Текст книги "Мой ледяной принц (СИ)"

Автор книги: Анна Морион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

Вдруг я почувствовала, как ладони Фредрика легли на мои плечи, и мне отчаянно захотелось прижаться к нему, обнять его, вцепиться пальцами в его порванную майку… Но я знала, что, если сделаю это, то не устою перед своими чувствами и признаюсь ему в любви. А он не должен быть знать о моих чувствах! Моя семья никогда не примет его!

– Нет, не нужно… Я уже успокоилась, – выдавила я из себя и с огромным усилием воли отошла от него.

Фредрик горько улыбнулся, и я поняла, как жестоко он страдал из-за меня. Такой грусти и такой боли на его лице я не видела никогда. И его боль придала мне сил, чтобы отсечь трос, который вновь связал нас, как якорь и корабль, и Фредрик был кораблем, а я – якорем, удерживающим его.

– Я, кажется, попросила тебя не уезжать. Но в те минуты я была очень напугана и не в себе. Не принимай мои слова близко к сердцу. Это было минутное помутнение. Ты не должен оставаться здесь ради меня. Уверяю тебя, те слова были сказаны мною в бессознательном, – твердо сказала я.

– Не волнуйся, я уеду сегодня же, – спокойно сказал на это Фредрик, и в его голосе послышался жуткий холод.

– У тебя там работа, новая жизнь, а здесь ты будешь деградировать! Я не хочу этого и рада, что все решилось, – продолжила убеждать его я, но в моей душе кипела горечь. – Прошу, не держи на меня зла. Я сама не знаю, что делаю… Я истеричка, вот и все! Спасибо тебе за все! Я никогда не забуду этого! Не забуду тебя! Прощай! – Я выбежала из его дома.

Направляясь на остановку, я изо всех сил сдерживала слезы, но, когда села в автобус, громко расплакалась. И мне было плевать на то, что люди смотрели на меня. Пусть! Валяйте! Наслаждайтесь! Я потеряла единственного мужчину, с которым хотела прожить вечность.

***

Я ехал в Лондон, полный противоречивых чувств: я был зол на Мишу, но в то же время тронут ею. Ее поведение не поддавалось никакому объяснению: сначала она позвонила мне и попросила, чтобы я приехал (и ведь она бессознательно набрала мой номер, значит, хотела видеть именно меня), затем попросила меня остаться, но всего пару часов назад заявила, что ее слова ничего не значили, что они были пустым звуком, и попросила меня уехать. Но ведь Миша не хотела, чтобы я уезжал. Что-то мучило ее, не давало ей покоя. Неужели она стала что-то чувствовать ко мне и просто боялась своих чувств? Она всегда говорила, что не хочет любить и что любовь приносит только страдания. И с чего она это взяла? Какой идиот вбил ей это в голову? Или это ее любимые фильмы? Хотя с чего я думаю, что, прогнав меня, Миша таким образом боролась со своими чувствами? А ведь я был готов бросить все, чтобы просто жить рядом, в одном маленьком городке с ней, и быть ей тем, кем быть не желал, – просто другом. Но она отвергла и это.

Но если она что-то испытывает ко мне? Тогда пусть разберется со своими чувствами и расставит все по местам: чего она хочет, чего ожидает, чего боится, потому что я – не игрушка. Я взрослый вампир, и у меня нет желания терпеть ее странное поведение. Ей нужно время, и у нее его будет сколько угодно: я больше не собираюсь появляться в ее жизни. А если она вновь попадет в беду и позвонит мне? Я приеду, но потом оставлю ее в покое, ведь она так желает этого. Она сказала мне: «Прощай». И я должен ответить ей тем же.

Прощай, Миша. Будь счастлива. Может, с этого дня мы больше никогда не увидим друг друга. Может, скоро ты забудешь о моем существовании, или будешь вспоминать обо мне, как о кошмарном сне. Как о самом тягостном и болезненном периоде твоей жизни. Может, наша с тобой встреча была ошибкой, которая принесла страдания нам обоим. Забудем о том, что знаем друг друга. Пусть я уже никогда не буду счастлив, но ты будешь. Будь счастлива. Прощай.

