Текст книги "Мой ледяной принц (СИ)"

Автор книги: Анна Морион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц)

– Первый раз о таком слышу. Что это за инструмент?

– Шведский народный инструмент, похож на скрипку, но это не совсем скрипка, – очень просто объяснил я, так как видел, что Миша и представления не имела, о чем я говорил. – Это смычковый инструмент, и я долго учился играть на нем. Также я довольно сносно играю на виолончели.

– Как классно! И все?

– Думаешь, этого мало?

– Нет, но… – Миша смутилась. – Ты прожил столько лет, и я подумала… И часто ты играешь?

– Как сказать. Когда есть желание и вдохновение.

– Ты сыграешь мне?

Глаза Миши выражали такое умильное восхищение, что, если бы она сказала: «Сними штаны и ходи так по улице», я бы так и сделал. Но моих инструментов здесь, в Оксфорде, не было, и я должен был огорчить Мишу отказом.

– Извини, но нет: моя душа осталась в Швеции.

– Твоя душа? – Она удивленно рассмеялась. – Почему душа?

– Потому что только мои инструменты могут передать то, что я чувствую, – серьезно ответил на это я.

– Значит, все твои чувства спрятаны в них? Теперь-то я поняла, почему ты такой бесчувственный, и почему от тебя не дождешься никаких эмоций! – Миша победно улыбнулась.

Слова Миши задели меня за живое: это я бесчувственный? Да если бы она только знала о том, что происходило в моей душе, и как тяжело мне было даже просто сидеть рядом с ней! Но я понимал, что Миша сказала это не со зла: ее эмоциональность не позволяла ей считать меня таким, какой была она сама.

– Как и от тебя хоть одной трезвой мысли, – тоже шутливо сказал я.

Ее улыбка погасла. В глазах девушки проблеснула обида.

– Извини, но мы друзья, а друзья всегда прямо указывают на недостатки друг друга, – мягко сказал я, желая загладить свои грубые слова.

– Не стоит извиняться: я прекрасно понимаю, кем выгляжу в твоих глазах. Ты прав: в моей голове гуляет ветер. Знаешь, не обращай внимания на мою реакцию на твои оскорбления – это обидно, но это правда, а ты ведь сам сказал: на правду не обижаются, – серьезно сказала Миша и вновь улыбнулась.

– Это было не оскорбление, а ответный выпад, – объяснил я.

– Ну да, мы же не разговариваем, а фехтованием занимаемся. – Она посерьезнела.

– Почему ты обижаешься, когда я говорю тебе то же, что ты мне? Думаешь, мне приятно по сто раз в день слышать о том, что я – бесчувственная льдина?

– Не льдина, а айсберг. – Миша наморщила носик. – Ну, хорошо, извини меня.

– Прозвучало как одолжение, – усмехнулся я. – Но не будем об этом. Ты сама играешь на чем-нибудь?

– О да! – Она воодушевилась.

– Дай угадаю: на гитаре? – предположил я, но Миша отрицательно покачала головой. – На скрипке? На контрабасе?

– Я? На контрабасе? Да он больше меня! – тихо рассмеялась Миша. – Я его даже не обхвачу!

– Тогда, возможно, на арфе?

– Арфа – это так банально! Я виртуозно играю на другом!

– На чем?

– На нервах, и, в данный момент, на твоих.

Я усмехнулся: Миша сказала это с таким воодушевленным видом, словно гордилась этим умением.

– У тебя талант, конечно, – только и мог ответить на это я.

– Да, но ни на чем другом я играть не имею, и мне стыдно за это. Я считаю, что инструменты, которые мы выбираем, отражают наш внутренний мир, а значит, я совсем пустая. Мсцислав пытался научить меня играть на гитаре, но я слишком ленива, чтобы смирно усидеть несколько часов подряд, да еще и за одним делом. Он прав – я настоящая лентяйка, и мне нечем оправдаться. – Миша грустно улыбнулась.

