставаться здесь и дальше – намного хуже. В миллионы раз хуже! Здесь только она понимает незавидность своего положения, и только в ее жилах кипит кровь, взрываясь и лопаясь, оставляя на душе уродливые ожоги. Остальные – рабы по собственному желанию. Они как те деревенщины из старых легенд, готовые за божество отдать последнее. И она знала, что они сделают, когда узнают, что их божество сдохло, как собака, в луже собственной крови и мочи.
У него много братьев…
Эта мысль ее вдохновила. Бревно упало к ногам. Она толкнула ворота, они со скрипом отварились, и этот шаг был самым прекрасным шагом из всех, которые она когда-либо делала.
Прикрыв глаза, вдохнула полной грудью и почувствовала наконец… что перестала ненавидеть этот воздух, эту природу, изнывающую жару. Все ушло.
Из тени выступила фигура.
С самого детства она чувствовала его присутствие кожей. Научила ли этому мать, или такая прозорливость передалась через ее молоко? Она не знала, и думать об этом не хотелось.
Это еще один монстр. Просто ближе. С ее набором ДНК…
– Все? – раздался хриплый голос отца.
Она не вздрогнула и не открыла глаз. До нее донесся чуть приторный запах его сигареты – он всегда только их и курил. Что-то миндальное. Что-то, похожее на смерть, которая шла за ним по пятам. Или была им – она этого тоже не знала и знать не хотела вовсе. Никогда.
– Все, – отозвалась хрипло.
Голос больше напоминал карканье какой-то побитой вороны. Но это не страшно. Синяки пройдут, голосовые связки заживут. Даже если бы ее душил один из бойцов его ямы… или даже ее брат, когда он, конечно же, вырастит – это не имеет значения. Тело всегда заживает, синяки проходят, а травмы восстанавливаются. Душа? Пожалуй, этот детский сад, как вера в нее, она оставила в спальне. Еще в первую брачную ночь. А потом закрепила это осознание – все полгода закрепляла. Ощущая то кулаки своего «мужа», то его вялый член внутри себя.
Все сгорело.
Если честно, она даже не помнит о том, как жила раньше и кем была. Не помнит, о чем мечтала и на что рассчитывала. Это тоже сгорело, а что родилось из пепла? Предстояло еще выяснить.
Отец делает шаг в ее сторону, через мгновение касается пряди волос и тихо хмыкает.
– Не думал, что ты справишься, Айлин, но ты меня порадовала.
Это был первый комплимент, который она слышала в свой адрес от своего отца, поэтому глаза от удивления все-таки распахнулись сами, а взгляд сам по себе нашел его глаза.
Отец слабо улыбался в свете теплого фонаря. Она не была уверена, что видит действительно улыбку, а не оскал, и даже много лет спустя не будет в этом уверена, но ее мать, любящая его всем своим существом, несмотря ни на что… так глупо! Так слепо! Так… слабо!
Фу, до тошноты слабо, сука! За что Айлин ненавидела ее еще сильнее всех остальных!
Она всегда говорила, что у него красивая улыбка. Наверно, и она бы отдала все за свое божество; а она и отдала. Себя и ее – свою дочь.
– Я больше никогда не выйду замуж, – произнесла это по-прежнему хрипло, но твердо.
Вскинув подбородок.
Отец, склонив голову вбок, долго ее изучал. Наконец, он отбросил в сторону окурок своей дурацкой сигареты и бережно вытер кровь с ее лица, а потом… вдруг показал свою ладонь и кивнул.
– Ты доказала свою принадлежность кровью, дорогая. Это то, о чем ты хочешь меня попросить? Никогда не выдавать тебя замуж снова?
Его пухлые губы искривляет некрасивая улыбка. К особняку медленно стягиваются машины – его люди. Но она молчит. Продолжает на него смотреть, слыша с их стороны тяжелые шаги и железный перезвон затворов.
– Убить всех! – отец отдает холодный приказ, бросив взгляд через плечо, – Пусть знают, что такое – у меня воровать!
«Слушаюсь» – стройным слогом отвечают его бойцы. На нее они не смотрят – боятся. Проходят мимо темной тенью. Она оборачивается и думает: жалко ли ей тех людей, которых сейчас убьют в их постелях? Или не убьют. Точнее, не сразу.
Лучше бы, конечно, убили…
– Тебе их жаль? – снова спрашивает он, и Айлин поворачивает голову обратно.
Ее отец пристально изучает ее, чуть прищурившись, как бы давая понять, что ни одна ее эмоция от него не скроется.
Ей их жаль?..
– Нет, – отвечает она тихо.
И не хочет думать над тем, сколько в этих словах правды. Всевышний учит нас с детства покорности, а еще он учит человеколюбию, но здесь, на утесе… Бога нет. И в ее доме тоже нет. Зато там есть яма…
Она облизывает пересохшие губы и хмурится, но потом расправляет плечи и чеканит:
– Ты сказал, что я могу просить о чем угодно, если убью его сама. По-тихому.
