Текст книги "Мой ледяной принц (СИ)"

Автор книги: Анна Морион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 34 страниц)

– Нет. Между нами пробежал холодок, а все остальное ты придумала себе сама.

– И это все? А я-то беспокоилась! – весело рассмеялась она.

– Беспокоилась? – В моей душе вспыхнул робкий огонек надежды, но я поспешил залить его холодной водой реальности.

– Да, я думала над этим, гадала, что и как, а оказалось… Боже, Фредрик, какой ты непонятный!

На этом мы попрощались, и я уехал домой.

Этим разговором Миша избавила меня от душевной ноши: она не порвала со мной.

ГЛАВА 16

До Рождества оставалось всего четыре дня, и утром двадцать четвертого декабря меня ждал рейс до Варшавы. Честно говоря, я не так уж соскучилась по родителям, но нужно было лететь.

Мэри решила уехать на Рождество к своей семье в Лондон и уговаривала Эндрю поехать с ней, а он, в свою очередь, уговаривал ее познакомиться с его семьей.

А Фредрик… Фредрик никуда не собирался: он сказал, что не особо жалует Рождество. Когда я подумала о том, что он будет здесь совершенно один (в Оксфорде не будет даже меня) и ему будет очень одиноко, то сказала ему, что могу остаться и скрасить его одиночество, но Фредрик отказался от «этой жертвы» и сказал, что сам со всем разберется. Вот чудак.

Двадцать первого декабря наступил неожиданно прекрасный солнечный день, и мы с Мэри решили выбраться в парк. Однако мы были неединственными желающими погреться на солнце: вокруг нас пестрели разноцветные куртки, одеяла, термосы и чашки.

– В следующий раз обязательно возьмем с собой термос, – сказала мне Мэри, – у меня замерзли руки.

– Надень мои варежки. – Я сняла свои вязаные варежки и протянула их подруге.

– Нет, ты сама замерзнешь. – Она пощупала мои ладони. – Я же говорила! Как ледышки!

– Мне не холодно. Если бы мне было холодно, думаешь, я отдала бы тебе свои варежки? – шутливо сказала я и впихнула ей в руки варежки. – Это подарок от папы на мой День рождения.

– А когда у тебя День рождения? – спросила Мэри. В своей дутой синей куртке, варежках, теплых сапогах и шапке с бубоном, она выглядела сущим ребенком.

– Был восьмого декабря, – ответила я.

– О, поздравляю! А я забыла тебя поздравить, да?

– Да, но я не в обиде.

– Отлично! Просто у меня плохая память на даты. Но с меня подарок!

– На Рождество подаришь, – отрезала я.

– Это другой подарок!

– Мэри, не нужно! Если ты так хочешь что-то мне подарить, то жди следующего года.

– Ты и тогда будешь жить со мной?

– Конечно, мне ведь учиться еще не один год.

– В общем, тут такое дело… Я надеюсь, что в следующем году мы с Эндрю будем жить вместе, – задумчиво сказала Мэри.

– Тогда я съеду на квартиру. – Конечно, я расстроилась, но все понимала. – Или к Фредрику.

– Кстати, как он там? – вдруг перевела тему Мэри.

– Нормально, – коротко ответила я.

Мне не хотелось разговаривать о Фредрике.

– Мне кажется, он в тебя влюблен.

– Нет, этого не может быть, и, пожалуйста, не болтай ерунду! – резко сказала я, напуганная ее предположением.

– Почему не может? Я ведь это вижу! – упрямо ответила на это Мэри.

Разговор становился все более личным и неприятным.

– Мы с ним просто хорошие друзья! – воскликнула я.

– Ага, разве «просто друг» будет срываться к тебе сразу, как только ты позвонишь? – невозмутимо продолжала моя подруга.

– Дружба бывает разная, и меня с ним не может связывать ничего, кроме дружбы! – нахмурившись, твердо заявила я.

– Уверена, ты меня еще на вашу свадьбу пригласишь.

– Еще оно слово в этом духе, и, клянусь, я не буду с тобой разговаривать! Никогда! – вскипела я: слишком уж неприятные вещи она говорила.

– Я ведь переживаю за тебя! – хихикнула Мэри.

– Не нужно за меня переживать!

– Ой, ну хорошо! Я больше об этом и слова не скажу! – Мэри закатила глаза.

– Вот и отлично! – буркнула я.

