Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)
«Эдельвейс»
Мурат
Она многогранна.
Ясмина сильнее прижимает пакет с едой к груди, смотрит на меня долго и пристально. Настороженно. Но я вижу, что внутри нее нет борьбы, ровно как нет колючек. Они, бесспорно, спрятаны под кожей, и эта женщина способна выпустить их резко, поражая сердце ядом, потому что она – многогранна.
Я видел ее разной, и я знаю ее разной. Самой сильной и самой слабой, веселой и грустной. Печальной – это особенно сильно врезалось в память, ведь печальной она стала из-за меня. Это совершенно другой уровень грусти, выше и жестче. И на том уровне, если тебе есть дело, хуже становится стократно.
Ведь я знаю, что из-за меня внутри нее что-то умерло.
Я ее убил.
Каждый раз, когда я думаю об этом, вспоминаю тот миг, когда впервые осознал всю глубину последствий своего выбора. И мне по-настоящему больно, нечем дышать, потому что, наверно, именно в тот момент все наше общее, возможное, гипотетическое… по-настоящему разрушилось.
Назад дороги нет.
Я отчетливо помню, как внутри меня что-то противное и жуткое шептало, пока я смотрел, как моя маленькая жена поднимается по ступенькам нашего уютного (ее стараниями) дома. Она была невероятно красивой. Я пытался не смотреть, но получалось плохо. Убеждал себя, что такой красивой Яся всегда была, когда мы выбирались на какие-то важные встречи или мероприятия. Это было важное мероприятие. Это была опера, и я пытался не смотреть на свою жену, ведь подспудно понимал, что вместе нам быть уже невозможно; да и не хотел. Я сделал выбор и собирался этому выбору следовать. Приоритеты на тот момент стояли так.
Но я смотрел, и я видел. И я сгорал от ревности.
Ни за что себе в этом не признался бы, но сейчас… я так устал бегать. Я смотрю на Ясмину и вспоминаю тот миг, когда она слишком пристально наблюдала за Вольтом, и это меня бесило. Я хотел его убить, а ее утащить домой и никогда больше не выпускать. Раньше не накатывало никогда. Потому что до этого момента я знал, что она моя, а тогда понял, что уже никогда моей не будет: и все. И снесло крышу. Возможно, я бы даже мог начать войну, в которой заранее проиграю. Из-за нее. Возможно, я был очень близок к этому в тот вечер.
А потом, возможно, и сам умер от густого, липкого осознания, которое не хотел подпускать близко, чтобы не утонуть в нем.
Ей хватило всего секунды, чтобы меня разрушить. Одного взгляда. Одного, блядского взгляда...
Я отчетливо помню, как это, когда ты тонешь на суше. Ясмина обернулась на лестнице, поравнявшись с Юлей – ее взгляд был полон печали. Это другой уровень грусти, ведь он напрочь лишен детской, эмоциональной экспрессии. В нем только взрослое осознание и… смирение.
Нет ничего хуже смирения в боли. Когда человек уже просто… сдается и принимает свою участь. Мне кажется, такое происходит с раковыми больными на последней стадии: они не пьют и не просят обезболивающее. Они ждут или учатся справляться и… смиряются.
По телу пробегает судорога.
Я не могу оторвать взгляда от своей жены. Пока еще жены, и мне так до безумия хочется упасть ей в ноги и молить о прощении, но… есть вещи, которые невозможно простить, а просьбы лишь раскрывают уже зажившие шрамы.
Она зажила и излечилась. Ясмина – великая, восхитительная точка моего преклонения, ведь я действительно никогда не видел и не знал женщины сильнее. Я никогда с такими не общался. Они все были похожи на цветы, как и, Ясмина похожа. Но я всегда по инерции чувствовал, что их будет просто сломить, а ее?..
Она хрупкая, но вместе с тем стоически твердая. Я боюсь сделать ей больно, при этом нет. Она всегда даст сдачи и нуждается в защите.
Да. Она похожа на цветок, как любая другая женщина. Однако остальные женщины – розы. Они капризны, они нуждаются в подпитке почвы, в определенных условиях, в регулярном поливе и даже в нужной температуре. А Ясмина – Эдельвейс. Редкое великолепие, растущее на скалах по соседству с вечным снегом. Потрясающее видение среди ничего; пушистое, белое солнышко с желтыми крапинками. Здесь, откуда я родом, этот цветок встречается максимально редким, а еще считается легендой. Помню, когда-то давно мы с дедом ходили в горы и встретили один такой цветок, а я его чуть не растоптал. Он меня вовремя остановил, схватив за руку, а потом присел и бережно обнял ладонями с улыбкой. Я спросил:
– Что это, деда?