***

Наступил долгожданный март, но мне никак не верилось, что прошла эта ужасная, полная дурных событий зима. Зима была бесснежной, тяжелой и пустой. Я уже сбилась со счета дням, прожитым без Фредрика. Он уехал и больше не возвращался. Я опять прогнала его, и теперь просто проживала дни: я ходила на всевозможные мероприятия, праздники, концерты, но они не вылечили меня от чувства пустоты и одиночества, не смогли убить мою тоску по Фредрику. Я ходила в колледж, просиживала лекции, общалась с Элли, а потом обязательно оставалась на какое-нибудь заседание, загружала себя делами, учебой, дополнительной работой, чтобы не думать о том, что все могло быть по-другому. Если бы Фредрик остался, и если бы я сказала ему о своей любви. Но я боялась этих мыслей, пыталась изгнать их из своей головы и забить ее учебой и чтением.

Что касается мажора Роба: он вышел из больницы и сразу уехал из Оксфорда (видимо, это Фредрик так сильно повлиял на него). Проститутки, которые грозили побить меня, больше мне не встречались, а двенадцатого марта до меня дошла новость о том, что мажор Роб погиб в автокатастрофе: его машина выскочила с дороги в высокий овраг. Честно говоря, мне было даже жаль его, ведь он был таким же человеком, как и все мы.

За последние месяцы мы с Мэри подружились еще больше. Мы дружили еще с нашей первой странной встречи, но теперь стали так близки, как я не была близка ни с кем, даже с Маришкой. Мэри стала частью моей жизни. Она усердно старалась отвлечь меня от тоски по Фредрику: заставляла помогать ей в приюте, смотреть с ней дурацкие фильмы и сериалы, играть в карты. Мэри сама пропиталась моим мрачным настроением, но придумывала мне лекарства от него.

Март был наполнен солнцем, и, наверно, теплом, потому что стали распускаться почки и пробиваться молодая зеленая трава. В Оксфорд прилетели птицы и наполнили его своим пением. А я цеплялась за прошлое и до сих пор носила шарф и варежки, подаренные мне Фредриком. Ведь это был его подарок: этот шарф связывал меня с прошлым, где Фредрик любил меня, а я его – нет. Но сейчас я томилась по нему, иногда слушала произведения Грига, и по моим щекам текли слезы понимая того, как прекрасен был мужчина, которого я прогнала от себя.

В конце марта Мэри собралась в Лондон и пригласила меня поехать с ней, но я отказалась, сославшись на учебу, которая не давала мне возможности присоединиться к ней. Но Мэри не расстроилась: она понимала, почему я не хотела ехать с ней. Я проводила ее до автовокзала, мы обнялись, она села в автобус и на две недели уехала к своей семье. Эндрю остался в Оксфорде – у него было много работы в книжном магазине.

И я осталась одна. Одна в городе. Одна в большом доме. Мне было странно не слышать никаких звуков, даже дыхание Мэри и ее неловкое пение мимо нот, когда она принимала ванну или готовила еду. Ничего. Абсолютная тишина. Так как по дому я ходила босиком, мои передвижения были бесшумны, и это было невыносимо: я привыкла слышать, как Мэри ходит по дому, шаркая тапочками, как что-то постоянно звенит, стучит, падает. Я была одна всего лишь четвертый день, но мне хотелось сбежать из дома. Я так привыкла жить с Мэри и так полюбила эту смешную девчонку, что ее отсутствие вызывало у меня чуть ли не панику, и я уговаривала себя подождать еще десять дней, ведь Мэри имела право видеть свою семью и отдохнуть от меня, в конце концов. Так, скрепя сердце, я терпеливо ждала приезда моей дорогой подруги.

«А вдруг она случайно встретит Фредрика, и он спросит обо мне? Что Мэри ответит? Хотя ничего он не спросит! Не будет истязать себя! К тому же он не любит Мэри, – иногда думала я. – Нужно заставить себя не думать о нем!»

Но легко сказать! Фредрик продолжал перечислять в приют деньги, причем делал это каждую неделю. И когда кто-нибудь из сотрудников показывал мне чеки, я просто сходила с ума и мою грудную клетку пронзали волнение и восхищение. И боль. Он поддерживал этих детей, хотя его уже ничего не связывало ни со мной, ни с приютом, ни с Оксфордом вообще.

В воскресенье вечером Мэри позвонила мне и сказала, что классно проводит время, но немного приболела, а все из-за того, что «попала под ливень, а зонтика с собой не было». Я всегда напоминала ей взять зонтик или положить его в сумку, поэтому в очередной раз поругала подругу, но она только весело фыркнула и сказала, что вечер в теплой постели и литры горячего чая с лимоном вернут ее в тонус. И я не удержалась и спросила Мэри, не встречала ли она «сама знает кого». И она ответила: «Нет».