Вдруг мой смартфон оповестил меня о том, что пришло новое сообщение. Я открыла его: «Какая ты забавная: разозлилась на Мэри из-за ее предположения, будто я влюблен в тебя».

Я осмотрелась по сторонам: видимо, Фредрик был где-то рядом и слышал мой разговор с Мэри. Как хорошо, что я не стала делиться с ней своими сомнениями! Представляю себе, как Фредрик сидит и смеется! Но его нигде не было видно, зато пришло новое сообщение: «Не напрягайся: я сижу дальше, чем ты можешь видеть».

«Некрасиво и невоспитанно подслушивать чужие разговоры!» – поджав губы, написала ему в ответ я.

Мэри положила голову на мои колени и закрыла глаза.

Вновь пришло сообщение от Фредрика: «Так когда у нас свадьба? Нужно готовиться к этому событию. И бери Мэри в дружки. Кстати, лак на твоих ногтях просто ужасен».

Если бы он был рядом, я бы сильно стукнула его по плечу, но, так как это было невозможно, мне оставалось лишь молча злиться на его идиотские шуточки.

«И у меня отличный зеленый лак!» – сердито подумала я.

«Тебе нравится злить меня?» – написала я Фредрику.

«Повторюсь: ты очень забавна, когда злишься» – ответил он.

– Ты просто чурбан неотесанный! – вырвалось у меня вслух.

– Это ты мне? – поинтересовалась Мэри, не открывая глаз.

– Нет, это я… Фредрику, – ответила я.

– Но его здесь нет.

– Зато он пишет мне гадости, чтобы позлить меня! – сказала я, но не Мэри, а Фредрику.

– Я же сказала: он влюблен в тебя, – отозвалась Мэри.

– Мэри, я же просила!

– Все, молчу.

«Насчет переезда ко мне: с чего ты взяла, что я впущу тебя к себе?» – опять написал Фредрик.

«Ты сам приглашал меня, помнишь?» – ответила я, чувствуя себя круглой дурой.

«Может быть, я передумал» – ответил Фредрик.

«Ради Бога, я тебе не навязываюсь!» – ответила я.

«Но теперь ты считаешь меня своей собачкой» – написал он.

«Неправда. Не думаю, что ты позволишь мне приручить себя» – Я начинала злиться.

«О да, у тебя это не получится: волка нельзя перевоспитать в собачку» – было его ответом.

«Я не хочу и не собираюсь тебя перевоспитывать. И ты для меня не собачка!» – Я отправила это сообщение и тут же пожалела о том, что написала второе предложение.

«Тогда кто я для тебя?» – Этого вопроса от него я и боялась.

Я смотрела на монитор смартфона и не знала, что ответить: Фредрик так прямо спросил меня… И ведь ответить было легко, но я сама не знала, кем был для меня этот хладнокровный вампир. Он был дорог мне, очень дорог.

«Ты знаешь» – наконец, ответила я ему.

К счастью, он больше не писал, и я вздохнула с облечением: эта переписка вымотала мой мозг, и я была рада тому, что это мучение прекратилось.

Осторожно переложив голову Мэри на одеяло, я улеглась рядом с подругой. Мы лежали так около часа. Грелись.

Вдруг Мэри резко села и шумно вздохнула. Открыв глаза, я увидела, что она уставилась на меня строгим взглядом.

– Скажу мне правду: ты больна неизлечимой болезнью? – тихо и печально спросила она.

– С чего ты взяла, дурочка? – со смехом ответила я. – Откуда такое несуразное предположение?

– Ты всегда очень холодная и выглядишь как мертвец. Ты никогда не покрываешься румянцем! Здоровый человек не бывает таким! К тому же все самое прекрасное всегда погибает рано, а ты – самый прекрасный человек, которого я знаю в этом мире. Признайся мне: ты больна?

«Она назвала меня прекрасным человеком! Как это приятно!» – с трепетом подумала я.

– Не понимаю, почему ты считаешь, что я чем-то больна? – искренне удивилась я.

– Ты просила меня не трогать твои пакеты с соком… Но я открыла один, когда тебя не было…

Мои глаза широко распахнулись: она видела мою кровь?

– Там кровь! Ты пьешь кровь? Зачем? – дрожащим шепотом спросила Мэри.