Потому что с первого взгляда не понял, насколько ценно это сокровище. Эдельвейсы не выглядят ярко, не дурманят сладким ароматом, и, если честно, поначалу я принял его за сорняк вовсе. Дед хмыкнул и сказал то, что я почему-то вспомнил только сейчас:
– Это Эдельвейс, сынок. В наших краях он считается легендой, так что нам повезло.
– Почему считается легендой и почему повезло?
– Потому что встретить этот цветок – большая редкость, Мурат. Это дар Всевышнего.
– Пф! Какая дурость. Вон, посмотри, – кивнул на склон вниз, – Там этих цветов хоть обожрись.
Дед снова тихо усмехнулся, а потом бросил на меня хитрый взгляд с прищуром.
– В том-то и дело, Мурат. Внизу очень много прекрасных цветов, но оглядись вокруг. Кто из них достаточно смелый, чтобы вырасти здесь, м?
Я огляделся и не увидел ничего. Нахмурился и снова посмотрел на деда, а он нежно провел по пушистым лепесткам пальцами и кивнул.
– Только этот цветок готов к такому. Только он выдержит любые условия, только он достаточно смелый, чтобы вынести все.
Почему-то мне вспомнилась бабушка, и я посмотрел на этот цветок иначе. Сделал шаг и тихо сказал:
– Красивый…
Дедушка с улыбкой кивнул.
– Он символизирует отвагу, храбрость, мужество. При этом любовь, преданность, чистоту и благородство. Этот цветок соединяет в себе целый спектр качеств, которые, по всем правилам, не могут соединяться. Поэтому он легенда.
Я завороженно уставился на деда, который поднял на меня глаза и кивнул.
– Запомни это навсегда, сынок. Когда ты встретишь свой Эдельвейс, береги его, потому что цветов вокруг много, а таких, как он – единицы. Они рождаются раз в столетие, Мурат, и несмотря на то, что выглядят непобедимыми, они...слишком хрупкие. Их необходимо беречь, ведь познав этот дар, потерять его будет...невосполнимой трагедией.
Печально, что я вспомнил об этом разговоре слишком поздно…
Мои губы трогает кривая полуулыбка, но она стирается сразу, потому что мой Эдельвейс слабо, почти испуганно кивает.
Сердце пропускает удар.
Я уже не ждал ее ответа, если честно. Был уверен, что она не согласится на поцелуй, который я попрошу, ведь несмотря на ее ко мне чувства, она может себе их позволять, только если может притворяться, что я забираю их силой.
Ладони вспотели.
При этом внутри заострилась и напряглась какая-то пружина, которая нетерпимо мечтает резко раскрыться. Я хочу подскочить к ней, схватить, сгрести, вжать в себя и никогда больше не отпускать – как отчаянно глупый мальчишка, в котором слишком много эмоций, чтобы суметь их проконтролировать и сдержать.
Только вот я не мальчишка, а мужчина. И да, она будет во мне такие эмоции, но контроль не переоценивают. В нашем случае его нужно держаться, иначе я рискну разрушить даже такой, казалось бы, плотный и стойкий момент.
Подхожу к ней аккуратно, как к дикой кобыле. Чтобы не спугнуть.
Я все знаю о ней, но она – многогранна. Чудо, совмещающее в себе то, что невозможно, казалось бы, удержать в одном теле и одном сознании. Когда-то я убил в ней что-то – полагаю, наивность и оттенки детской непосредственности, – однако Ясмина не умерла. Она обросла шипами, но тоже не изменилась. На дне ее глаз есть та потрясающая, сладкая мягкость, преданность. То, что я так упорно старался игнорировать, и то, что по итогу полюбил до конца своих дней.
Я знаю точно.
Медленно забираю из ее рук пакет с едой и ставлю его на землю, а потом разгибаюсь и заглядываю в глаза. Да. Я убил в ней маленькую девочку Ясю, которая смотрела на меня, как на Бога. Больше Ясмина так не делает, но мне так нравится больше. Быть для кого-то Богом – это не то, что на самом деле я бы хотел для себя, если честно. Слишком большая ответственность, ведь мы всего лишь люди, и мы совершаем ошибки.