Отец издает смешок и кивает, убрав прядь темных кудряшек за ухо.
– Сказал, радость моя.
– Я никогда больше не хочу тебя видеть, – произносит она и замирает.
В глазах ее отца вспыхивает хорошо знакомая злость. Очевидная реакция на любую дерзость в его сторону – он этого не терпит. Совсем.
Но через мгновение отец начинает смеяться. И она теряется. Вместо хорошо поставленных тумаков, он… смеется?
– Ух ты… не ожидал, признаюсь честно. Айлин, ты меня удивила.
Айлин было совсем не до смеха, однако… похоже, если что-то в душе умирает под пытками, рождается нечто другое: либо все, либо ничего.
– Я не вернусь обратно, – мотнув головой, девушка делает шаг назад и расправляет плечи, – Убивай, если тебе угодно, но я не вернусь! Больше никогда… никогда! Ты слышишь?! Я ухожу! И никогда не вернусь! Либо пуля.
– Пуля, говоришь? Хм… а как же твоя мать? Бросишь ее одну?
На миг в ее душе что-то вздрогнуло, но оно быстро утонуло, словно никогда не поднималось из недров ее души.
– Она же меня бросила. Почему я не могу, м?..
Сейчас; Ясмина
– …Мама?..
Мой голос тихим шепотом срывается с губ, и я себя чувствую совсем еще девчонкой. Той самой… наивной, ласковой и нежной. Желающейзаслужить любовь и одобрение матери, которое ведь действительно всегда нужно было заслуживать.
Абсолютно всегда.
Мама выглядит… непривычно, но при этом в ее образе очень много неуловимо знакомого. Оно словно покрыто пылью долгих лет, но я… я помню. Или мне так кажется? И это смятение – просто эффект неожиданности? Ударная волна после взрыва, накрывшая меня с головой.
Она хмыкает, склонив голову вбок. Ее волосы убраны в тугую прическу, а черное платье под горло делает ее образ отчего-то… еще более жутким. У меня пробегают мурашки по позвоночнику, от которых на миг кажется, что колени не выдержат и подогнутся.
Это ведь странно – так ощущается смятение? Или то, что заблокировала моя память? Было ли что блокировать вообще? Почему мне так жутко? Не понимаю…
– Полагаю, ты ожидала увидеть своего отца.
Это не вопрос. Утверждение. Поэтому я не отвечаю, а просто смотрю в экран смартфона и боюсь пошевелиться.
Мама слегка закатывает глаза, а потом подносит к губам сигарету, делает плотную затяжку и выдыхает дым носом.
– Не волнуйся, Ясмина. Твой отец тебя больше не побеспокоит…
Радоваться надо бы, да? Только что-то не радуется совершенно. Словно… есть в этих словах нечто… чего мне нужно бояться гораздо… гораздо больше.
– Почему? – спрашиваю еле слышно.
Мама, глядя мне в глаза пристально, холодно отрезает.
– Потому что он мертв.
Это действительно ударная волна, ведь в первое мгновение смысл сказанных слов до меня не доходит. Дальше тоже… проблемы с усвоением простой информации налицо.
Я часто моргаю. Что ощущаю – совершенно непонятно. В груди давление, под ребрами сжимается нечто инородное, а в горле встает плотный ком. Хочется вздохнуть, но не получается.
Так странно…
У меня вошло в привычку его ненавидеть, однако сейчас… сейчас мое сердце кровоточит. Перед глазами проносится мое детство и его улыбки, бережные объятия. Как он приходил ко мне в спальню и читал мне книжки… как в шестнадцать лет сказал, когда я плакала из-за Мурата, а соврала, что плачу из-за своего одноклассника, что он его закопает. Я вспоминаю, как тогда посмеялась, а потом уткнулась в его широкую грудь, и мне стало спокойней. Угроза, само собой, была просто пшиком – я это тоже знала. Мой отец был… по своей сути, человеком мягким, и это чувствовалось. По крайней мере, тогда. Но мне стало спокойней, ведь я знала, что если потребуется… чтобы меня защитить, его скелет нальется адамантием, как у Росомахи, и он уничтожит весь этот мир.
А теперь…
– У нас не так много времени, Ясмина, поэтому я перейду сразу к сути. Переживания оставим на потом, это…
– Что с ним случилось?! – выпаливаю.
Мама окатывает меня долгим, нечитаемым взглядом, а потом жмет плечами.
– Твой отец пошел против меня… снова. И я его убила.
Говорят, ударная волна бывает лишь раз после взрыва, но ха! Как бы не так. Меня накрывает с новой силой, словно кто-то вдарил по затылку.
Сама не замечаю, как с глаз срываются горькие слезы.