– Нет, ты совсем не пустая. Наоборот, – в тебе слишком много всего. Думаю, для выражения чувств тебе подошли бы укулеле или свирель, – желая подбодрить ее, сказал я.

– Ты льстишь мне, но спасибо. А у тебя есть любимый композитор? – спросила она.

– Да, Эдвард Григ, – ответил я.

– Мне безумно стыдно, но я не знаю такого, – призналась Миша, опустив взгляд на пол. – И я не знаю, как звучит свирель, и не знаю, что такое уку… Уку…

– Укулеле, – с улыбкой подсказал я.

– Я такая глупая! Ненавижу себя за это!

– Ничего страшного: придешь домой, зайдешь в Интернет, найдешь там биографию Грига, послушаешь свирель и узнаешь, что такое укулеле, – мягко сказал ей я. – У тебя в запасе целая вечность, поэтому не расстраивайся, что ты чего-то не знаешь. Главное, вовремя устранять свои ошибки и пробелы.

– Иногда я просто удивляюсь тому, как ты, такой умный, можешь общаться со мной! Я ведь такая дурочка… – серьезно глядя на меня, сказала Миша.

– Какие глупости! – вырвалось у меня: мне не нравилось, что она так недооценивала себя. – Не понимаю, почему ты так усердно пытаешься унизить себя в моих глазах?

– Я не хочу этого, но…

– Тогда перестань говорить о себе подобное. Ты хорошая искренняя девушка, конечно, ты истеричка, но это терпимо.

– Не могу понять, ты шутишь или говоришь серьезно? – нахмурилась Миша.

– Решай сама, – слегка улыбнулся на это я.

– Вот и ты решай: айсберг ты или нет, – заявила Миша, но ее лицо резко переменилось и наполнилось тревогой. – Знаешь, вчера… Точнее, сегодня утром, я подумала о том, что ты прав: мне нужно съехать от Мэри. – Тут она заметила, что наши пальцы до сих пор были скрещены, поспешно убрала свою руку и смущенно улыбнулась. – Ой, извини, я просто разволновалась во время концерта, а потом заболталась.

Я проигнорировал ее последнюю фразу.

– Слава Богу, до тебя дошла вся абсурдность твоего совместного проживания со смертной. И что подтолкнуло тебя к столь правильному решению? – удивился я ее словам, но, если честно, меня мало волновало, как она пришла к такой мысли. Главное, что это случилось.

«Наконец-то, она стала думать тем, чем нужно: мозгами!» – с сарказмом подумал я.

– Она вчера пришла немного выпившая, – тихо начала Миша.

– Говори прямо: пьяная! – резко перебил ее я.

– Да… Как ты сказал… – Миша сильно смутилась, наверно, моя резкость напугала ее. – И мне было неприятно: от нее так дурно пахло вином… Как от тебя сигаретами.

Я с насмешливой ухмылкой посмотрел ей в глаза.

«Значит, от меня дурно пахнет? Как же ты не любишь сигаретный дым, маленькая заноза!» – насмешливо подумал я.

– Ты знаешь, что я думаю на этот счет, – вслух сказал я. – Но давай поговорим о твоем переезде.

– Да, я должна переехать. Но как это сделать? Мне нужно будет найти квартиру…

– Я сам это сделаю, – пообещал я, готовый сделать что-угодно, лишь бы она съехала от Мэри.

– Я тут подумала… – Миша закусила губу и нахмурилась.

– Что? – улыбнулся я, тронутый ее колебанием.

– В твоем распоряжении целый дом. У тебя случайно не найдется лишней комнаты для меня, пока я буду искать новую квартиру? – с надеждой в глазах спросила она.

Ее просьба ошеломила меня: безнадежно любить ее и при этом жить с ней под одной крышей? Слышать каждое ее движение? Нет, тогда я окончательно свихнусь. Это было бы мучением, каким-то мазохизмом!

– Нет. Я привык к одиночеству, – твердо ответил я.

