Текст книги "Непокорная моя любовь (СИ)"
Автор книги: Ария Тес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 28 страниц)
«Нет, не боюсь – и куда меня привела слепая вера?..»
Яся, около четырех лет назад
Мощный раскат грома отдается внутри, но просыпаюсь я не из-за него. Резко сажусь на постели, потому что, клянусь, снизу раздается отчетливый грохот.
Мурат рядом крепко спит, оставив свою руку на моей половине постели. Я смотрю на него долгих пару мгновений, правда, вижу лишь очертания. Но он не шевелится – точно спит.
Закусываю губу и перевожу взгляд на черную арку дверного проема. Где-то вдалеке снова гремит: похоже, завтра с утра будет дождь. Я не люблю дождь, а еще больше не люблю гром и тем более молнии, но мне уже давно больше пяти, так что я не боюсь.
Ровно как и темноты.
В этот самый момент по нутру пробегает холодок, а на коже выступают легкие мурашки. На миг замираю, прислушиваясь к тишине дома, но слышу только порывы ветра снаружи – бред. Почаще напоминай себе, что ты уже взрослая. Пожалуйста. Иначе это выглядит как-то нелепо.
Вздыхаю и собираюсь снова лечь в постель, а еще – нет, не из-за страха! – залезть под крылышко к мужу и потеснее его обнять, но… снова раздается грохот снизу, и это уже, как бы, совсем несмешно.
Боже…
Там явно кто-то есть!
– Что такое, Ясь? – раздается хриплый голос Мурата, от которого я вздрагиваю.
На миг тьма становится теснее, сжимая железным обручем голову – адреналин. Я чуть ли не ощущаю его привкус на кончике языка.
– Боже… – схватившись за грудь, шиплю дикой кошкой, – Ты меня напугал!
Мурат шумно вздыхает, перекладывается на спину и трет лицо.
– Почему ты не спишь?
Мне стыдно. Он только что прилетел из Европы, и он дико устал. Мой муж никогда не сказал бы об этом, конечно – гордый. Но мне и не нужно говорить. Когда Мурат только переступил порог дома, я поняла, что он буквально работал круглыми сутками, и, судя по всему, его работа не принесла желаемого результата. Это тоже стало понятно не из его признаний, он ведь ограничился кривой улыбкой и кивком вкупе со скупым «нормально», но взгляд… там все читалось.
Я попыталась его отвлечь, конечно, вкусным ужином, разговором, сексом… в конце концов. Не знаю, получилось ли у меня, но если и да, то все мои потуги только что превратились в кучу дерьма – я его разбудила.
Блин…
Отогнув уголки губ, я шепчу:
– Прости…
– М?
– Разбудила.
Недолго помолчав, Мурат усмехается.
– Так в чем дело?
Я уже не особо обращаю внимания на то, что порой он игнорирует мои слова; в основном это происходит, когда я говорю что-то подобное, словно Мурат не привык, что к нему вот так… как я. С заботой. И просто не знает, как на нее отвечать – ничего страшного. Когда-нибудь он обязательно научится.
– Это… да так, из-за грозы. Спи.
– Точно?
Нет, потому что у меня четко пульсирует паранойя в башке, но…
– Да.
Еще больше я хочу, чтобы он отдохнул.
Мурат еще раз вздыхает, а потом находит в темноте мою ладонь и чуть тянет на себя.
– Иди ко мне тогда.
– Я…
– Что?
– Хочу попить сходить.
– А, – помедлив, отпускает, – Ну окей. Сходи.
Я снова перевожу взгляд на темную арку, ведущую в коридор. Если честно, у нас по всему дому есть подсветка, просто она реагирует на движение – и вот в чем забавная шутка: именно сегодня с этой подсветкой что-то произошло. Я это поняла еще на этапе, когда мы поднимались в спальню, но постаралась скрыть. Мурат шел передо мной, а с ним мне, кажется, ничего не страшно…
Теперь, когда я представляю, что нужно будет спуститься вниз, я боюсь встать с постели и проделать этот путь.
Трусиха…
– Ясмина?
– Боже, Мурат! – чуть повышаю голос, раздосадованная его вниманием, своим страхом и тем, что внизу, может быть, прямо сейчас кто-то запихивает мое столовое серебро в огромные, черные сумки, – Ты можешь уже лечь спать?!