– В… в смысле?
– Ясмина! – она на миг повышает голос, отчего я вздрагиваю, но потом ее тон сразу же возвращается в привычное, спокойное русло.
Пугающе спокойное…
– Я сказала, у нас нет времени обсуждать все это, поэтому перейдем к делу. Ты же не хочешь, чтобы пострадала твоя девочка, так?
Не верю, что она это сказала, однако… она действительно сказала. Как в подтверждение своих слов, я слышу железный лязг – слишком громко. Так снимается предохранитель, напоминая мне о том, что в этой комнате есть еще и Рустам. Тот, кто с удовольствием спустит курок. Ему только повод дай – и я это понимаю. Не по ублюдской ухмылке, а просто… де-факто, так сказать.
Мама вздыхает, привлекая к себе внимание.
– Я скажу это один раз, Ясмина. То, что сегодня было – лишь начало. Сабуров притащил тебя в эту долину, потому что думал, что сможет сохранить свое влияние здесь, но это далеко не так. Больше не будет никаких предупреждающих ударов, ты это понимаешь? Следующей, кто пострадает… будет он. Ты же его любишь…
– Я не…
– Не отрицай. Не трать драгоценные секунды на бессмысленную ложь: я это вижу. Ты любишь его, – с презрением выплевывает она, – Жалкое зрелище. Но что поделать? С женщинами такое случается. Сначала я убью его, а потом, когда тебе уже будет некуда прятаться, настанет время твоей дочери.
Меня пробивает на дрожь. Руки трясутся. Я сжимаю ими плечи и медленно моргаю. Мама, словно удостоверившись в моем осознании, кивает.
– Но мы можем этого избежать. Я не хочу ей вредить и даже не стану наказывать Сабуров – пусть живет. Ты потом сама решишь, что с ним делать, и я дам тебе это право, но, как и любое право, его нужно заслужить.
– Не… понимаю.
Мама устало вздыхает.
– Все просто, моя маленькая девочка. Ради тебя я пошла на много жертв. Я тебя родила и воспитала. Я вложила в тебя силы, время и деньги – настало пора за все это заплатить. Больше не будет твоего отца, который только и умел, что сопли размазывать. Нет. Мы попробовали по его, и где оказались, м? Сабуров владеет нашим бизнесом – моим! – ее тон снова повышается.
Но потом падает. На миг она прикрывает глаза, а в следующий уже возвращает все самообладание обратно.
– Завтра ночью Рустам снова придет к этому дому. В три часа. Ты должна будешь выйти, а потом последовать за ним. Неподалеку, на заброшенной дороге, вас будет ждать машина. Ты сядешь в нее и уедешь отсюда, чтобы вернуть мне долг. После этого – будешь свободна, как птица, и я даже позволю тебе попросить о чем-то, чего ты очень захочешь.
– И как я буду возвращать долг? – слабо улыбаюсь.
Но во мне нет ни грамма веселья.
Густое осознание всего душит и давит. В эту секунду я виню себя за очень многое, но с другой стороны… разве не слабы мы, когда дело касается тех, кого любим?..
Это ли было не очевидно?..
Мама усмехается и откидывается на спинку из светлой кожи.
– Об этом мы поговорим с глазу на глаз. Но не волнуйся: ничего из того, что невозможно вынести, я у тебя не потребую. Выбирай.
Словно приняв негласную команду, Рустам отворачивает телефон и кивает в экран, а потом он тухнет. Мы остаемся наедине под светом розового ночника и звезд, но в этом больше нет пресловутой романтики.
Я сжимаю себя руками и смотрю под ноги. Мыслей в голове очень много, целая какофония. Еще больше концов, которые, словно сами по себе, наконец-то начали сходиться…
Рустам вздыхает.
– Не драматизируй, Ясмина, ок? И не играй в игры. Советую согласиться, потому что…
– Ты нашел Юлю по ее указке? – выпаливаю хрипло.
Повисает тишина, которая разгоняет сердце только сильнее.
Я вскидываю глаза и хмурюсь, стараясь прочитать его. Никогда не верила, что люди могут быть лишь одного цвета, ведь во всех нас намешано разное. Неужели я ошибалась?..или это исключение? А может быть, все-таки нет, но тогда почему?..
В его глазах что-то мелькает, но оно слишком быстро растворяется. Мне не хватает времени прочитать.
Рустам криво усмехается, кладет руку мне на плечо, а когда я пытаюсь ее скинуть, сжимает волосы до боли. У самых корней. И дергает на себя, чтобы в глаза ему смотрела и никуда больше.
– Я нашел Юлю, потому что хотел ее найти. Хотел разрушить складный мир Сабурова, которому все достается, сука, так легко!
– Завидуешь?