Когда она на меня так смотрела, во мне что-то сильно сжималось и тоже не давало дышать, потому что я знал, что недостоин этого взгляда.
Сейчас проще.
Ясмина больше не смотрит на меня так, словно мое словно – истина в последней инстанции. Она точно знает, как круто я могу ошибаться, и на что я способен в принципе. Но она здесь.
Ее преданность – еще одна причина, по которой я готов встать на колени. Впервые в своей жизни.
Бережно касаюсь ее предплечий. Она вздрагивает.
А я люблю.
Я люблю ее так сильно, что не могу смотреть ни на кого вокруг. Они исчезают и смазываются. Они не имеют значения. Я больше их не воспринимаю...И это причиняет мне боль, но больше печалит. Я ведь знаю, что любви недостаточно, чтобы простить и исправить – она это тоже знает. Мы оба находимся там, где уже ничего нельзя вернуть обратно, и эти дни… черт, всего лишь сладкая отсрочка до того момента, когда мне удастся решить ситуацию. И вернуться в реальность.
В пустую квартиру. В ужин из ресторана. В утренние пробежки без цели. Во внутреннюю оборону и закрытость от всего мира. В работу. У меня в Москве ни хрена не осталось; только лофт с одной спальней рядом с офисом, куда я прихожу как можно позднее и стараюсь сразу заснуть. Чтобы не считать дни до момента, когда можно будет покупать билет в Петербург и ехать. К своей душе в маленькой кроватке; к своему сердцу, которое даже не выйдет из комнаты. Но мне этого достаточно – ощущать ее запах лучше, чем не ощущать ее вовсе.
Блядь, какого же хуя я сделал?..
Совершенно неуместно и глупо начинает щипать в глазах. Я не хочу, чтобы она это видела, поэтому закрываю их и приближаюсь, нежно касаясь губ. Ясмина выдыхает, делает шаг навстречу, а потом обнимает за шею и поддается.
И кто скажет, что ты не самая смелая? Что ты не храбрая? Что ты слабая? Я знаю, она меня тоже любит, но при этом прекрасно осознает, что назад дороги у нас нет. Мы никогда не вернемся в прошлое, где я будто бы не решил поставить месть и свое эго на первый приоритет. Она никогда этого не забудет, ровно как и боль, которую я ей принес, но она меня целует. Ласково и нежно, даря свое тепло, касаясь моей шеи. Знала бы ты, что от этих прикосновений я готов твоим рабом стать – ты бы охерела, мой маленький, отважный Эдельвейс.
Мне нечем дышать, но уже совсем по другой причине. Попытки держаться от нее в стороне – хах, просто смешно! Я сам себе кажусь трусом, и мне так хотелось бы попросить ее научить быть отважным. Как она. Но я не попрошу и не смогу удержаться…
Тяну за лямки на ее плечах. Ясмина перекладывает руки мне на груди и начинает отщелкивать пуговицы. Скорее всего, когда все кончится, она не раз пожалеет о том, что пустила меня ближе, но… она смелая настолько, что готова встретиться лицом к лицу с собственными чувствами.
Я беру с нее пример. Мне хочется этому научиться, и я стараюсь – стягиваю ее платье, расстегиваю бюстгальтер, а потом подхватываю под бедра и укладываю на лопатки.
Ясмина тихо смеется.
Мое сердце поет.
Дело даже не в том, как сильно у меня на нее стоит, и что от желания перед глазами долбят красно-черные мушки. Дело в другом. Ее смех отражается во мне высоченным, смертоносным цунами абсолютного, всепоглощающего тепла – и я перестаю бороться.
Пожалуй, я ее понимаю сейчас. Какой смысл? Это все равно, что сражаться с ветряными мельницами или пытаться изменить течение реки. Порой мы просто неспособны взять и вырезать из себя чувства, которые срослись в нашим нутром толстыми, вековыми корнями.
Когда это случилось?
Я заглядываю ей в глаза, чтобы попытаться найти ответ на этот вопрос, но ничего не получается. Мне кажется, что Ясмина… просто родилась моей половиной – и эта догадка внезапно сильно бьет под дых.
Во рту разливается горечь.
Как можно было быть таким мудаком и не заметить Эдельвейса, которой тебе послал Всевышний? Как можно было думать, что я смогу перешагнуть его и пойти дальше? Как можно было… надеяться, что наши пять лет не сыграли никакой роли в моей жизни? Как можно было… не понять, что я люблю тебя?