– Хм, а сама? Кажется, ты собиралась сходить попить, или я что-то путаю?
Вот же… задница!
– Я и пойду!
– Ну иди. В чем дело?
Не нахожусь с ответом. К сожалению, врать мне сложно и непривычно: в детстве мама меня от этого отучила, хотя, сказать по правде, я считаю, зря. Сто раз эти ее уроки выходили мне боком, так как иногда ложь здорово облегчает жизнь, а правда ее сильно усложняет. В школе, в универе, в семейной жизни… порой полезно хотя бы в мелочи и соврать, а я, блин, на это не способна! У меня сразу начинает заплетаться язык и гореть щеки. Ну или, как сейчас, пропадать слова из головы…
Мурат мягко улыбается. Я вижу это даже в темноте… господи… ну за что?..
– Скажешь правду?
– Я… сказала правду.
– Малыш, ты совершенно не умеешь врать.
Он перекладывается набок, подпирает рукой голову и вскидывает брови.
– Ну?
– Мне кажется, внизу кто-то есть.
Его улыбка тут же гаснет. Мурат резко садится и переводит взгляд в темноту, но… ему вообще нестрашно. Иногда я думаю, что он в принципе ничего не боится. От слова «совсем», и это меня восхищает. Хотя… порой, очень сильно пугает. Люди не могут «ничего не бояться», и это значит, что он скрывает, носит в себе все свои страхи, которыми ни с кем не делится.
Нет, я не обижаюсь из-за того, что тоже вхожу в это «ни с кем». Мне просто кажется, что когда ты слишком многое носишь внутри себя, то однажды… просто взорвешься. И это будет больно – я боюсь больше темноты ситуации, где ему будет больно…
– Я ничего не слышу, – произносит он спокойной, поворачивает голову на меня.
Ничего не успеваю ответить – за окном снова раздается раскат грома. Мурат переводит взгляд в окно, хмурится, а потом снова на меня смотрит и слабо улыбается:
– Гремит. Возможно, ты слышала…
– Я слышала грохот.
Снова не вижу, но чувствую пристальный, изучающий взгляд. Он длится пару мгновений и прерывается беззлобным смешком.
– И что? Собиралась пойти сама, мой маленький Рэмбо?
– Я не хотела тебя будить. Ты… как мне показалось, очень устал.
Снова тишина. Мягкая. Слишком мягкая, и я почти чувствую, как она меня обнимает за плечи…
Мурат улыбается теплее.
– Ладно…
– Что?
– Пойду посмотрю, что там происходит внизу.
Резко хватаю его за локоть, когда он сразу же начинает вылезать из кровати. Шиплю:
– Ты с ума сошел?! Не ходи!
– Яся. Только что ты собиралась пойти одна, ничего не путаю?
Молчу. Потому что не путает, я бы пошла. Но он…
Продолжаю держать его за руку, второй Мурат упирается в постель и смотрит мне в глаза. Вздыхает.
– Все будет нормально, малыш. Успокойся. Я могу за себя постоять…
– Ой, только не надо пушить свой павлиний хвост, ладно?! – выпаливаю и загораюсь. Мурат со смешком переспрашивает:
– Павлиний хвост, прости?
Игнорирую, указав в сторону темного проема рукой. Эмоций слишком много.
– Если внизу грабители, даже твои Конг фу приемчики не сработают! Будь ты хоть трижды Джеки Чаном! Не ходи!
На этот раз пауза затягивается, а прерывается настоящим, живым смехом.
– Не смей смеяться! – бью его в обнаженную грудь, – Я же серьезно! Не пойдешь!
– А кто меня остановит, боевой хомячок? – продолжая посмеиваться, Мурат выкручивается и встает, – Все будет нормально.
Вот же… упрямая, упертая задница!
– Я с тобой!
– Ясь…
– Я сказала, пойду с тобой тогда! – вскакиваю так быстро, как только могу.
Рядом оказываюсь еще быстрее. Мурат смотрит на меня сверху вниз и вскидывает брови оценивая. Потом кивает.
– Окей, но останешься на лестнице. Если что, беги наверх и звони ментам.
Морщусь.
– В полицию!
– Да хоть в милицию. Поняла меня?
– Поняла.
– Держись за мной.
Мог бы и не предлагать. Я буквально следую за ним по пятам, буквально прилипаю к спине, поэтому налетаю, когда он снова замирает уже в коридоре.