Волосы сжимаются сильнее. С губ слетает тихий хрип, но более я себе не позволяю: ни за что! Не перед ним…
– Чему, сладкая? Юля была бы моей, но у меня денег меньше, и она это понимала. Думаешь, она его любила? Да. Конечно. Шлюхи – всегда шлюхи, Ясмина. Они такими рождаются. А Юля – первоклассная блядь, которая всегда знала, как пристроить свою задницу в самое теплое место.
– Отпусти…
– Нет, погоди. Мы же еще не закончили, мы только начинаем эту игру…
Пальцы переходят на загривок и снова давят. До искр из глаз: прямо на болевые точки, сука.
Я упорно молчу.
Он ухмыляется гаже.
– Думаешь, это что-то для тебя значит? Едва ли, дорогая. Мурат тебя никогда не любил. Ему на тебя было похуй, и сейчас похуй. Вдруг ты подумала иначе – это очередная твоя тупая оплошность. Не веришь?
– Пошел ты…
– Не веришь. Хочешь, расскажу тебе секрет?
Я не хочу, но и вопрос-то риторический. Рустам приближается, касается моей щеки губами и тихо шепчет на ухо:
– Он постоянно тебе изменял. Каждый раз, когда «задерживался» на работе или ездил в командировки. Он никогда не хранил тебе верность, потому что… как там было? Ах да. Секс с тобой – рутина и обязанность. Долг. Он не получает удовольствия, и как его получать? Когда ты – ебучая принцесса, которая даже на член боится посмотреть, чтобы не словить культурный шок.
Это больно.
Его слова разливаются ядом под кожей, потому что… наверно, я думала так же. Или боялась, что это так. В самые темные времена, когда было очень больно, я пыталась понять, что сделала не так, и приходила к таким мыслям – но они пугали. Я не хотела их касаться, а сейчас…
– Отпусти! – рычу приглушенно, рвусь.
Рустам отпускает, а когда делает шаг назад, усмехается.
– Ты всегда была зашоренной на все замки сучкой, которая меня дико бесила. И знаешь что?
Он снова направляет пистолет на Софи, а я снова замираю и забываю, как дышать. Перед глазами взрываются красные огни. Мое сердце всмятку.
Этого же не произойдет, да?..он этого не сделает?..
– У меня время есть до завтра, – произношу низко, не своим голосом.
Рустам усмехается.
– Твоя правда. Просто хочу, чтобы ты знала: мне доставит удовольствие убить твою паскуду. Не только из-за того, что Берсановым не отказывают… но и потому, что это то, чего желает мое сердце. Ты понимаешь намек?
Я понимаю, но не хочу понимать, поэтому хватаюсь за незнакомую фамилию, как за спасательный круг.
– Кто такие Берсановы?
Рустам на миг замирает, а потом вдруг начинает… смеяться. Откинув голову назад и глядя на меня, как на идиотку.
– Он тебе не сказал?
– Не сказал чего?..
Вопрос был послан на хер. И как бы плевать, даже на то, что я ощущаю себя неловкой идиоткой. Главное – пистолет опущен. Рустам смотрит на меня, как на неразумного ребенка, а потом качает головой.
– Потрясающе… наверно, не хотел ломать легенду, да? Стратег...Сабуров всегда им был. Ведь так важно создать для объекта, который нужен тебе в покорности, благоприятную почву…
– О чем ты…
– Тут о них ходят легенды, дорогая. Берсановы когда-то владели почти всем Кавказом и устанавливали свои правила. А они были жесткими…
Третья ударная волна приходится под дых.
Я замираю и даже не моргаю.
Вспоминается «сказка», в которой от сказки не осталось ничего. Ровно как и от того дня на водопаде, когда я слышу:
– Берсановы – это ты. Твоя семья. По матери, разумеется, а не безродному папаше. Поверить не могу! Что ты действительно думала, будто бы все, что у тебя есть – заработал он. Нет, малышка. Твой дед пролоббировал его интересы и помог ему подняться. А ты взяла и отдала все мужику, которому даже неинтересна. И сейчас отдашь…
Он хмыкает. Делает шаг навстречу и дулом пистолета убирает прядь волос за ухо.
– Твоя мать права, зая. Ты его любишь. Забавно… ты могла бы быть моей, но у меня снова не хватило денег…
Я дергаюсь. Его прикосновения вызывают тошнот. Потому что пазлы слишком быстро складываются, и мне совсем не нравится картина, которую я вижу… Она разбивает мое сердце.
Рустам хмыкает, а потом отходит в темноту коридора, продолжая смотреть при этом в глаза:
– Твоя мать найдёт способ исполнить свои угрозы, поэтому завтра в три буду ждать тебя под гранатовым деревом. Ты придёшь: мы оба знаем, что ты непременно придёшь… если не хочешь заказывать два гроба по цене одного.




