«Она открыла мои пакеты с «соком»! Да как она посмела? Я же запретила ей! Черт, она узнала о том, что я пью кровь! Что теперь делать? А Фредрик… Ведь он все слышал! Он захочет убить ее!» – пронеслись в моей голове лихорадочные мысли.

– Но я же просила тебя! Ты обещала мне! – упрекнула я Мэри, не сдерживая горечи.

– Ты можешь доверить мне даже самую ужасную правду! Мне нужно знать! – настаивала Мэри.

«Правду? Да, Мэри, пожалуйста! Кровь, которую ты нашла в пакете от сока – кровь людей, и я пью ее потому, что я – вампир. Еще вопросы? Дело дрянь! Теперь у меня нет другого выхода, кроме как притвориться больной! Вот Мэри! Вечно сует свой нос, куда не просят!» – со злостью подумала я.

– Хорошо, любопытная! Я действительно больна! Ты довольна? – тихим мрачным голосом ответила я.

Глаза моей подруги наполнились слезами, и мне тут же стало стыдно за свою ложь.

– Ну, зачем ты так? Я же люблю тебя, Миша! Ты моя лучшая подруга! Почему ты скрывала это от меня? – прошептала она, утирая варежками покатившиеся по ее лицу слезы.

– А зачем тебе знать? Чтобы ты жалела меня? Не нужна мне ни твоя, ни чья-либо жалость! – Я вскочила на ноги, желая уйти от Мэри, но она горько заплакала, и мое сердце дрогнуло и смягчилось. Сев рядом с ней, я робко коснулось пальцами ее головы.

Мэри схватила меня в объятья.

– Ну, успокойся… Это всего лишь природа! И извини за то, что накричала на тебя, – тихо сказала я, пытаясь утешить ее.

– Я не хочу, чтобы ты умирала! Не хочу! – всхлипывала она.

Не думала, что она так привязалась ко мне!

– Да не умру я! Меня же лечат! – Я отстранилась от Мэри, наклонилась к ее лицу и очень тихо сказала: – Эта кровь – мое лекарство, помнишь, я говорила тебе об этом? В этой крови есть специальные бактерии, которые борются с моей болезнью, и, если я буду регулярно ее пить, то совсем излечусь!

– Но ты сказала, что она неизлечима…

– Нет, это ты сказала. Просто врачи предупредили меня о том, что я могу умереть, если не буду пить эту кровь. Она ведь такая противная!

– Чья она? – прошептала Мэри, перестав плакать.

– Коровья, – без колебаний солгала я. – Надеюсь, теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы кто-то знал об этом?

– Блин, как ты меня напугала! Дурочка!

– Я же не знала, что ты так отреагируешь!

– А Фредрик знает?

«Ну, при чем здесь он?» – раздраженно подумала я.

– О чем? – Я сделала вид, будто не поняла ее вопроса.

– О твоей болезни.

«Ну да, сейчас он сидит где-то рядом и от души насмехается надо мной и моей «болезнью!» – усмехнулась в душе я.

– Нет, – коротко ответила я, недовольная тем, что Мэри опять впутала в наш разговор Фредрика.

– Поэтому ты отталкиваешь его?

– Мэри, о чем ты!

– Ты боишься, что, если он узнает о твоей болезни, то отвернется от тебя?

– Что за вздор? – смутившись, пролепетала я: ведь Фредрик все слышал! Каждое наше слово!

– Тогда ты просто не хочешь, чтобы он был с тобой, но при этом страдал?

– Мэри, ты городишь ахинею!

– Ты думаешь, он не поймет? Он же влюблен в тебя! – не унималась подруга.

– Да хватит уже об этом! – воскликнула я так громко, что соседи по лужайке с удивлением посмотрели на нас. – Пожалуйста, не говори больше о нем! Я же просила! И моя болезнь должна остаться между нами! – прошептала я, жутко злая на подругу и ее неловкие догадки.

– Хорошо. Но, может, ты подумаешь?

– О чем?

– О Фредрике: он хороший парень.

– Мэри! Еще одно слово…

– Ладно, как знаешь! – Она обиженно отвернулась.

А мне пришло сообщение от Фредрика: «Сыграла на тройку».

Я торопливо ответила ему тремя восклицательными знаками и отключила смартфон.