Так отчаянно, так безумно. Неудобно. Некрасиво. Жестоко. За все. За каждый твой недостаток, за каждый раз, когда у тебя не было настроения, и ты на меня срывалась. За каждый твой раздражающий комментарий. За все! Любой. Всегда…
Я снова прячу от нее глаза, потому что мне кажется, что в них я вижу оттенки узнавания. Не хочу – но не из-за того, что страшно. Просто я уже сделал тебе слишком больно и больше не готов ходить по твоему стеблю и проверять тебя на прочность. Я больше не могу; и я больше не смогу никогда…
Мы молчим.
Губами веду по ее телу. Сжимаю одну грудь, а вторую захватываю и обвожу вокруг сережки языком. Ясмина выгибает спину и тихо стонет: меня рвет.
Но я продолжаю.
Медленно опускаюсь по плоскому животу, собирая ладонями россыпь потрясающий мурашек на ее золотистой коже. Не сказанные слова превращаются в мою нежность.
Да, я никогда не смогу сказать тебе всего того, что я на самом деле безумно хочу произнести. Молчу, ведь это только моя проблема. Когда-то давно твои страхи тоже были твоей проблемой, и мне больно… больно, что все так. Я бы хотел разделить каждый. Насмешка судьбы: все вокруг говорили, как мне повезло, а я не видел. Когда увидел – стало поздно. Когда был готов – стало поздно. Когда понял, что всегда хотел только тебя – стало невозможно…
Прости меня…
Слова почти срываются с губ, но я вовремя успеваю сдержаться. Да, это только мои проблемы; ровно как и мои чувства – только мои проблемы. Это забавно, ведь она тоже любит меня, и вряд ли кто-то нормальный понял бы, но… мы с ней оба ненормальные. Признания только в простых и понятных отношениях – это пища, вот только в наших – это будет фатальная ошибка, которая лишит нас последнего шанса быть близко. Касаться, целовать. Чувствовать и… не болеть.
Сумасшествие…
Я тихо усмехаюсь, обнимая ее бедра, а потом резко вскидываю взгляд. Ясмина смотрит на меня, убрав руку за голову. Ее грудь ловит отблески водной глади, а я слышу биение ее сердца, даже несмотря на шум водопада. Мне кажется, если честно, что оно отражает мое собственное.
Ясмина слабо улыбается. В ее глазах горит огонь, желание, страсть. А еще азарт. Она чуть ведет бровью, мол, и что ты остановился? Я издаю хриплый смешок.
Эта женщина – мой Эдельвейс и высшая точка поклонения. Я навсегда останусь ее рабом. Я навсегда останусь ее, в этом нет никаких сомнений, потому что, вдыхая ее запах и ощущая тепло ее тела, мне кажется, я наконец-то остановился.
Я дома.
И мне больше не нужно никуда бежать. Мне не хочется бежать – это самое важное…
Ясмина
Домой мы возвращаемся почти ночью.
Странное ощущение. Легкое, какое-то дурное немного, словно я напилась домашнего вина, а это не так. Мурат тащит его в пакете; тот самый дедушка подарил с лучезарной, настоящей улыбкой на губах.
Похожая играет и на моих.
Я абсолютно точно осознаю, что этот день – ворованный день. Он будто бы выпал из реальности, и завтра все встанет на свои места, но сегодня… «сегодня» мне хочется сохранить в копилке тех воспоминаний, которыми я буду укрываться холодными ночами. Без него.
Горько, конечно, но нет. Я упрямо встряхиваю головой и отгоняю эти мысли подальше. Этот день действительно был особенным; и все, что случилось на водопаде, я сохраню чистыми. И полными. Если уж воровать, то, пожалуй, делать это на совесть. Я же хорошая девочка; я отличница! И все привыкла делать на совесть.
Мы подходим к дому, в котором уже не горит свет, кроме маленького, розового ночника в комнате Софи, и небольшого прикроватного бра в гостевой спальне Кати.
Тишина.
Горячий воздух пахнет цветами, и где-то стрекочут кузнечики. Мурат останавливается у входа в дом, а потом вздыхает: нам пора расставаться.
Я неуместно и глупо, отчего-то улыбаюсь. Вдруг кажется, словно он мой парень, чего между нами никогда, само собой, не было. Он не провожал меня со свиданий с таким взглядом, будто бы испытывает адские муки. Мне вообще не хочется думать о том, как он меня тогда провожал – когда мы были фактически незнакомцами.