– А что с подсветкой?
– Ты не видел?
– М? – чуть обернувшись, он с непониманием выгибает брови, – Не видел что?
– Когда мы поднимались наверх, уже не горела, ты не заметил? Я же поэтому и собиралась с духом.
– Собиралась с духом? – оглядевшись, Мурат возвращает глаза на меня и хмурится сильнее, – Боишься темноты?
Щеки ошпаривает жаром.
Я бы не хотела признаваться в этом ему, так как порой мне настойчиво кажется, что он все еще видит во мне девчонку, упавшую с качелей когда-то. Это раздражает. Я кляну судьбу за то, что мы не познакомились в других обстоятельствах…
– Ясь?
– Боюсь, – роняю еле слышно, но потом наспех добавляю, – Не то чтобы очень, конечно! Просто мне некомфортно.
Мурат ничего не отвечает, только коротко кивает, и я с облегчением выдыхаю: мы продолжаем путь.
Как и договорились, он оставляет меня на лестнице. Я сжимаю перила до боли в пальцах, сердце тарабанит где-то в области горла: боже, пожалуйста… лишь бы все было хорошо. Пусть меня поглючило и…
– Ясь! – раздается крик Мурата.
Я тут же подрываюсь. Даже не успеваю осознать, что в его голосе нет и толики тревоги. Ничего опасного, ничего страшного – мне страшно!
Вдруг с ним что-то случилось?..
Выбегаю на кухню. Внутренний, прозрачный двери раскрыты настежь. Мурат сидит на корточках на газоне и улыбается, а когда я выхожу под мягкий, теплый свет лампы, поднимает на меня глаза.
Сердце моментально теплеет…
Я никогда раньше не видела его таким, клянусь. Он был всяким для меня: серьезным, порой злым, порой очень важным. Иногда мне казалось, что между нами разница в возрасте гораздо значительнее, чем есть на самом деле, потому что он казался мне… слишком взрослым даже для своего возраста, но сейчас…
В его глазах плещутся какие-то совершенно детские огоньки, а на губах горит мягкая, добрая улыбка.
Он такой красивый…
– Подойди, – тихо произносит он и снова опускает взгляд на землю.
Перед ним лежит что-то круглое и темное.
Я сжимаю себя руками, потирая кожу от прохладного ветра, пахнущего грозой и дождем.
– Что там?
– Трусишь, малышка? – усмехается беззлобно и снова озорно вскидывает на меня глаза, – Подойди и увидишь своего нарушителя спокойствия.
О чем это он?
Хмурюсь, нерешительно мнусь на месте, и тогда он склоняет голову вбок, через мгновение тихо спрашивает:
– Ты думаешь, я могу причинить тебе вред?
На его губах все еще натянута улыбка, но она пластмассовая, а глаза – пытливые. Мурат словно застыл. В ожидание ответа, который неожиданно много для него значит…
– Я так не думаю, – отвечаю сразу же.
Мне кажется, что он немного расслабляется.
– Тогда иди ко мне, малыш. Не бойся, он тебя точно не съест.
Иду. Аккуратно ступая по влажной траве, приближаюсь и опускаю глаза на неопознанный ползущий объект. Не сразу догоняю, что это такое, но когда понимаю…
– О боже! Это же ежик!
Расширив глаза, присаживаюсь рядом. Мурат усмехается, аккуратно поглаживая его по колючкам. Ежик застыл. Боится, наверно, двух психопатов, явно нарушивших его ночную трапезу…
– Похоже, лазил по помойке.
– Обалдеть… они никогда раньше не приходили к нам! – робко тянусь к нему и тоже касаюсь – колется, – Ой!..
– Аккуратно, – усмехается он, а когда я поднимаю глаза, его снова вспыхивают совершенно мальчишеским азартом, – Я бы назвал возможную причину, но ты у меня зайчишка-трусишка, так что…
– Скажи!..
– Нет.
– Сабуров, блин! Скажи! Это…
– По ночам они охотятся на змей.
Бам!
Я резко замираю, округляю глаза, а потом начинаю озираться с опаской – Сабуров смеется и тянет к себе за руку. Ежик, пользуясь случаем, начинает активно чапать в сторону гостевого домика: мы не мешаем. Даже если бы не были заняты друг другом, не стали бы…
Мурат тянет меня на себя и прижимает к горячей груди, а потом целует. Где-то вдалеке снова громыхает, но мне плевать. И представив на миг, что боюсь грома так же сильно, как в детстве, было бы плевать…
– Как же я уеду теперь, м?..когда ты так боишься? – тихо шепчет мне на ухо Мурат, отчего я покрываюсь мурашками, обнимая его за плечи.