***

Не зря я решил посидеть на лавочке, в уютной, спрятанной от солнца нише! Чего только я не наслышался, сидя здесь: безостановочные разговоры студентов о Рождестве (вот уж нашли, чему радоваться), стук и звон тарелок и столовых приборов, топот и шарканье сотен ног, унылые крики ворон, женские визги, чихание, пение. В такие моменты мне хотелось просто оглохнуть. Но за это мучение меня ждало вознаграждение – я увидел Мишу: она и Мэри пришли на лужайку, расстелили бежевое одеяло и расположились на нем.

Миша, как всегда, была прекрасна, и ее чудесные волосы, блестели на солнце, как расплавленное золото. Она легла на спину, сложила руки на животе, и в такой позе мертвеца с довольным блаженным лицом неподвижно лежала под лучами солнца. Я перестал дышать от этой красоты.

Как бы я хотел лежать рядом с ней на этом чертовом одеяле. Просто лежать, не дотрагиваясь до нее, лежать и чувствовать, что она находится рядом. Но это было невозможно: солнце еще любило ее, а меня уже давно ненавидело, и я стал бы настоящим чудовищем рядом с красавицей. Я мог только мечтать о Мише и знать, что она никогда не ответит мне взаимностью: ее сегодняшний разговор с Мэри окончательно уверил меня в этом.

Как только Мэри сказала Мише о том, что я влюблен в нее, лицо юной вампирши наполнилось неподдельным ужасом. Затем Миша стала горячо отвергать эту мысль, несмотря на то, что Мэри приводила ей трезвые логические примеры (я даже подумал, что она не так уж плоха, эта смертная), но Миша упрямо твердила: «Мы с ним просто друзья» и так далее. Как она слепа! Или нет. По ее реакции было видно, что она и сама догадывалась о моих чувствах к ней, и они приводили ее в замешательство, страх и ужас. Она не желала моей любви, даже больше: она боялась того, что я могу любить ее, боялась даже разговаривать об этом.

Меня переполняли горькие чувства и горечь от смерти моей робкой надежды на взаимность. Тогда для чего все это? Если Миша знает о моей любви к ней, зачем она вообще общается со мной? Потому что ей банально требуется компания в Оксфорде?

В таком состоянии я достал телефон и написал Мише первое сообщение. Она ответила, и я не смог сдержаться: я стал бросать ей насмешки, хоть и сам понимал, что вел себя как подонок. Я прямо спросил Мишу: кто я для нее, и она ответила, как умеют отвечать только женщины: «Ты знаешь».

«Что я знаю? Что я, твою мать, знаю! Ничего я не знаю и не могу понять твои глупые формулировки! – со злостью подумал я. – Почему нельзя ответить прямо: «Ты для меня – никто» или «Ты для меня просто друг, и даже не мечтай обо мне, влюбленный идиот!». Вот тогда я понял бы.

Эта глупая фраза так разозлила меня, что я с трудом сдерживал себя от того, чтобы написать Мише какую-нибудь ответную глупость. Я никогда не был влюблен ранее и не знал, что делать с этими дурацкими чувствами: они бурлили во мне, пытались руководить моими действиями, и я уже не просто любил Мишу – я был безумно в нее влюблен, как глупец. А она написала мне: «Ты знаешь»!

Потом она придумала историю о неизлечимой болезни. Но то, что Мэри узнала о секрете Миши, даже рассмешило меня. Неужели эта смертная поверила польской истеричке? Эта история с мнимой болезнью и гроша ломаного не стоила, но Мэри искренне расстроилась и даже заплакала. Под конец я даже почувствовал к Мэри уважение, когда она посоветовала Мише подумать обо мне. Черт, как смешно все это! Какая комедия! А как смешон я сам!

Последнее сообщение от Миши: «!!!». Видимо, я сильно достал ее, раз она не смогла найти слов для ответа.

Как только образовалась первая тень на солнце, я выскочил из ниши и побежал к своему «Мустангу». Едва успел.

В последнее время я совершенно забросил учебу: теперь моя жизнь крутилась вокруг Миши. Она заполняла собой все мои мысли – настолько я был потерян. Я даже достаточно долго не курил и достиг в этом рекорда, ведь раньше, когда пытался бросить, сдавался максимум через неделю, но сейчас, ради Миши, которая даже не заметила моего геройства, я бросил курить и, несмотря на ее равнодушие, каждое утро проветривал дом: а вдруг она приедет? Ради нее я выбросил всю прокуренную одежду и заново пополнил гардероб. Но разве Миша заметила это?