И я не думаю. Усмехаюсь, прикусив нижнюю губу, опираюсь на высокую, стеклянную дверь и убираю руки за спину. Смотрю на него:
– Ты так и не сказал…
Мурат отвечает мне какой-то абсолютно незнакомой улыбкой.
– Не сказал чего?
– Какая она? Та-самая-внучка этой бабищи?
Тишина воцаряет ненадолго. Он пробивает меня глазами; немного злится, но больше чего-то другого. Огненного. Словно он хочет заставить меня заткнуться, но не грубой силой. О нет. Кое-чем другим. При том что это желание смешано с игрой – совершенно точно.
Мурат делает шаг навстречу и упирается рукой в стекло чуть выше моей головы. Его голос становится тихим и хриплым, когда он говорит то, от чего у меня замирает сердце:
– Без понятия. Обыкновенная.
– И ты ее даже не рассмотрел?
– Не было интереса ее рассматривать.
– Почему?
– Считай меня слепым.
– Ух, да ты что? Правда? Бедный мальчик.
Мурат издает тихий смешок и кивает, приближаясь еще сильнее. Он нависает, а я чувствую его запах, смешанный с моим. Горячее дыхание касается моих волос:
– Не сказал бы. Я едва ли что-то потерял, Ясмина…
По моему телу пробегают мурашки. Я отстраняюсь, чтобы заглянуть в его глаза, и снова попадаю в шторм. Десятибалльный – меня качает, по телу озноб, и я дико хочу пить, словно не видела воды миллион лет.
Голос наждачкой проходит по связкам:
– Зайдешь?
Мурат застывает. Глаза словно вспыхивают в темноте сильнее, отчего у меня только усиливается дрожь.
– Ты в доме не одна, – его голос тоже еле пробивается наружу.
Мне кажется, что сейчас произойдет взрыв. Воздух накалился до предела: я не хочу его отпускать. Это выше моих сил… но признать? Даже желание сохранить этот день в памяти не позволит. Завтра с утра ведь будет иначе. Завтра…
Я хочу придумать какой-нибудь остроумный ответ, а может быть, даже найти способ его спровоцировать на очередной самостоятельное решение данной дилеммы, чтобы скинуть с себя ответственность и оставить лазейки ловко ускользнуть от собственной гордости, но вдруг замечаю слева узкую тень.
И тут же момент разбивается.
И тут же забывается все остальное – сердце замирает и ускоряет свой бег. Я резко перевожу взгляд в рощу гранатовых деревьев и напрягаюсь всем телом.
– Там кто-то есть.
Мурат молниеносно оборачивается и тоже застывает.
Воздух перестает подталкивать к безумствам, и теперь его тяжесть давит. У меня по позвоночнику прокатывается холод. Сердце ускоряется еще сильнее, а когда Сабуров вдруг снова решает, что быть героем – это классно! Твою мать! И делает шаг навстречу угрозе (а я отчетливо ощущаю запах крови и пороха там, где только что будто бы пахло лишь цветами и нагретым камнем). Вцепляюсь в его предплечье ногтями и рычу:
– Ты охренел совсем?!
Переведя взгляд на меня, Мурат выгибает брови.
– Что?
Что?! Больной придурок!
– Ты не пойдешь туда!
– Ясмина…
– Я сказала – нет!
Страх толкает на безумства. И клянусь, сейчас я боюсь так, как не боялась никогда еще – мне кажется, что в тенях этих деревьев кто-то есть. И он здесь не для того, чтобы украсть парочку плодов с чужого огорода.
Не знаю почему.
Может быть, я сошла с ума? И страх потерять его ввел новую опцию в мой потрясающий список различных масок-состояний? Параноик.
Хмурюсь еще сильнее и сжимаю ногти с большей силой.
– Попробуй только шаг сделать, Сабуров. Только, сука, попробуй…
Брови Мурата всплывают вверх. Он продолжает на меня смотреть с иронией, но быстро понимает: я не шучу. А я ни хрена не шучу, это действительно так.
Мне страшно.
Если тебя не будет, я…
– Малыш, все будет хорошо, – произносит мягким голосом, как неразумному ребенку, лишенному пока взрослой логики, – Скорее всего, тебе просто показалось.
– А если нет?!
– То я должен проверить.