Прикрыв глаза. Вдыхая запах его кожи…
Мне становится невыносимо горько. Я давно знаю, что после Европы Мурат должен будет уехать в Минск. У него там важный проект, который сделает его на шаг ближе к мечте, а я обещала самой себе, что не буду эгоисткой, но…
– Так не уезжай… – роняю еле слышно.
Мурат замирает, молчит. Его объятия становятся теснее, однако через миг расслабляются. Он отстраняется, касается моего подбородка и шепчет:
– Ты же знаешь… я не могу, малыш.
– Знаю…
Я действительно это знаю. И сказать по правде, понимаю. Есть люди, способные свою мечту оставить в рамках «недостижимого» на всю жизнь, а есть те, кому необходимо ее добиваться и ставить другую. Возможно, это называется простым словом «амбиции». Возможно, они у меня тоже есть. Сейчас я больше всего на свете хочу получить диплом, но знаю, что когда это произойдет, у меня появится новая мечта, к которой я так же настойчиво буду идти.
– Просто я буду по тебе очень скучать…
– И я по тебе. Веришь?
Усмехаюсь и тянусь к его губам:
– Конечно
Снова раздается раскат грома, но на этот раз гораздо ближе. И я все еще вижу очертания маленького ежика, который остановился рядом с гостевым домиком: надеюсь, не из-за того, что почуял неподалеку свою добычу…
Ясмина, сейчас
Я просыпаюсь в абсолютном спокойствии, наверно из-за того, что просыпаюсь в абсолютном одиночестве.
Медленно перекатившись на спину, поворачиваю голову на пустующую подушку и прикусываю губу. Смотрю на нее достаточно долго; вокруг меня обнимает прохладный сумрак.
Не знаю, сколько сейчас времени…
Но отчего-то кажется, что если отодвинуть шторы, то за ними солнце уже вовсю светит, разрушая все тени на своем пути. Я не люблю темноту, если честно, а в детстве ее дико боялась, но последние три года в темноте я нахожу успокоение… Это забавно. Вообще-то. Когда-то мне казалось, что в тенях прячутся монстры, но сейчас я сама в них скрываюсь. Порой даже от себя самой. Точнее, предпочтительнее от себя самой – и вот как странно получается, да? Наверно, все дело в том, что в детстве я была наивной, никогда не врала и верила в лучшее, а потом… повзрослела.
Запустив пальцы в волосы, я прикрываю глаза и шумно выдыхаю. Мне снилась та ночь? Или моя память намеренно решила меня изнасиловать? Я не знаю. И, если честно, не хочу об этом думать. Ровно как и о том, что перед отъездом Сабуров молча починил подсветку, чтобы мне не было страшно. Такие несостыковки сильно не вяжутся с тем, что он сделал потом в своем гребаном Минске, а я устала это все анализировать. Не хочу больше. За все это время в собственной пыточной внутри моей головы я здорово заколебалась, поэтому не стану анализировать ничего в принципе: ни свое поведение, ни его, ни в особенности вчерашнюю ночь.
Хватит.
Медленно сажусь на постели и вздыхаю, а потом выбираюсь из нее. Мне дико хочется в душ, так как я чувствую всем своим существом запах и прикосновения ненавистных рук – пусть от меня ничем таким и не пахнет, а что-то на ментальном? Нет, вряд ли удастся смыть даже крутым кипятком.
К тому же, Софи…
Я не волнуюсь – это будет честно. Скорее всего, она уже давно проснулась, и раз здесь нет Сабурова, она подняла и его. Горько это признавать – снова, – но он хороший отец.
По крайней мере, пока.
Одеваюсь без спешки. Выбираю платье в цветочек, которое застегивается на груди, а потом подхожу к двери, но… не спешу ее открывать.
Не знаю, какого хрена я творю, и что со мной не так в целом – это тоже правда, но пора бы взять себя в руки. Нельзя позволять ему слишком многое. Нельзя идти на поводу у эмоций. Нельзя! Нельзя верить его глазам, которые смотрели на меня вчера так, словно…
Боже, да заткнешься ты наконец?!