Нет. Для нее я был всего лишь другом. Друг Фредрик – ледяной айсберг и занудный швед.

Но разве это что-то меняло? Нет, совершенно. Разве, зная это, я любил ее меньше? Нет, хотя хотелось бы избавиться от зависимости от Миши. Я знал, что она никогда не полюбит меня, но любил ее и принимал это: в конце концов, она была рядом, и мне хватало этого, чтобы не чувствовать себя несчастным, увязшим в дерьме типом. Ведь Миша была не виновата в том, что я влюбился в нее.

Приехав домой, я расставил шахматы и стал играть сам с собой. Черными ходил я, белыми – всегда Миша, поэтому я мысленно представил ее в кресле, где она обычно сидела, напротив меня. Но это было бессмысленной потерей времени: я думал о Мише и о ее ужасе перед моей любовью к ней. Я взял сигарету, удивительно каким образом завалявшуюся в одном из ящиков стола, подошел к окну и, засунув сигарету в рот, не подкуривая, стоял так, как идиот.

«Долой мальчишество! – пронеслось в моей голове, и, сломав сигарету, я бросил ее в мусорное ведро.

Открыть Мише свои чувства? Ведь в них нет ничего постыдного и противоестественного: она – женщина, я – мужчина. Разница в возрасте? Ерунда.

«Не ври себе, – мрачно подумал я. – Тебя она смущает еще больше, чем ее. Это ты чувствуешь себя любителем незрелых яблок. Конечно, ей не шестнадцать лет, а девятнадцать… Но мне то сто восемьдесят восемь! Отлично, значит, это аргумент, чтобы сказать «нет». Следующее: если Миша ведет себя так капризно, хотя еще не осведомлена о своей власти надо мной, то, если я признаюсь ей, она сядет мне на шею. Хотя нет, я никогда ей этого не позволю. Да и она скорее придет в неописуемый ужас, чем возьмет в свои нежные ручки ошейник и наденет его на меня. А ее семья, которая считает меня подонком? Я «обесчестил» Марию, а теперь хочу обесчестить и Мишу, вот, что они скажут, и ведь уже никак не докажешь, что это была не моя вина. Итак, стоит ли признаться Мише в том, что я безумно люблю ее и готов жениться на ней хоть сейчас? Да, стоит, потому что я серьезный взрослый мужчина, а не подросток, смущающийся своих чувств. Я скажу ей при нашей ближайшей встрече, а она, если хочет, пусть приходит в ужас и падает в обморок: в моих чувствах к ней ничего постыдного нет. Наоборот – у меня крайне серьезные намерения, но она, конечно, их не оценит. В любом случае, какое бы решение она ни приняла, любить ее я не перестану»

Мои мысли были прерваны гимном Польши: как по иронии, мне звонила та, о которой я все это время думал.

– Не стыдно было подслушивать наш с Мэри разговор? – Было первым ее вопросом. Ее голос был весьма недовольным.

– Неизлечимая болезнь? И как только Мэри в это поверила, – насмешливо сказал я.

– Не смешно! А что я должна была сказать? «Знаешь, просто я питаюсь кровью. Ой, забыла сказать: я – вампир!» Так что ли?

– Не волнуйся, ничего более правдоподобного я от тебя и не ожидал: ты слаба на выдумки.

– Фредрик.

Ее серьезный тон заставил стать серьезным и меня.

– Что?

– Надеюсь, ты не хочешь убить Мэри за то, что она лазила в моих секретах? – тихо спросила Миша.

– Ну что ты: она изрядно меня повеселила. К тому же я давно знал, что рано или поздно ее любопытный нос захочет всунуться в твои пакеты с лекарством, так это называется? – Я не сдержал смешок.

Миша тоже рассмеялась, и моя душа расцвела от ее смеха.

– А если серьезно? – спросила она.

– Если серьезно, у меня и в мыслях нет ее убивать. Она ведь так пытается свести нас с тобой… – вновь шутливо начал я.

– И ты туда же? Ладно Мэри с ее романтическими бреднями, но тебе-то сколько лет, а ты все как маленький! – перебила меня Миша очень недовольным тоном. – Надеюсь, ты шутишь?

– Шучу ли я? – Ее реакция на мои слова рассмешила меня.

– Именно.

– Ты знаешь, – ответил я, ощутив приятную остроту мести.

– Что знаю? – спросила Миша.

– Ты знаешь, – повторил я. – И три восклицательных знака.