– Но…
– В доме наша дочь. И ты. Я все равно пойду, Ясмина.
Отрезает жестко.
Я злюсь сильнее. Цепляюсь за его руку насмерть и шиплю:
– Только через мой труп ты туда попрешься, понятно?!
Мурат открывает рот, чтобы ответить что-то колкое. Его настроение тоже изменилось. Наверное, параноидальная шиза – заразное дело. Но он не успевает: из темноты дома выступает высокая фигура Германа, сжимающего пистолет.
– Угомонитесь оба, еб твою мать. Я пойду.
Он не ждет нашего одобрения. Удерживая пистолет у правого бедра, ровной, твердой, при этом по-кошачьи тихой походкой идет в сторону, откуда пульсациями исходит волны опасности. Мурат дергается. Я тоже – рывком возвращаю его к себе поближе и шиплю дикой кошкой:
– Стой на месте! Он военный, и знает, что делает. Ты все только испортишь.
Мурат одаривает меня злым взглядом, но слушается.
Тишина начинает давить на барабанные перепонки. Так бывает, если ты слишком сильно вслушиваешься в пустоту, а потом… звучат шаги.
Сабуров тут же заводит меня за спину и выступает вперед, разбухнув в плечах буквально на глазах! Как полотенчики, которые когда-то в моем детстве продавали в супермаркетах в сжатых таблетках. Мы их покупали. С подругами, разумеется, и я не помню зачем. Возможно, из чистого любопытства.
Выглядываю из-за его плеча. С каждым шагом осознание того, что я прыгну вперед, как дикая пума, усиливается. И немного пугает. Но правда в том, что я действительно это сделаю, чтобы его защитить. Чтобы сберечь.
И, кажется, он сделает то же самое. Взгляд у Мурата жесткий, какого я еще никогда не видела. Даже тогда в его кабинете он звучал мягче.
Напряжение доходит до критической отметки, но разбивается с выдохом облегчения, когда из-за дерева выходит озадаченный Герман. Он потирает глаза и прячет пистолет в кобуру на бедре, а потом останавливается напротив и одаривает нас нечитаемо-очевидным, устало-саркастичным взглядом.
– Пока вы решаете, кто будет рисковать собой ради жизни другого, вас обоих убьют раз пятьсот.
Не сговариваясь переглядываемся. Действительно. Это было глупо.
Герман закатывает глаза и цыкает, бросив взгляд куда-то в сторону.
– Там никого нет, но на всякий случай…
– Я усилю охрану.
– Да. Лучше усилить охрану.
Мурат кивает и поворачивается в сторону бабушкиного дома, но я снова хватаюсь в его предплечье и делаю шаг навстречу.
– Я пойду с тобой, Сабуров!
Он оглядывается. В его глазах все еще сквозит напряжение, но губы растягиваются в мягкой улыбке.
– Не нужно, малыш. Иди спать.
– Но…
– Иди. Все будет хорошо. Я не маленький мальчик, которого нужно охранять. Я способен дойти до бабушкиного дома самостоятельно.
Мне этого недостаточно, но воевать с ним сейчас смысла нет. Снова начинает проклевываться тупое, чисто мужицкое поведение, которое меня, если честно, обычно забавляет, а сейчас дико раздражает.
Ясно.
Опять наши яйца Фаберже задели…
Я закатываю было глаза, но тут же осекаюсь и прошу тихо:
– Вернись обратно. Хорошо? Я не буду спать.
Взгляд Мурата меняется, но мне не хочется думать о том, что он значит. Не сегодня и не сейчас. Возможно, никогда.
Это неважно…
Сабуров усмехается уголком губ, поворачивается ко мне лицом и склоняет голову вбок.
– Ты уверена?
Его взгляд на миг касается Германа. Я сразу все понимаю: не хочет подставлять меня перед моими? Ведь, очевидно, наша связь – это не то, что я хотела бы активно лоббировать в строю своих верных солдат. И так оно и есть, само собой.
Обычно.
Но сегодня…
– Да, – шепчу еле слышно, – Я буду тебя ждать. Вернись. Пожалуйста…
Ухмылка исчезает с его лица, а на место ее приходит что-то другое. Глубинное. Что-то, чего я не хочу касаться и не касаюсь.
Мурат коротко кивает, разворачивается и уходит. Быстрым шагом.




