Я прикрываю глаза и шумно выдыхаю.
Нельзя верить! Вот твоя мантра, дорогая. Помнишь? Когда-то ты ему верила абсолютно и ничего не боялась рядом, ведь думала, что он защитить тебя от всего мира, а потом… именно он стал тем, кто этот мир вокруг тебя сжег. Вот к чему приводит слепая, глупая и наивная вера. Так что не смей!..не смей это делать… ты не имеешь права.
Хотя бы ради Софи.
Выдав себе наставления, я, кажется, беру себя в руки и обещаю, что этот срыв был последним, а потом дергаю за ручку и открываю дверь. Но… в меня сразу ударяет звонкий смех дочери, который поддерживает его – теплый, ласковый и родной. В него так и хочется закутаться, как в любимый плед…
И я понимаю, что… черт, возможно, никакие наставления не сработают. Как бы я себя ни настраивала, какие бы доводы ни приводила, эта сволочь сделает все, чтобы их разрушить. А я… когда он рядом и смотрит на меня так, как не имеет права смотреть – я… забываю о гордости, ведь в его глазах так много того, чего мне бы безумно хотелось видеть всю свою жизнь…
«Зазеркалье»
❝До самого красивого никогда не дотянешься, – сказала, наконец, Алиса со вздохом досады и выпрямилась. ❞– Льюис Кэрролл. Алиса в Зазеркалье
Bad For You (Slowed Reverb) – Slowburn, Kissence
Ясмина
Я выхожу в коридор и оглядываюсь. Меня манит снова дойти до комнаты чуть дальше по коридору, из дверного проема которой валит яркий, солнечный свет. Наверно, мне безумно хочется увидеть роспись не во тьме ночной, а под солнцем, словно это может что-то изменить… или отпечатать?
Да, скорее всего, отпечатать. Я не верю в то, что видела вчера, до сих пор. Мне кажется, что это был какой-то особенно больной сон, иначе с чего вдруг ему делать это?
Помнить… об этом?..
Стою, глядя на яркий прямоугольник солнца на полу. Он меня пугает. Рождает что-то инородное в груди и заставляет снова удивляться, как странно складывается жизнь. Когда-то я боялась темноты, в которой прятались монстры, но потом темнота стала для меня спасеньем. Возможно, я и сама стала монстром? Это неважно, даже если так и есть. Сейчас меня пугает яркий свет, ведь в нем ничего нельзя спрятать. Все оголено, никаких прикрас и никаких возможностей…
На самом деле, я знаю, что роспись на стене есть, но мне просто проще думать иначе. Ее наличие рождает слишком много вопросов, а я не хочу знать ответы. А еще она оживляет сомнения, которые я так долго и упорно убивала слишком много ночей подряд…
Разве так можно играть?..
Стоп!
Очередной виток смеха Софи вырывает из отчаяния. Я рада этому. Оно, как пламя, пожирает в своих языках, обгладывая мясо с костей – мне страшно, а страх то, что я себе позволить не могу!
Решительно разворачиваюсь к лестнице и спускаюсь, но на втором пролете непроизвольно перехожу на полупальчики. Крадусь. Зачем? Без понятия.
Я, как вор, замираю на последней ступеньке, уперевшись взглядом в огромное зеркало на стене. Сердце пропускает пару ударов, а пальцы сильнее цепляются за деревянные перила. Я боюсь, что вот-вот потеряю равновесие…
Наверно, мне и тут было проще думать иначе. Каждый раз, когда Катя говорила, что Мурат любит Софи – я закатывала глаза. Я не верила до конца, не хотела верить и отчаянно отталкивала любые возможности это изменить. Когда-то в прошлом мама говорила, что мужчина отчаянно любит только одного ребенка – того, что родила любимая женщина. Она говорила это, когда однажды застукала меня за примеркой его костюма.
– …что ты делаешь, Ясь? – с улыбкой спросила она, зайдя в их гардеробную.
А я застыла.
Стояла, пойманная на горячем. Кусала губу и смотрела на нее во все глаза.
Что ответить? Мне не хотелось рассказывать правды, но соврать я тоже не решалась. Маме врать нельзя. Леди вообще не должны врать – это некрасиво, это моветон. Потом, конечно, правила поменялись. Со временем, пожалуй, все правила меняются. Мама называла такие перемены красивым словом «взросление», но это сейчас не имеет значения. Лишняя драма, слишком много очевидных моментов, когда моя мать крутила правдой, как своей шлюхой.