В понедельник Мэри позвонила опять, но я не ответила ей, потому что была на лекции, и перезвонила ей вечером, но в этот раз трубку не взяла она, и я даже подумала о том, что Мэри обиделась. Во вторник я опять позвонила ей, но вновь безуспешно. Это рассердило меня: ей так трудно было ответить на мой звонок? В таком случае, пусть звонит сама!

Мэри соизволила позвонить только в среду, когда я сидела на лекции.

«Очень вовремя! – с сарказмом подумала я, но все же, обрадовалась ее звонку и отпросилась у преподавателя выйти в коридор, так как «этот звонок был крайне важен».

– Наконец-то! Почему ты игнорируешь меня? – недовольно спросила я, едва выйдя из аудитории. – Чем ты так занята?

– Привет, это Гарри.

«Ну вот! Он опять воспылал ко мне любовью? – недовольно подумала я. – Да еще использует телефон Мэри в своих корыстных целях!»

– Здравствуй. – Я попыталась ответить вежливо и спокойно.

– Ты можешь приехать сегодня к трем часам дня в Лондон? – Голос Гарри был очень серьезным.

«Он решил пригласить меня на свидание? Да еще, чтобы я приехала сама! Вот нахал! И ради этого он отвлекает меня от лекции?» – насмешливо усмехнувшись, подумала я.

– Зачем? – с иронией спросила я.

– Дело в том, что… Мэри умерла, и сегодня в три часа дня будут проходить ее похороны.

ГЛАВА 25

– Что? – только и смогла ответить я и уставилась в одну точку на полу. Я не могла понять смысл слов Гарри: он нес бред.

«Наверно, он пьян. Городит такую чушь!» – решила я.

– Эту новость тяжело принять, но это правда: Мэри попала под дождь и сильно заболела. У нее был сильный жар, а потом ей стало много хуже. Мы вызвали врача, и он сказал, что у Мэри сильное воспаление легких. Ее увезли в больницу, но… В понедельник вечером она умерла. Она попросила позвонить тебе, чтобы попрощаться, но ты не взяла трубку. А вечером было уже не до этого. Думаю, ты понимаешь.

Я слушала Гарри, но в моей голове было пусто, словно это происходило не со мной, а с кем-то другим. Мне было все равно. Я просто не верила в то, что Мэри умерла.

«Какая глупость! Она не могла умереть! Мэри была здорова как вол! Ее не мог убить какой-то дождик! Ерунда! Чушь собачья! Гарри пьян! Несет такой бред!» – раздраженно подумала я.

– Ты пьян? – насмешливо спросила я Гарри.

– Я понимаю, в это трудно поверить, ведь вы были лучшими подругами…

– Ты понимаешь, что несешь? – Я повысила голос.

– Мэри умерла, и сегодня мы хороним ее! Ты приедешь? – настаивал Гарри.

Я опешила: он говорил правду? Мэри умерла? Как?! Нет. Не может быть.

– Я? В три? – Мне не верилось, что все, сказанное братом Мэри, было правдой. Реальностью. – Но ей только исполнилось восемнадцать…

«Мэри умерла, и сегодня ее хоронят. Меня зовут на ее похороны. Она звонила мне, чтобы попрощаться, но я разозлилась на нее. А в это время Мэри была уже мертвой» – Эти мысли бродили в моей голове, но я не чувствовала никаких эмоций, словно ничего не произошло. Мэри умерла, а я ничего не чувствовала. Только пустоту. Пустоту и неверие.

– Так ты приедешь?

Мою челюсть словно заклинило, и я не могла открыть рот. У меня не было никаких слов. Пусто и в голове, и в душе.

– Миша, ты там?

– Я приеду. Куда? – прошептала я, закрыв глаза.

– К нам. Если хочешь, я заберу тебя из Оксфорда.

– Нет. Я приеду сама.

– И еще: Мэри просила похоронить ее в твоем синем платье.

«Платье, которое она увезла с собой в Лондон? Но оно ей не идет!» – вспомнила я.

– Скажи Мэри, что ей больше идет зеленый цвет… – машинально ответила я.

– Что?!

– …но, если она хочет надеть синее платье…

– С тобой все в порядке?

– …пусть надевает синее.