***

– Ну и живи себе один, медведь, – усмехнувшись, сказала я, но в душе сгорала от стыда за то, что позволила себе попросить Фредрика о таком одолжении.

Я же знала, что он не согласится! Он же отшельник!

Мне было настолько стыдно, что я желала лишь одного: прекратить наш разговор и разойтись.

– Обиделась? – спросил Фредрик, прищурив глаза.

– На что? – Я притворилась удивленной.

Он улыбнулся спокойной улыбкой.

– Наверно, я ошибся, – сказал он.

– Да, ты ошибся, – спокойно подтвердила я. – Ну, пойдем?

Мы поднялись со скамьи, покинули церковь и направились к выходу из колледжа.

– Я же говорил, что тебе понравится, – с улыбкой глядя на меня, сказал Фредрик.

– Ты даже не представляешь насколько! Когда мы придем сюда снова? – Меня вновь охватили восхищение и трепет: я горела желанием приходить в эту церковь хоть каждый день, в любую погоду.

– В воскресенье будет служба, – коротко ответил мне Фредрик.

– Отлично! Ты пойдешь со мной?

– Куда я денусь? – с сарказмом ответил он. – Посмотри, есть ли тучи на небе.

Выйдя из колледжа, я взглянула на небо: Фредрику повезло – на солнце налезло большое белое облако. Сам Фредрик наблюдал за мной из окна. Я подала ему знак, и он вышел ко мне. Мы быстро добежали до его машины, юркнули в нее и поехали.

Я машинально засунула руки в карманы своего пальто и с удивлением обнаружила в одном из них какой-то листок. Вытащив его и разгладив пальцами, я пробежала взглядом по строкам и тихо рассмеялась.

– Что это? – спросил Фредрик, тоже взглянув на листок.

– Да так, ерунда. Меня уже третий раз подряд приглашают принять участие в «Охоте на лисичек», – насмешливо ответила я.

Он резко свернул на обочину дороги и остановил машину.

– Ты не пойдешь туда, – мрачно сказал он, отобрал у меня листок, скомкал его и вышвырнул в окно, прямо на дорогу.

– Что ты делаешь? Нас же могут оштрафовать, а тебя еще и попросят выйти из машины! – тихо сказала я, крайне удивленная его поступком.

– Ты не пойдешь туда, Миша, – настойчиво повторил Фредрик, холодно глядя на меня.

– Да что с тобой? Почему ты разозлился? – нахмурилась я.

– Потому что я запрещаю тебе ходить на это мерзкое идиотское действие, – серьезно и строго сказал Фредрик.

Его слова всерьез задели меня.

– Вообще-то, во-первых, я никуда и не собиралась! А во-вторых, не приказывай мне, что делать! – вспылила я: он мне приказывал! Еще чего! – Ты не имеешь никакого права что-то запрещать мне! Думаешь, я в восторге оттого, что мне постоянно подкидывают эти записки? За кого ты меня принимаешь? За дуру?

– Извини, я просто очень зол, – мрачно сказал Фредрик, вновь выводя машину на дорогу.

– Зол на что? – уточнила я.

– Эта «Охота на лисичек» – извращение похотливых молодчиков, на которое ведутся или просто дуры, или глупые первокурсницы. Не понимаю, что толкает этих смертных тупиц участвовать в этом дерьме, – вместо ответа сказал Фредрик.

– Не ругайся, пожалуйста, – попросила я: он первый раз выругался при мне. А до этого мне казалось, что он был настоящим интеллигентом и не употреблял грязные слова!

– Извини, – бросил он, но таким тоном, словно совсем и не думал извиняться.

Фредрик молчал, но по его лицу было видно, что он был очень зол. Значит, все-таки, он мог испытывать эмоции: в данный момент – гнев.

Я была немного напугана его настроением, поэтому тоже молчала: зная свою болтливость, я могла сказать что-то лишнее.

«Угораздило же меня так не вовремя достать эту записку!» – с досадой на себя подумала я.