Тогда я этого, конечно же, не понимала. Не понимала многого! Если говорить откровенно… Мне было десять, и о мире за стенами моего дома я знала мало. В тот день я услышала в школе, как одноклассники кичились друг перед другом, кем они станут, когда вырастут. «А у моего папы завод – я стану его хозяином, когда закончу университет!». «А у моего сеть рестиков, и когда я открою новые, то ты со своим заводом будешь сосать!».
Зачем-то я тоже захотела вставить свои пять копеек и заявить о своем наследии. Помню, как они смотрели на меня – долго… – и помню, как меня впервые… озарило. Если честно, это было очень неприятно: они засмеялись, толкая друг друга и указывая в меня пальцами.
«Ты?!» – ХА-ХА-ХА!
«Что смешного?!» – возмущенно топнула ножкой, чувствуя, как в глазах начинает жечь.
Они переглянулись снова, а один, самый наглый – тот, что собирался расширять сеть своего отца, пока все остальные будут «сосать», подбоченился и выдал:
«Ты же девчонка!»
«И что?» – растерянно спросила я.
Наглец мерзко усмехнулся и вскинул одну бровь.
«Да то, что бизнес девчонкам никто в жизни не доверит. Твое дело у плиты стоять, детка, и ноги раздвигать, а потом рожать-рожать-рожать.»
Не помню, знала ли я о том, что значат все слова, но помню, что на интуитивном уровне покраснела. Он хмыкнул и поднял свой крутой рюкзак, закинул на одно плечо и вскинул голову:
«Привыкай, крошка! Пойдем, парни. Сейчас потоп будет. От осознания неизбежного, видимо…»
Я отчетливо помню, как вернулась домой и поднялась в спальню своих родителей. Зачем мне понадобился костюм моего отца – уже часть истории, это неважно, но я стояла и смотрела на себя в зеркало в непривычном амплуа, и мне стало по-настоящему страшно. Его пиджак был таким большим… он скрывал почти всю мою одежду, оставляя только главное: то, какой маленькой я была на самом деле…
– …Папе не понравится, что ты взяла его любимый пиджак, – ласково прошептала мама, присев рядом со мной на небольшой пуфик.
Я бросила на нее взгляд. Она была одета в шикарное платье. Светлое. Молочное. Шелк – струящийся по ее тонкому стану, подчеркивающий и одновременно скрывающий каждый изгиб ее тела. Потом снова посмотрела на себя и нахмурилась.
– Почему мужчины носят костюмы?
– Пусть это будет их броней…
– М?
– Зачем ты взяла костюм, Яся? – вместо пояснения переспросила она, а я нахмурилась только сильнее, прижимая нежную ткань к себе.
– Я смогу носить такие?
– Зачем?
Не знала, как объяснить. Или боялась подобрать слова, которые меня саму пугали. Я вздохнула, сняла папин пиджак и аккуратно повесила его на вешалку. Мама наблюдала за мной пристально, она ждала, когда я решусь. Она знала, что я не выдержу – она всегда это знала…
– Ты родишь еще одного ребенка, да?
– С чего ты взяла?
– Просто ответь…
Мне было страшно, что я услышу короткое «да», словно так мне вынесут вердикт. Возможно, в моем сознании это и был вердикт – притом всегда. Я же всего лишь женщина, я не смогу продолжать дело. А если родится мальчик, он для папы станет любимым ребенком – наследником, главным.
Мне так хотелось быть любимой…
Но мама ответила спокойно и коротко:
– Нет.
Я вскинула взгляд с удивлением.
– Нет?
– У меня были сложные роды, я не могу больше иметь детей.
Надежда наполнила все мое сердце до предела. Я даже улыбнулась – как сейчас помню! Но потом накатило тошнотворное чувство, и я выпалила вопрос, за который потом еще очень долго себя ненавидела:
– Но это может сделать кто-то другой?
Клянусь, в тот момент я видела тень боли, возможно, и страха на ее лице…
Конечно, мама быстро спрятала все это под маску, которой владела в совершенстве. На ее губах снова проступила мягкая улыбка, она взяла меня за руку и подтянула к себе, а потом обняла. Через мгновение она прошептала тихие слова, которые очень надолго засели в моей голове:
– Не бойся перестать быть его маленькой принцессой. Мужчина всегда любит ребенка от любимой женщины, а любимая женщина у него… одна.