– Ты не против?

– Это платье ей безумно нравится.

– Хорошо, спасибо. Мы ждем тебя.

Я отключила звонок. Мои пальцы разжались. Смартфон выпал у меня из ладони и с грохотом упал на пол.

– Мисс, у вас упал телефон, – вдруг услышала я, и кто-то подал мне мой смартфон.

– Спасибо, – одними губами сказала я.

Меня вдруг охватило странное, неприятное ощущение – ощущение того, что мир изменился. Все изменилось. Моя жизнь изменилась. Из нее что-то исчезло, пропало.

Замечательный солнечный день. Сегодня, двадцать девятого марта, были похороны моей Мэри. Она умерла уже два дня назад. Двадцать седьмого марта. В восемнадцать лет.

«Нужно ехать. На похороны Мэри. Значит, теперь она не вернется домой, а ведь она обещала мне. Я ведь жду ее. Как она могла обмануть меня? Так странно: она умерла, а я ничего не чувствую. Разве это правильно? Я должна чувствовать душевную боль, волнение, сожаление, беспомощность… Должна плакать. Но я не проронила ни слезинки, как будто я совсем бесчувственна» – пронеслось в моем разуме, и мне стало неприятно от самой себя. – А может, они ошиблись, и Мэри просто крепко уснула? Она не может быть такой эгоисткой. А Эндрю? Как он будет без нее? Он же так любит ее!»

Вернувшись в аудиторию, я молча забрала сумку, забрала в гардеробе свое пальто, направилась к своему синему велосипеду и поехала в магазин, где работал Эндрю.

Но, зайдя, я не увидела Эндрю за кассой, хотя сегодня у него был рабочий день. Чувствуя, что он был здесь, но где-то прятался, я пошла между полками с книгами и нашла его: Эндрю сидел в углу, рядом с полкой итальянской литературы. Он сидел на полу, согнув колени и положив голову на руки.

«Он знает» – глядя на парня, осознала я и подошла к Эндрю, но не стала ничего говорить: у меня не было сил утешать кого-либо. Меня окружала пустота: она прокрадывалась в мое тело, разрушая его. Я просто смотрела на парня Мэри и думала о том, что, наверно, он сильно страдает.

Эндрю поднял голову и посмотрел на меня: он плакал, но плакал скупо, как мужчина. В его глазах была такая боль, что мне стало стыдно за себя и свое ледяное спокойствие, стыдно за то, что я ничего не чувствовала. Он ничего не сказал и уставился на полку, стоящую перед ним.

Мы были так холодны друг к другу, словно никогда не были знакомы, ведь единственная нить, что связывала нас, теперь была разорвана: Эндрю был возлюбленным Мэри, я – ее лучшей подругой, но Мэри умерла, и уже ничего не связывало нас. Ничего. Даже переживали мы по-разному: он плакал, а я равнодушно смотрела на него, как будто потеря Мэри касалась лишь его одного.

– Ты поедешь к ней? – спросила я Эндрю, чтобы поскорее сбежать от его печали.

– Нет. Не могу видеть ее в гробу, – глухо ответил он, не глядя на меня. – Я потом… Потом приеду к ней.

– Хорошо, я скажу ей. Передать ей что-нибудь? – спросила я.

Мне казалось, что он обязан был сказать Мэри хоть что-нибудь.

– Не знаю, – мрачно ответил он. – Хотя передай ей это. – Эндрю высунул из кармана джинс маленькую красную коробочку и отдал ее мне. – Я собирался сделать ей предложение, когда она вернется из Лондона. Копил на это кольцо три месяца. Не тратил ни копейки из зарплаты. Мечтал, что мы поженимся, и будем жить вместе всю жизнь. Дом, дети… Но теперь этого не будет.

– Так скажи ей это и подари кольцо. Мэри будет приятно. – Я не могла заставить себя говорить о Мэри в прошедшем времени. Принять ее смерть я была не в силах.

– Не могу. Прошу тебя, передай ей все это и кольцо. Видишь? – Эндрю показал мне указательный палец правой руки: на нем было тонкое серебряное кольцо. – Это она подарила, сказала, что оно будет напоминать мне о ней. И я хочу, чтобы и мое кольцо напоминало ей обо мне. Тогда между нами будет неразрывная связь. Сделаешь это? Пожалуйста.

– Конечно, обязательно.