– Мне не нравится, что от тебя постоянно пахнет сигаретами. – Мой план молчать был разрушен: мне была невыносима наступившая тишина.

– Жаль. Потому что отказываться от них я не собираюсь, – уже более спокойным тоном сказал на это Фредрик. – Они для меня – твое вечно приподнятое плечо.

– Неправда: я неосознанно приподымаю его, а ты куришь абсолютно осознанно, – возразила я.

– Это был пример. Я не могу жить без сигарет. Смирись с этим, – холодно парировал Фредрик, даже не взглянув на меня.

– Что ж, тогда я не хочу с тобой общаться, – серьезно заявила я: его самоуверенность разозлила меня.

– Да что ты? – усмехнулся он очень неприятной усмешкой.

– Я говорю совершенно серьезно: мне неприятно, когда от тебя пахнет дымом, но, вижу, что тебе плевать на это. В следующий раз, если от тебя будет пахнуть сигаретами, я просто пройду мимо и сделаю вид, будто не знакома с тобой. Так и знай.

– По-моему, в это воскресенье мы собирались идти на службу, – насмешливо сказал он.

– Я могу пойти одна. Или с Мэри.

– Делай, как считаешь нужным, но чтобы я не видел тебя на этой дерьмовой «Охоте на лисичек», – мрачно сказал Фредрик.

– Отлично! – насмешливо сказала я. – Но знай, что ушки и юбку я уже приготовила!

Он ничего не ответил, но его лицо говорило о многом: оно было словно высечено из камня, а значит, Фредрик был невероятно разозлен моей последней репликой. Я никогда не видела его таким холодным и отчужденным, как сейчас.

Фредрик довез меня до моего колледжа, где я оставила свой велосипед, и, не попрощавшись, быстро уехал.

«Обиделся, – с улыбкой подумала я, наблюдая за тем, как скрылась за углом его машина. – Надо же, этот айсберг обиделся!»

ГЛАВА 13

Едва из уст Миши сорвалось словосочетание «охота на лисичек», меня охватила ярость, и перед моими глазами тут же возникла отвратительная картина: Миша, в коротенькой юбочке, на каблуках и с лисьими ушками на голове, бежит по узким улицам Оксфорда, а за ней, – с гоготаньем и пошлыми криками, бегут похотливые старшекурсники из общества «Черный лебедь».

Эта так называемая «охота» повторялась каждый год, но я всегда относился к ней равнодушно и чувствовал неприязнь и отвращение к такого рода развлечениям, когда юные девушки (пусть даже смертные), только поступившие в колледж, унижают себя, думая, как это круто, что их пригласили на это дерьмо. Унижаются добровольно. Но эти глупые смертные девчонки ничего не стоили в моих глазах: они были всего лишь посторонними, омерзительными, и в их забавы я никогда не вмешивался. Но, когда дело коснулось Миши, которую я любил, меня охватила такая злость, что я вышел из себя и повысил голос на нее же, хотя она была не виновата в том, что какой-то мерзавец подложил ей эту записку. Но это не вызвало у меня удивления: на «Охоту на лисичек» приглашают только красивых девушек, а Миша не просто красива – она ангелоподобна.

Однако я чувствовал досаду на Мишу: вот привязалась к моим сигаретам! Нашла, в чем упрекнуть меня! Маленькая негодяйка.

«Отказаться от сигарет. Ради нее? Нет. И не подумаю. Я и так стал сам не свой из-за этой девчонки и ее капризов. И пусть я люблю ее, но от сигарет ради этой истерички не откажусь. Отказаться от единственной отдушины, от сладкой привычки, и ради чего? Ради того, чтобы иметь возможность общаться с ней? – с неудовольствием думал я. – Нет, Миша этого ты от меня не дождешься. Я не белый пушистый котенок, который отказывается от вкусного корма ради игры с фантиком. А ты и есть фантик – вроде близка ко мне, но в тоже время далека от меня, просто недосягаема»

Я никогда не бросал слов на ветер, поэтому действительно проследил за тем, чтобы Миши не было на пошлой «Охоте на лисичек», и, убедившись в том, что у нее хватило ума не приходить на это «веселье», почувствовал некоторое облегчение. Но в воскресенье, когда я приехал за ней, чтобы пойти вместе на службу, она проигнорировала меня и сделала вид, будто не заметила мою особу, хотя прошла прямо перед моим носом, а затем села на велосипед и сама поехала в колледж Церкви Христовой. Одна, без меня и даже без Мэри. Я усмехнулся, но не стал ехать за Мишей: я был раздражен ее упрямой позицией не общаться со мной, если я не брошу курить.