– Ну, ты и болтун, Фредрик! Я серьезно!

– Я тоже. Что делаешь завтра? Заехать за тобой?

– Завтра в приюте детки будут петь рождественские песни. Пойдешь со мной?

– Я подумаю, солнышко.

– Что?!

– Я сказал, что подумаю.

Мне было забавно, ведь я даже не издевался, а говорил правду и то, что давно хотел ей сказать.

– Завтра в десять! Встретимся в приюте! И не называй меня «солнышком»! – строго сказала Миша и отключилась.

Я довольно вздохнул, в предвкушении того, что скоро избавлюсь от своего секрета: завтра я встречусь с Мишей и все ей расскажу. И я назвал ее «солнышком» – давно хотел назвать ее так и теперь чувствовал острое удовольствие.

«Миша, мое солнышко. Истеричное маленькое солнышко, – подумал я. – Пусть обижается, сколько хочет!»

***

«Солнышко»! Он назвал меня «солнышко»! С чего бы это? В последнее время я его просто не узнаю! А этот разговор? Полная бессмыслица! Но у него был веселый голос, значит, он шутил. Да, это была шутка!» – Я облегченно вздохнула: что ж, даже у Фредрика есть чувство юмора.

На следующий день мы с Фредриком были на концерте в приюте. Я была в восторге от выступления детей, а сами детки обрадовались нам, потому что мы привезли им целый багажник сладостей. Фредрик был, как всегда, спокоен и серьезен: от его вчерашней шутливости не осталось и следа.

Дети спросили меня, почему «мой муж Флинн» опять не пришел, а одна девочка даже расплакалась от огорчения, и Фредрик стал успокаивать ее: он сказал, что Флинн приказал ему лично передать ей привет и «вот эту (тут он вытащил что-то из кармана пальто) елочку». Как оказалось, это был брелок от ключей к его «Мустангу», а на мой удивленный взгляд он ответил: «Я же швед, я люблю природу, поэтому – елка».

Затем мы пошли гулять по городу: погода была пасмурной, и даже Фредрик мог спокойно разгуливать под открытым небом. Он был очень спокоен, а я эмоционально рассказывала ему о своих переживаниях во время выступления детей. Фредрик сдержанно улыбался, а я даже плясала от переизбытка чувств, но он не слушал меня, или делал вид, что слушал, потому что выглядел задумчивым и мысленно далеким от меня и реальности.

Один раз я не заметила выступа на тротуаре и чуть не полетела вниз лицом, но Фредрик успел подхватить меня, хотя при этом я сама схватила его за руку. С недавних пор он перестал носить перчатки.

Не разнимая рук, мы направились в парк.

– Почему ты не любишь Рождество? – поинтересовалась я.

Фредрик усмехнулся, но даже не взглянул на меня.

– На это есть причина, – ответил он, глядя вперед.

– Какая? – Я всматривалась в лицо Фредрика, пытаясь понять его чувства.

Он нахмурился, и я пожалела о том, что задала ему этот вопрос: видимо, я задела в его сердце слишком больную струну.

– Извини… Если хочешь, можешь не говорить, я понимаю, – смутилась я.

– Я расскажу тебе. Три года назад на Рождество случились самые неприятные события в моей жизни. Даже неприятнее войны. Вот и все, – усталым голосом ответил мне Фредрик.

***

«Именно тебе я никогда не расскажу о том, что причиной моего отвращения к Рождеству является твоя родная сестра Мария, которая соблазнила меня в ту ночь, а я позволил ей себя соблазнить. Слабак!» – подумал я, взглянув на полное эмоций лицо Миши: она словно светилась изнутри.

Именно поэтому я не хотел, чтобы Миша оставалась со мной на Рождество: в это время меня мучили призраки прошлого, а Миша, этот лучик солнца, такая похожая на Марию, стала бы жечь мое сердце контрастом ее чистоты и порочностью Марии.

***

– А я люблю Рождество! – весело отозвалась на его слова я. – Не знаю, почему, но люблю. Вся эта атмосфера, подарки, елка, огоньки… Все это так классно!

Фредрик улыбнулся.

– Да, согласен, очень здорово, – подтвердил он. – Я рад, что ты находишь в этом прелесть. Так и нужно, Миша.

– Что нужно? – не поняла я.

– Иметь в душе любовь к какому-нибудь празднику, – ответил он, опять отвернув от меня лицо.