– И скажи, что я не могу видеть ее мертвой, в гробу. Неживой. Скажи ей.

– Скажу.

По очередному тяжелому вздоху Эндрю я поняла, что мне нужно было уходить, чтобы не причинять ему еще большей боли, поэтому я положила коробочку с кольцом в карман пальто, молча вышла из магазина, села на велосипед и поехала домой.

Дома я надела черное платье, черные туфли и черную кофту с длинными рукавами: мне было плевать на то, что на улице было еще холодно, и что люди будут удивляться. И, помня о том, что Мэри не нравилось, когда мои волосы лежали в хвосте, я распустила их.

В моей душе не было никакого трагизма, словно я ехала не на похороны, а так, на прогулку. Я никогда не была на похоронах, никогда не собиралась и даже не думала о том, что мне придется на них побывать. На похоронах близкого мне человека.

Переложив коробочку с кольцом в маленькую сумочку, я вышла из дома, закрыла дверь, села на велосипед, доехала до автовокзала, взяла билет до Лондона, села в автобус, закрыла глаза и мгновенно очутилась на автовокзале столицы, как будто переместилась в пространстве. Было два часа и три минуты дня. Мне не хотелось ехать к Смитам: я представляла, как они страдали и какие у них были скорбные лица. Как у Эндрю. Эти мысли привели меня в панику, и я не знала, что делать и куда идти. Зачем идти? Видеть Мэри. Неживую Мэри. Я в замешательстве стояла посреди площади, а потом пошла туда, куда понесли меня ноги, и вскоре оказалась прямо напротив офиса Фредрика.

«Почему я постоянно прихожу к нему? Неужели он притягивает меня, как магнит? Даже в такой день. Зачем я здесь?» – с удивлением подумала я и вдруг увидела Фредрика, стоявшего у окна.

Он был не один. С какой-то длинноволосой брюнеткой, которая положила руку на его плечо. Они разговаривали о каких-то бумагах, и Фредрик уверял брюнетку в том, что поможет ей, что ей не стоит волноваться, и так далее и тому подобное. А я во все глаза смотрела на него, и мои губы дрожали от обиды.

Меня тут же охватила ревность, и я задышала часто-часто. Фредрик улыбнулся брюнетке, и из моей груди вырвался вздох отчаяния: я так давно не видела его, и сейчас он был таким бесподобным. Ледяным принцем. Далеким и недоступным. Таким уверенным в себе и прекрасным. Холодным, как айсберг.

Вдруг Фредрик повернул голову к окну, посмотрел на меня и нахмурился.

«Он недоволен видеть меня! – с болью подумала я, не отрывая от него взгляда. – Конечно, я мешаю ему разговаривать с этой… женщиной!». – И, поджав губы, я тоже нахмурилась. Фредрик продолжал пронзительно смотреть на меня. Не выдержав его пристального взгляда, я закрыла глаза.

– Миша, что случилось? – вдруг услышала я шепот Фредрика, и это заставило меня вновь взглянуть на него. Меня захлестнула злость: как он посмел спрашивать об этом? Делал вид, будто интересуется моей жизнью!

Молча повернувшись к нему спиной, я пошла прочь.

Зазвонил мой смартфон. Это звонил Фредрик. Я не стала отвечать ему и сбросила звонок. Он позвонил еще раз, но я опять сбросила. Не желала разговаривать с ним. Совершенно.

«Но почему я веду себя так жестоко? Он не сделал мне ничего плохого! Он просто разговаривал с той женщиной! А я ревную его, словно он – мой!» – пронеслось в голове, и, остановившись, я обернулась, посмотреть, не пошел ли Фредрик за мной, но не увидела его. Он не попытался остановить меня.

– Миша! Вот ты где! – Вдруг из ниоткуда рядом со мной появился Гарри.

Он был весь в черном, его лицо было угрюмым, а под глазами лежали темные мешки.

«Не зря я не хотела приезжать. Один его вид наводит на мысль о потере. Ведь это и моя потеря тоже. Но я не чувствую ее так, как чувствуют они. Это бесчеловечно, грубо по отношению к Мэри. Наверно, ей очень обидно оттого, что я так бесчувственна к ее смерти» – с тоской подумала я.

– Тебе не холодно? – спросил Гарри усталым голосом.

– Нет, – тихо ответила я.

– Поехали, нас ждут на кладбище, – сказал он.

Мы сели в машину.