– Да?
– Они все однолюбы, Ясмина. Даже если говорят обратное…
Пара хлопков в ладоши выдирает меня из мнимой безопасности. Тогда ведь я ей поверила… она смогла меня успокоить. Конечно, удивляться тут нечему – глупо. Мама всегда способна тебя успокоить, хотя бы потому, что знает тебя наизусть.
Я снова сосредоточиваюсь на Софи. Не хочу думать и вспоминать о том, что было когда-то очень давно. Я смотрю на нее, как на свой маяк в темноте, но следом накатывает другое: почему я вспомнила ту историю?..
Мне всегда было проще делить слова Кати на два. Проще не верить или запрещать себе верить? Неважно. Мужчина никогда не полюбит ребенка от нелюбимой женщины – так было действительно лучше. И я отталкивала, я не хотела слушать, и… боялась увидеть правду, а сейчас…
Черт возьми, я словно очутилась в Зазеркалье…
Стою, сжимая перила, и смотрю в отражение огромного зеркала на мир, который так много раз себе представляла…
Софи сидит на кухонном гарнитуре. На ней белое хлопковое платьице с цветочками, волосы завязаны в высокий хвост. Кособокий немного, но в целом очень даже неплохой. Рядом Мурат. Он крутится на кухню с миской, в которой орудует венчиком. Улыбается, глядя на дочку, которая тянется к винограду, отрывая одну ягодку, а потом подкидывает ее вверх. Он ловит ртом – она смеется.
Так глупо… для кого-то это ничего не значит, а у меня земля из-под ног уходит. Он с ней такой другой… он смотрит на нее так, словно весь мир сосредоточен в одном маленьком существе… с такой нежностью, от которого у меня сердце ноет, тает, переворачивается в груди…
– …а маме точно понравится? – спрашивает Софи.
Сабуров бросает на нее взгляд, дергает плечами, а потом улыбается.
– Она любит сладкое. Так что, должно.
– Обычно она не ест сладкое… – протягивает дочка, потянувшись за яблоком.
Расширив глаза, Мурат подается вперед, ей наперерез, и издает смешок, когда успевает отодвинуть тарелку с фруктами.
– Хочешь меня покалечить, маленькая хулиганка?
Софи хитро улыбается.
– А тебе мало? Бабушка сказала, что ты нелепый.
– О да… бабушка права, – отставив миску в сторону, Мурат опирается на кухонный гарнитур, подперев голову рукой, – Расскажешь, что лучше приготовить тогда? Что она любит?
Замерев с виноградинкой у рта, Софи выгибает бровки.
– Ты же ее принц. Разве не знаешь?
На миг на губах у Мурата появляется горькая насмешка, а потом он тихо произносит:
– Я очень неправильный принц, малыш.
Софи замирает, склонив голову вбок. Меня током бьет от картины в целом, но в этот момент особенно сильно… от осознания, насколько сильно они похожи. И дело тут не в ее волосах, не в глазах, не в общих чертах – в мимике. Наверно, я и раньше это замечала. На подсознательном уровне точно, просто бежала – а сейчас не сбежишь. Они стоят друг напротив друга, и сходства игнорировать просто… невозможно. Софи – его маленькое отражение, а повадки не передаются через ДНК. Ребенок их считывает, когда общается. Если любит.
Все так…
Горечь сцепляет горло прочными тисками.
Детей не обманешь. Ребенок будет повторять повадки за тем, кто проявляет участие и любит. Он тянется к тому, кто тянется к нему… я тоже когда-то повторяла за отцом и безумно хотела быть на него похожей. Возможно, и он меня любил…
Господи, я не хочу об этом думать!
Прикрываю глаза на миг, вдыхаю полной грудью, а потом снова распахиваю их. Софи тычет пальцем в лоб Мурата и хмурится по-детски смешно, серьезно.
– А должен быть самым лучшим! Потому что мама лучшая!
– Ты права, моя девочка… – Мурат мягко берет дочь за запястье, а потом целует ее ручку, и через мгновение улыбается.
Открыто, нежно. Вскинув на нее взгляд, как Чеширский Кот – хитро.
– Поможешь мне?
Софи совсем недолго колеблется. Как любая женщина, разумеется. Как королева: снисходительно расправляет плечики и кивает, шумно вздохнув.