– Какой это праздник у тебя?

– День Независимости Швеции.

– Ты скучаешь по ней?

– По Швеции? Возможно, но щемящей тоски не ощущаю.

– Почему ты не едешь на Рождество к родителям? Как долго они уже не видели тебя? – Я не могла понять: почему он так хотел остаться в одиночестве?

– Около трех лет, – равнодушно ответил он.

– Вот видишь! Поезжай в Швецию!

– Я не готов – слишком привык быть один.

– Но сейчас ты не один, – без задней мысли сказала я. – У тебя есть я.

Фредрик криво усмехнулся.

– Не уверен, что ты у меня есть, – ответил он, впившись взглядом в мое лицо.

– О чем ты? – удивилась я.

– Все это очень сложно. – Он вздохнул. – Пойдем, сядем на скамейку и понаблюдаем за Темзой.

Мне стало не по себе: какой он непонятный, этот Фредрик!

«Все это очень сложно». Что сложно? Сегодня он какой-то другой, слишком странный, прямо-таки невозмутимый. Интересно, что с ним произошло на Рождество? – невольно подумала я. – Должно быть, эти воспоминания давят на него, и поэтому сегодня он сам на себя не похож?»

Сегодня Фредрик был очень красив, и я украдкой любовалась им: его густые, темные, растрепанные волосы гармонировали с его коричневым полупальто, черными джинсами и коричневыми ботинками, а его шею украшал черный вязаный шарф.

Да, он был очень красив, и девушки, проходящие мимо, встречали его восхищенными взглядами, и, наверно, думали: что за белобрысая кукла идет рядом с этим викингом?

Я улыбнулась от этой мысли.

– Что? – тоже улыбнулся Фредрик.

– Ничего, просто ты не замечаешь, какое впечатление производишь на окружающих дам! – весело ответила я.

Но на самом деле мне было совсем невесело, скорее даже неприятно оттого, что другие девушки смотрели на Фредрика.

Ха! Мне! Неприятно!

«Миша, он – не твоя собственность! Он даже не твой парень!» – мысленно упрекнула я себя.

– Правда? Я и не заметил: ты затмеваешь своим сиянием всех на этих улицах, – ответил он.

Его слова сконфузили меня, и я не нашла, что ответить.

– Миша, скажи мне кое-что, – вдруг сказал Фредрик. – Я уже спрашивал тебя об этом, но, может, твое мнение изменилось: тебе нравится, когда о тебе заботятся?

– Я же говорила: смотря, кто обо мне заботится. Когда я жила с родителями, их забота просто душила меня. А Мэри… Она укрыла меня одеялом, чтобы я не замерзла. Представляешь? – честно ответила я.

– Моя забота тоже душит тебя?

Я смутилась, но решила сказать правду, ведь он был моим другом.

– Мне приятна твоя забота, но я ненавижу, когда ты читаешь мне нотации, – сказала я и усмехнулась. – В такие моменты мне хочется повеситься!

– Ты знаешь, зачем я это делаю.

– Знаю, но Мэри укрыла меня совершенно без умысла.

– Я – не Мэри.

– Да, ты педантичный и холодный.

Фредрик ничего не ответил.

– Фредрик? – позвала я: мне показалось, что он обиделся, но его взгляд был абсолютно спокоен. – Тебя обижает то, что я называю тебя так?

– Это неприятно, но на правду не обижаются. Запомни это, – ответил он. – Но я слышал это уже раз двадцать, и, думаю, запомнил твое мнение обо мне.

– Ты обиделся, – печально сказала я. – Ну, хочешь, можешь называть меня истеричкой.

– Пойдем вон на ту лавку, – вместо ответа сказал Фредрик.

«Ну вот, обидела его! Замечательно! И почему я так дерзка с ним?» – недовольно подумала я.

– Фредрик! – воскликнула я и загородила ему дорогу.

– Что? – Он спокойно улыбнулся.

– Прости меня. – Я стала поправлять шарф на его шее. – Не хочу, чтобы ты держал на меня обиду, и не злись, пожалуйста!

Я подняла взгляд на его лицо: оно напряглось.

***

«Ну что ты делаешь! Если бы только знала о том, что я чувствую, когда ты прикасаешься ко мне!» – невольно подумал я.

Миша выглядела очень смущенной и умоляюще смотрела мне в глаза, сжимая своими длинными пальцами мой шарф.