С тех пор, как я понял, что люблю эту девчонку, я только о ней и думал. Я честно старался хоть на минуту забыть о ней, но мой собственный дом не давал мне милости забвения: я видел кресло, на котором сидела Миша, в одной моей футболке, саму футболку, которая стала ее символом, ванная комната, в которой она переодевалась… Ну и как я мог успокоиться?

«Вот дерьмо! Упрямая девчонка так и игнорирует меня!» – думал я, видя Мишу и, в очередной раз, чувствуя холод, исходивший от нее. Меня тяготило быть на расстоянии, но прогибаться под ее капризы я не желал.

Однажды я увидел ее и Мэри, сидящих в кафе, и, делая вид, что читаю газету, сидя на ближайшей скамье, слушал их разговор.

– Ты случайно не знаешь, кто такой Эдвард Григ? – спросила Миша Мэри.

Я усмехнулся: как он зацепил ее!

– Григ? По-моему, он норвежский композитор, – ответила ей Мэри. – Зачем тебе? Хочешь послушать?

– Это любимый композитор Фредрика. Мэри, я настоящая тупица! Так опозорилась перед ним!

– Перед кем?

– Перед Фредриком.

– Да брось ты! Подумаешь… О, Боже, там Эндрю! Нет, не смотри! Он поймет, что я увидела его, – вдруг прошептала Мэри.

– Мэри, это так глупо – любить человека и не делать ничего, чтобы быть с ним, – недовольно сказала ей Миша. – Сделай первый шаг и пригласи его куда-нибудь.

– Ты в своем уме? Я не позвоню ему первая! Почему он сам не звонит?

– Может быть, он просто боится отказа?

– Все равно не буду звонить ему. А ты бы позвонила первая?

Миша промолчала.

– Вот видишь! – победно сказала Мэри.

– Мы сейчас говорим не обо мне, – парировала Миша.

– Но мне нужно знать.

– Я бы позвонила.

– И Фредрику?

Я невольно улыбнулся, услышав свое имя.

– И ему, – ответила Миша. – Слушай, не дури! Подойти к Эндрю и пригласи его погулять, иначе, потом будешь жалеть о том, что не сделала этого!

На минуту повисла тишина.

– Нет, я не могу… Нет, – тихо сказала Мэри.

После этого я не видел Мишу до восьмого декабря. Седьмого числа я и решил, что не буду курить, но только сегодня и завтра: ведь завтра, восьмого декабря, у нее будет День рождения. Мише исполнится девятнадцать лет. И, несмотря на то, что я был зол на виновницу торжества и ее легкомыслие, я не мог не поздравить ее. Для этого я посетил антикварный магазин и купил ей подарок.

И сейчас, сидя в кресле своего кабинета и закинув ноги на стол, я смотрел на кулон, который выбрал для Миши: скромный, небольшой серебряный кулон в виде солнца. Я выбрал его не просто так, наугад, лишь бы что подарить: Миша напоминала мне маленькое солнышко, живое и капризное. Я не любил солнце, но любил Мишу и то солнце, которым она была. В компании с кулоном шли два серебряных кольца, но я спрятал их в стол, решив, что не буду дарить их – это было бы прямым намеком на мои чувства к ней. Я держал кулон в ладони, думал о Мише, машинально вытащил из пачки, всегда лежащей на столе, сигарету, засунул ее в рот, но затем вспомнил о том, что сегодня и завтра не курю, и со злостью выплюнул сигарету на пол. А потом устало приложил ладонь к глазам.