Наверно, нужно было сказать Гарри, что я сочувствую, принести свои соболезнования, или просто заплакать, чтобы слезы оправдали мое равнодушие и спокойствие. Но я не могла выдавить из себя ни слезинки, ни слова. Мы просто молча ехали на какое-то кладбище. Вдруг меня пронзила мысль о том, что, когда я приеду, родственники Мэри будут смотреть на меня и перешептываться о том, что я бесчувственна, а я буду смотреть на их скорбные лица и сгорать от стыда за эти же мысли.

Волнение и печаль не охватили меня даже тогда, когда мы подъехали к воротам кладбища. Мы вышли из машины и пошли по широкой ухоженной дорожке. Я с удивлением смотрела по сторонам, восхищаясь красивыми трогательными скульптурами плачущих детей, ангелов и дев, лежащих на каменных ложах среди каменных одеял. Отовсюду на меня смотрели надгробия и зелень. Я впервые была на кладбище, и оно поразило меня своей величественной красотой. Здесь совсем не чувствовалось печали: сквозь зеленеющие ветви высоких деревьев пробивались золотые лучи солнца, и было легко и спокойно. Даже торжественно. Я молча шла за Гарри и не могла поверить в то, что эта красота была вместилищем страданий и слез тысяч людей.

Вскоре мы подошли к небольшой процессии: все люди держали в руках цветы, и я со стыдом осознала, что без цветов пришла только я. Здесь были родители Мэри, а всех остальных я не знала. Все были в черном. Все стояли у свежевырытой могилы, а рядом с ней лежал коричневый лакированный гроб.

В нем лежала Мэри.

Я впилась в нее взглядом.

Пастор начал читать отрывок из Библии.

Я не смотрела ни на кого – только на Мэри. Ее гроб лежал прямо на молодой зеленой траве. В разуме пронеслось: «Как хорошо, что я тоже в черном. Хоть что-то сделала правильно».

Мэри лежала в гробу: ее кожа напоминала белый мрамор. На ней были надеты ее любимое синее платье и черные туфли. Ее лицо было спокойным, безмятежным, неподвижным. Мэри не дышала, не улыбалась, а просто лежала, как камень.

Я смотрела на нее и не могла поверить в то, что ее больше нет. Не желала поверить в это, ведь Мэри лежала прямо передо мной, такая красивая. А на самом деле, она была мертва. Как-то нелогично. Как это возможно? Ведь она здесь! Вот она! Целая! Невредимая! Как она может быть мертвой?

Человеческие мертвые тела подобны пустым гробам: они бывают уродливыми и бывают прекрасными, как Мэри, не вызывающими ни отвращения, ни восхищения. Это – пустые каркасы, которые смерть иногда делает даже красивыми, трогательными, прекрасно-безмятежными. Но они пусты – в них ничего нет, а потом эти пустые каркасы кладут в гробы и закапывают под землю, и они никогда не смогут оттуда сбежать. Ведь в них нет источника энергии, нет огня: он погас, оставив эти каркасы без своей живительной силы. И имя этому огню – душа. Мэри умерла, значит, в ее теле не было души, она куда-то исчезла, улетела, оставила тело. Это была уже не Мэри – это был пустой каркас. И он был прекрасен. Мэри словно уснула и теперь спала вечно.

«Мэри лежит в этом деревянном гробу, и сейчас ее закопают в землю. Она не открывает глаз, не дышит, а спит зачарованным сном, как Спящая красавица. Вокруг нее – солнце, зелень, пение птиц, прекрасная солнечная погода, но она не видит и не слышит этого. Ее глаза навеки закрыты, она уже никогда не почувствует ни аромата свежей зелени, ни солнечного тепла на своей коже» – думала я, и мне было странно видеть такой контраст: красоту природы и смерть. Я всегда думала, что смерть уродлива и безобразна, и была счастлива при мысли, что не умру, но сейчас, когда Мэри была мертва, но прекрасна и спокойна, я подумала, что умереть – совсем не страшно. Но умереть самому, а не от чьей-то злой руки. А Мэри повезло: она умерла в кругу семьи, и сейчас ее провожали близкие. Конечно, здесь не хватало Эндрю, но я понимала его: он был шокирован смертью Мэри, как и я. Он уже видел ее у алтаря, а она умерла и все разрушила. Всего один дождь – и она мертва. Странно. Значит, человеческое тело настолько хрупкое, что его может сломать даже дождь?»