– Ну хорошо…
Мурат смеется. Потом подхватывает ее на руки и прижимает к груди.
– Ну и? Что тогда делаем?
– Мама есть омлет на завтрак. А еще Катя делает ее крусасан с рыбкой.
– Так… крусасана у нас точно нет, хлеб подойдет?
– Пусть будет хлеб.
Он снова смеется, идет к холодильнику, открывает его и достает оттуда продукты, но Софи вдруг шепчет:
– Чтобы быть хорошим принцем, ты должен быть рядом.
Я цепляюсь за перила ногтями. Мурат замирает на миг, после которого медленно переводит взгляд на дочь. А она выдает:
– Мама рак.
– Что?
– Сильная снаружи, но очень мягкая внутри. Катя говорит, что поэтому ей нужна ракушка. Она рак! Чтобы сберечь мягкое внутри. Понимаешь?
Вот… черт!
Я расширяю глаза, но почти сразу сбрасываю оцепенение. Нельзя допустить продолжение этого разговора! Что меня пугает больше: внезапные откровения моей крошки? Или… обещания, которые Мурат может дать, но не сможет выполнить? Наверное, второе. Я слишком хорошо помню осознание, бьющее в самое сердце… миг, когда ты понимаешь, что твои родители тоже люди. Притом порой не очень хорошие…
Я резко выступаю вперед, сбегая по ступенькам, а потом выскакиваю из-за поворота, заставив их обоих повернуть голову в мою сторону.
Замираю.
Снова удар – они так похожи…
Мы пялимся друг на друга в тишине пару слишком долгих секунд. Я краснею. Я хочу сбежать…
– Мамочка! – радостно взвизгивает Софи, изворачиваясь навстречу с протянутыми ручками, – Ты проснулась!
Подхожу на негнущихся ногах, выдавливая улыбку, чтобы ее не расстроить. Я забираю дочь, на Мурата не смотрю, хотя чувствую его пристальный взгляд. Софи начинает тараторить. В основном о том, что я уже знаю:
– …а мы с папой готовим завтрак! Он хотел ладушки, но я сказала, ты не любишь сладкие ладушки! Будет омлет! А еще крусасан с рыбкой. Ой нет. Крусасана нет! Тогда хлеб с рыбкой!
Я молча улыбаюсь и киваю, неосознанно поглаживая ее по спинке. Софи поднимает ручки к своей прически и гордо добавляет:
– Папа сделал мне хвостик!
– У меня до сих пор не очень хорошо получается. Я в этом не профессионал, – со смешком проговаривает Мурат.
Бросаю на него взгляд. В этот момент так сильно его ненавижу… господи! До бурлящей крови хочется вцепиться в побитую морду! И не из-за того, что он расспрашивает у моей дочери обо мне! Это не так важно, как мое гребаное Зазеркалье…
Помню, в том мире все должно было быть наоборот. Или нет? По крайней мере, в моем сознании почему-то плотно отпечаталась именно эта идея. И это больно осознавать, что моя мечта – всего лишь вонючее зазеркалье. Она осталась там и никогда не станет реальностью, ведь он все разрушил! Ударил по зеркалу с размахом. Камнем под названием «никогда «да»»! Чего теперь ты хочешь от меня?! Какого черта…
– Правильно, – ядовито шиплю, – Ты профессионал в другой сфере.
Не смогла сдержаться…
В момент, когда слова сорвались с губ, мне показалось, что даже солнце померкло. Софи застывает на моих руках и хлопает глазами, явно не понимая, что произошло, но ощущая, что что-то произошло. Мурат буравит меня тяжелым взглядом. Я молчу.
Смотрю на дочь и ненавижу уже себя… я ее расстроила.
– Малыш… – произношу тихо, взяв за ручку.
Мне хочется перед ней извиниться, но… слова не идет. Я не знаю, как просить прощения за то, что не смогу ей объяснить…
Да уж. Сейчас я хорошо понимаю свою маму…
– У тебя сладкие пальчики, – ласково шепчу, натянув на лицо самую нежную улыбку, на какую сейчас только способна, – Что ты кушала?
Софи медлит всего миг. Она маленькая – сейчас ее просто запутать…
– Виноград! – выдает радостно, – О-о-очень вкусный! Будешь?




