Мне было трудно любить Мишу. Любить и знать, что я был для нее всего лишь другом, но я не мог ничего изменить и молчаливо нес эту любовь. Любовь к Мише Мрочек.

Весь следующий день я провел в беспокойстве: все думал, когда и как будет лучше подарить ей кулон. И мне ужасно хотелось увидеть ее. Поговорить с ней, черт возьми.

Когда наступил вечер, я сел в машину и поехал на Коули-роуд, и в этот раз Мише не было в чем меня упрекнуть: я не курил целых два дня. Какая жертва с моей стороны.

И вот, я постучал в дверь. Я знал, что Миша была одна: в доме раздавался только ее голос, а голос Мэри отсутствовал, чему я несказанно обрадовался. Миша открыла дверь и, увидев меня, застыла в удивлении. Она была просто прелестна в своей ужасной цветастой майке, в узких голубых джинсах и с толстой косой на плече.

Я стоял на крыльце, спрятав руки в карманы пальто.

– С Днем рождения, – с легкой улыбкой сказал я.

– Ты не забыл? – Она тепло улыбнулась.

Миша выглядела очень растроганной: я даже не ожидал того, что она так взволнуется.

– Как я мог? – ответил я, любуясь ее прекрасной улыбкой.

– Спасибо, Фредрик, мне так приятно! Мэри забыла и ушла, а ты нет. – Миша заморгала, часто-часто, чтобы скрыть слезы (но я не мог понять, слезы чего: радости моему приходу или сожаления того, что Мэри забыла о ее Дне рождения). – Заходи, я угощу тебя стаканчиком крови.

– С удовольствием выпью за твое здоровье, – усмехнувшись, подыграл я ей.

– Но ведь ты говорил, что это глупо, – тоже усмехнулась она.

– Обязательно нужно было напомнить мне об этом?

– Ладно. Заходи! – с улыбкой повторила Миша.

Я вошел в дом и закрыл за собой дверь. Миша уже успела исчезнуть.

– Можешь не разуваться! Мы не пылесосили! – крикнула она из соседней комнаты. Конечно, она могла и не кричать, но я понял, что это уже вошло у нее в привычку.

Следуя совету Миши и, не снимая ботинок, я зашел в большую светлую комнату, освещенную множеством ламп. Хорошо знакомая мне гостиная.

«Довольно уютно» – подумал я, хотя три года назад уже был здесь, и в то время думал совершенно иначе. Но сейчас в этом доме жила Миша, поэтому теперь это был дом моей возлюбленной.

Через минуту вернулась Миша. Я обернулся к ней, достал из кармана кулон и сжал его в кулаке. Миша с удивлением следила за моими действиями.

– Я не знаю, что ты любишь, и понятия не имею, что тебе нравится, но, когда увидел его, – я протянул к ней руку и разжал ладонь, – сразу вспомнил о тебе.

Миша с интересом смотрела на кулон, но не забирала его, словно боялась притрагиваться к нему. Потом она смущенно улыбнулась и забрала свой подарок.

– Я похожа на круг с лучами? – озорно спросила она, разглядывая кулон.

– Это солнце. Да, ты похожа на маленькое солнышко. – Я подошел к ней. – Давай я надену его тебе на шею.

Миша отдала мне свое новое украшение, подняла косу, и я надел на ее тонкую шею кулон, висевший на самой обычной серебряной цепочке.

Именинница тут же выскочила в прихожую и стала вертеться у большого зеркала, висевшего на стене. Я облокотился на косяк проема, ведущего в гостиную, и с удовольствием наблюдал за ней.

– Спасибо, он такой классный! Я даже не ожидала! – прошептала она, обернувшись ко мне.

Глаза девушки блестели, а ее полный счастья взгляд заставил меня затрепетать.

– Не ожидала, что я поздравлю тебя? – улыбаясь, спросил я.