– Миша, ты хочешь попрощаться с ней? – Голос Гарри вернул меня в реальность.

Я оторвалась от своих мыслей и услышала многое: плач матери Мэри, тяжелые вздохи ее отца, всхлипывание остальных людей. А я была равнодушна. Бесчувственна. Молча подойдя к гробу, в котором лежала Мэри, я присела рядом, не зная, что сказать ей.

– Привет, Мэри, – неожиданно для самой себя, сказала я по-польски. – Знаю, ты думаешь о том, почему я не плачу и почему так ужасно безразлична к твоей смерти? Знаю, как это выглядит со стороны, но это неправда. Я не оправдываюсь, нет! Просто я еще никогда никого не теряла и не знаю, что должна чувствовать. Это так странно. Я не могу поверить в то, что ты никогда не встанешь из этого гроба. А вдруг ты просто заснула? Тебя зароют в землю, и там тебя будут поедать черви. Это так ужасно. А ведь, может, ты решила напугать меня, как в прошлый раз, когда переоделась приведением? Может, сейчас ты встанешь? Пойдем, Мэри, пойдем со мной! Вставай из этого ужасного гроба, потому что это уже не смешно! – Я взяла ладонь Мэри в свою и поцеловала ее, с надеждой вперив взгляд в ее лицо, ожидая, что она откроет глаза и рассмеется. Сейчас… Сейчас! Еще секунду… Она не могла умереть навсегда!

Но Мэри не открыла глаза. Она даже не сжала мои пальцы своими бледными пальцами с синими ногтями.

– Значит, ты не шутишь, – с тоской прошептала я. – Жаль, ведь ты – часть моей жизни. А я должна закопать тебя в этой земле. Прости за то, что не приехала раньше, когда ты позвонила мне. Я не могла ответить и забыла перезвонить… И в тот вечер ты умерла. Надо же, тебя нет уже третий день, а я не чувствовала этого. Прости, что говорю по-польски, думаю, ты все понимаешь. Просто я не хочу, чтобы другие слышали, что я говорю тебе. Это слишком личное. Я люблю тебя и всегда буду любить. Я никогда не забуду тебя. Знаешь, Эндрю очень расстроен, он не пришел, но не обижайся на него. Он уничтожен. Он передал тебе вот это. – Я вытащила из сумки коробочку с обручальным кольцом Эндрю и надела кольцо на безымянный палец левой руки Мэри. На кольце была надпись: «Вместе навсегда. Твой Эндрю». – Он хотел сделать тебе предложение, когда ты вернешься, сказал, что это кольцо будет связью между вами сквозь миры. Извини, я совсем заболталась. Прости меня, я должна была приехать еще тогда… Но я не приехала. Прости! Надеюсь, что там, куда ты ушла, тебе хорошо. Пока, Мэри. Я люблю тебя. Спокойной ночи. – Поцеловав подругу в лоб, я встала с колен и пошла прочь с кладбища. Я сделала все, что должна была и что хотела сделать: попрощалась с Мэри, попросила у нее прощения, хотя и не получила его, но не могла больше быть там, не могла видеть, как Мэри заколотят в гроб, а потом закопают в землю.

Быстро покинув кладбище, я пришла на автобусную станцию, села в автобус, прижалась лбом к стеклу и, в отсутствии каких-либо мыслей, поехала в Оксфорд. В дом, где теперь буду одна. Без Мэри. Без Фредрика. Одна.

Приехав домой, я зашла в комнату Мэри, села на ее кровать, и из моих глаз потоком хлынули слезы.

***

С утра у меня не было ни минуты свободного времени. Клиенты приходили один за другим, словно в Лондоне произошло всеобщее сумасшествие: разводы, дележ имущества, детей, собак, мебели, и еще до обеда уже семеро клиентов наняли меня адвокатом на бракоразводные процессы. Люди разводились из-за ерунды, но причиной большинства разводов было «Мы не сошлись характерами». Замечательно, и это они поняли после пяти и даже двадцати лет брака и появления детей. Глупые смертные! Они совершенно не ценят то, что имеют счастье быть в браке с любимым человеком. Нет, им подавай развод, ведь развестись намного легче, чем устранить ошибки. Особенно меня поразил случай миссис Чейз. У нее были действительно серьезные причины для развода: ее муж проиграл в покер почти все их имущество и оставил семью без гроша, кроме того, занял у знакомых бешеные суммы денег и сбежал, а все эти «добрые знакомые» набросились на его жену с требованием вернуть деньги. Естественно, женщина, совершенно невиновная в долгах мужа, обратилась ко мне и с плачем рассказала о том, что ее жалкий муж прислал ей письмо, в котором требовал, чтобы она расплатилась с его долгами, или он увезет за границу их детей. Подонок. Мне стало жаль эту смертную, и я пообещал развести их так, чтобы при этом ее муженек не получил ни детей, ни оставшееся имущество. Женщина так обрадовалась, что не смогла сдержать слез, и мне пришлось успокаивать ее, а когда она прибодрилась, мы подошли к окну, чтобы в менее официальной обстановке обсудить условия моей работы.