Но я не хотел отвечать ей: я хотел прижать ее к себе и поцеловать. Поцеловать ее губы, щечки, носик, глаза, волосы… Я прилагал титанические усилия, чтобы оставаться внешне спокойным и невозмутимым, а в душе трепетал от ее прикосновений, притом, что Миша не касалась ни моего лица, ни рук, ни моей кожи вообще – она теребила пальцами мой шарф.

Я резко отстранился от нее.

– Все нормально, успокойся, – сказал я, осторожно убирая ее руки с моего шарфа.

– Ты простил меня? – Миша радостно улыбнулась и сложила руки на груди.

– Да, правда, не знаю, за что. Я ни на что не обижался, – спокойно ответил я и быстрым шагом пошел к скамье.

Миша побежала за мной, и мы расположились на скамейке, стоявшей недалеко от Темзы.

– Нужно было взять хлеб и покормить уток, – с досадой сказала Миша. – Они такие прожорливые!

Ее непосредственность заставила меня улыбнуться. Я уже отошел от нервного состояния, но специально сел от Миши подальше, чтобы не соприкасаться с ней даже верхней одеждой.

– Не понимаю, как ты можешь любить одиночество! Ведь так печально быть одному! Должен быть хотя бы… Утки! Утки! Смотри, они плывут к нам! Такие красивые! – вскочив со скамьи, радостно взвизгнула Миша.

«Она просто чудо!» – пронеслось в моей голове.

– Знаешь, чем мы отличаемся от смертных? – тихо спросил я Мишу.

– Мы пьем кровь, – тихо ответила она, повернувшись ко мне.

– Не только: смертным необходимо чувствовать себя нужными, и они сами нуждаются в ком-то. Но мы можем жить одиноко, как скалы, и при этом быть счастливыми, – сказал я, глядя на нее.

Миша внимательно выслушала меня и села рядом со мной, нарушив дистанцию, которую я установил между нами.

– И ты счастлив? – серьезно спросила она.

– Может быть, а может, и нет, а может, я просто не знаю об этом. – Я перевел взгляд на реку. – А ты счастлива?

– Нет. Бывают минуты, когда я чувствую себя сильной и независимой, чувствую, что могу сделать все, что планирую, и держу жизнь в своих руках… Но это не счастье. Наверно, я никогда не была и не буду счастлива. – Ее лицо стало грустным и задумчивым.

– Почему ты так думаешь? Тебе только девятнадцать, и у тебя все впереди, – попытался подбодрить ее я.

– Я чувствую это. Такие как я не могут быть счастливы: я слишком много размышляю и мечтаю, и мои мысли не дают мне покоя, постоянно паразитируют в моем мозгу, и я не могу быть спокойной даже на секунду. Понимаешь? Я всегда беспокойна, и мне невыносимо от этого, – тихо сказала Миша, приложив пальцы к вискам.

– Ты застала в детстве такую игрушку, как тетрис? – поинтересовался я, впечатленный ее словами: я и понятия не имел о том, что она была так несчастна.

– Да, у меня их было много, потому что я всегда выдавливала кнопки. А что?

– Дурацкий пример, но наша голова – как тетрис, а мысли – это палочки, которые ты должна выстроить. Если ты сделаешь это правильно и удовлетворишь свои желания, в которые они превращаются, они автоматически исчезают из линии задач, и твоя память очищается – ты благополучно о них забываешь. Но, если ты позволяешь своим мыслям строиться неправильно, они забивают собой твое сознание, и ты не можешь избавиться от них, потому что они не исчезают, а только накапливаются. Это ведет к вечному страданию разума, а с ним и психики, и самой жизни. Научись выстраивать свои мысли и удовлетворять свои желания, и тогда будешь спокойна и счастлива, – сказал я.

Миша печально улыбнулась.

– К сожалению, я никогда не смогу исполнить свое главное желание, – сказала она. – Когда-нибудь я влюблюсь, и вся моя жизнь пойдет коту под хвост.

В эти минуты мне отчаянно захотелось закурить, но я вспомнил о том, что бросил и что сигарет у меня с собой не было. Тем более, рядом была Миша.

– Что? – вдруг услышал я голос Миши, прервавший эти размышления.

– Ничего, просто захотелось курить. – Я пожал плечами.

– Так кури, но где-нибудь в другом месте.

– Я бросил, – усмехнулся я.