– Нет… Да… Я не знаю, как объяснить. – Миша смутилась и опустила взгляд на пол.

– Обойдемся без объяснений: у тебя День рождения, и я не мог пропустить его.

– Просто мне неловко. Ты поздравил меня, а я даже не знаю, когда ты родился. И, может, уже поздно поздравлять тебя в этом году.

– Не волнуйся, ты ничего не пропустила, потому что, когда у меня был День рождения, мы еще не знали друг друга. Жди первого сентября.

– Что ж, значит, до него еще далеко, – усмехнулась Миша.

– Да, далековато. – Я подошел к ней. – Знаешь, что самое смешное? Мне постоянно не везет, так как первого сентября всегда что-нибудь случается. Например, обе Мировые войны. Помню, я сидел в кафе, читал газету, и вдруг по радио объявили, что началась война.

– И так в оба раза? – Миша нахмурилась.

– Нет, во второй раз я вернулся с ночной охоты, и вновь как снег на голову. Война.

– Ты воевал?

– Да, оба раза добровольцем, но я хочу забыть об этом. Война – это уродливая бесформенная старуха, которая пожирает своих же детей.

– Извини, я не знала. – Она смутилась.

– Ничего, это в прошлом. – Вдруг я осознал, что моя рука тянется к ее щеке.

Миша тоже заметила это и отвернулась.

Я усмехнулся в насмешке над собой: как долго я смогу скрывать от этой девушки, что умираю от любви к ней, если мои действия говорят сами за себя?

– Мои братья тоже были на войне, и папа тоже. И муж Маришки, и его брат Седрик. Однажды самолет Мсцислава подстрелили, и он вынужден был выйти из игры, – сказала Миша, вновь уходя в другую комнату.

– Война – это не игра. Ты не понимаешь этого, потому что не видела всего того, что видел я. И, надеюсь, никогда не увидишь, – сказал я, с болью в душе от нахлынувших воспоминаний.

Я пошел за Мишей: оказалось, она ушла на кухню и теперь разливала из упаковки с изображением помидора донорскую кровь. В чашки. Обычные кухонные чашки для чая.

– Кстати, я ознакомилась с биографией Грига и послушала его произведения, – сказала Миша, ни на секунду не отвлекаясь от своего занятия.

– И как? Впечатлена? – поинтересовался я.

– Не очень. Шопен, на мой взгляд, куда более… Изысканнее, что ли. А еще я послушала свирель и эту, как ее, уку… оку…

– Укулеле, – с улыбкой подсказал я. – Так и не запомнила ее название?

– Зато я точно знаю, что она мне не нравится: у нее легкомысленный звук, слишком радостный и расслабленный, а я не такая. Ты ошибся с укулеле.

– Рад, что ты проявила любознательность, – подбодрил ее я, действительно, польщенный тем, что Миша поинтересовалась моими музыкальными предпочтениями.

Я сел за стол. Миша поднесла кружки и села напротив меня.

За окнами было темно: я нарочно приехал к Мише вечером, чтобы вручить ей подарок и уехать, и совсем не ожидал того, что она пригласит меня в дом, поэтому сейчас размышлял о том, что подтолкнуло ее к этому шагу, но не мог найти ответа.

Переведя взгляд на чашки с кровью, я насмешливо улыбнулся: это было так странно, уютно: я и Миша сидели на кухне и пили донорскую кровь из чайных чашек. Я никогда не согласился бы на такое ранее, когда еще не знал Мишу, но сейчас был банально счастлив. Вот, до чего доводит любовь, и вот, почему я так не хотел влюбляться. В крайнем случае влюбиться не так рано. Я знал, что когда-нибудь влюблюсь, но думал, что это случится не раньше, чем мне исполнится хотя бы триста лет.

Миша с довольным видом пила из своей чашки.

Чтобы не обидеть Мишу, я тоже стал медленно отпивать кровь, хотя кровью это было трудно назвать – это была пустышка, и от такого дерьма сыт не будешь.