Вдруг я услышал громкий вздох и машинально взглянул в окно: прямо перед моим офисом стояла Миша. Нет, не она, а похожая на нее тень. Миша была расстроена, а ее губы дрожали. Она была одета в черное. Вместо пальто – черная кофта.

«Что с ней? Почему она так одета? Словно призрак. Почему она здесь?» – пронеслось у меня в голове. Ее вид и появление перед моим офисом поразили меня до глубины души, ведь она избегала встречи со мной. Что же произошло? Почему была Миша здесь, и вся в черном?

«Так одеваются на похороны. Кто-то умер? Кто? Ради кого Миша приехала бы в Лондон? Неужели Мэри?» – невольно подумал я.

Но чего она хочет от меня? Зачем стоит здесь и смотрит на меня? Я нужен ей?

Да. Нужен.

Я захотел выбежать к Мише, но она отвернулась и пошла прочь от моего офиса. Быстро попрощавшись с миссис Чейз, я схватил пальто и выскочил на крыльцо, но дальше выйти не смог: было так чертовски солнечно, что пальто не спасло бы меня. И, объятый нетерпением и злостью на проклятое солнце, я лишь вглядывался вдаль и наблюдал за Мишей. Она обернулась и смотрела по сторонам. Неужели искала меня? Неужели знала, что я пойду за ней? А потом рядом с ней остановился серый «Джип», из него вылез Гарри Смит и сказал Мише о том, что «все уже были на кладбище». Значит, я не ошибся: Миша приехала на похороны. И, если был жив Гарри, значит, это были похороны Мэри. Ведь Миша и эта девчонка были очень близки. Уверен, Миша не стала бы так расстраиваться из-за смерти кого-то другого.

«Значит, Мэри умерла, и Миша потрясена этим. Я нужен ей. Я должен быть рядом в этот тяжелый для нее день. На какое кладбище они едут? Черт, из-за этого солнца, я не могу дойти до машины!» – недовольно подумал я.

Миша и Гарри сели в «Джип», и он стал отдаляться.

В порыве злости я накинул пальто на голову, побежал к своему «Мустангу», юркнул внутрь, завел мотор и последовал за серым «Джипом»: к счастью, он все еще находился в поле моего зрения.

Осторожно следуя за машиной Гарри, я увидел, что она свернула на кладбище Кенсал-Грин. Там «Джип» остановился, а затем Миша и Гарри вышли из машины. В руках у Смита было четыре красных розы. Он был охвачен горем – это сразу бросилось мне в глаза. Миша больше не оборачивалась ко мне, и я видел только ее прекрасные, длинные волосы, сияющие, как золото на солнце. Они ушли вглубь кладбища. Припарковал свой «Мустанг» в тени деревьев, далеко от автомобиля Смита, я пошел за Мишей. Могилу для Мэри вырыли на Католическом кладбище Святой Мэри. Символично. Я спрятался в тени дерева и наблюдал за происходящим. Я думал, что Миша будет плакать, но она была совершенно спокойна. Она неотрывно смотрела на Мэри, лежащую в гробу. Пастор читал что-то из Библии, все всхлипывали и плакали, но Миша молчала. Это удивило меня: она всегда была эмоциональной, а сейчас ее словно подменили. Но потом она подошла к гробу и заговорила с Мэри, как с живой, так трогательно, словно Мэри была жива и все понимала. Мне было больно слышать, как Миша уговаривала мертвую подругу встать и пойти с ней, а когда она поняла, что этого не случится, я подумал, какая боль охватила ее нервное существо! Миша попрощалась с Мэри, как будто не навсегда, а до момента, когда Мэри все-таки проснется: «Спокойной ночи».