– И сколько ты пьешь этой… – Я хотел сказать «дряни», но Миша перебила меня.

– Два литра, – сказала она, и глазом не моргнув.

– Чья она? – спросил я.

– Не знаю. Я просто получаю ее в контейнере.

– Она пустая. Ты когда-нибудь пила свежую кровь, прямо из вен человека?

– Нет, но надеюсь, ты научишь меня этому.

Я был рад ее доверию. Как это приятно, черт возьми.

– Ты же обещал, – нахмурилась она, видимо, неправильно истолковав мою усмешку.

– Конечно, когда захочешь. Можно начать учебу прямо сегодня ночью, – ответил я.

– Сегодня? Нет. Я не готова. Мне страшно, – тихо сказала Миша и долила в свою чашку гадкой невкусной крови.

– Страшно убить человека? – переспросил я, не понимая ее страха, ведь убить для вампира – как пальцами щелкнуть. И пусть Миша была еще очень юна, у нее все равно не должен быть присутствовать страх убийства смертных.

– Вообще, зачем их убивать? Мы можем получать их кровь, никого не убивая. Донорская кровь очень вкусная, и, если… – Она осеклась, взглянув на мое лицо.

– Что за дурацкие мысли? – нахмурившись, строго спросил я.

– Я так думаю, – ответила она и отпила очередной глоток дрянной донорской крови.

– Твои размышления ошибочны: мы должны питаться естественно, ведь смертные едят животных, а мы, так сказать, едим смертных. Если мы рождены для того, чтобы убивать, мы должны убивать. Вот и все. Это закон, – сказал я. – Выброси из своей головушки эти мысли и смотри на мир трезво.

– Ты опять разозлился, – с упреком в голосе сказала Миша.

– Извини, просто твои детские мысли немного раздражают.

– Ах, вот оно что! – обиженно буркнула она.

– Да, раздражают, но только иногда, например, когда ты говоришь подобные глупости, – признался я, не щадя ее чувств.

– Грубиян, – вздохнула она. Просто вздохнула, а я думал, что она снова обидится.

Какая же она странная.

– Если ты так боишься убивать сама, то можешь просто посмотреть, как это делаю я, – предложил я, ища оптимальный вариант, чтобы не ранить неокрепшее сознание Миши.

– Правда? – Ее глаза заблестели. – А где ты охотишься?

– В соседнем городе.

– Так далеко? Зачем?

– Это надежный способ не раскрыть себя. Так что, ты со мной?

Миша опустила взгляд на стол.

– Я не знаю… Нет, наверно. В другой раз. – Ее энтузиазм почему-то погас.

– В другой раз я тебя не позову, – холодно предупредил я, недовольный ее колебанием.

– Ну и ладно! – обиженно сказала она.

– Это не шутка.

– Конечно! Ты никогда не шутишь. Ты вообще не умеешь шутить, – серьезно сказала Миша.

– Пойдем, погуляем, посмотрим на звезды. – Я решил перевести разговор на другую тему, так как увидел, что Миша всерьез обиделась.

– Как романтично, но нет, – ни на секунду не задумавшись, ответила Миша.

– Отлично. У тебя есть шахматы? – Мне очень хотелось отвлечь ее от неприятных мыслей.

– У Мэри где-то были. Зачем они тебе? – удивилась Миша.

– Умеешь играть? – вместо ответа спросил я.

«Дурак! Езжай домой и не навязывайся ей!» – проблеснуло у меня в голове, но я подавил эту мысль. Я не мог уехать: мне хотелось побыть с Мишей, и не важно, каким изменчивым было ее настроение.

– Так себе. Братья учили меня играть, но из-за своей неусидчивости и лени я не сильна в шахматах, – ответила Миша и усмехнулась, словно посмеявшись над собой.

– Неси, – коротко сказал я. – Сыграем, если ты не боишься.

Миша насмешливо усмехнулась и поставила чашку на стол.

– Боюсь? Ха!

Она вышла из кухни, а я подошел к раковине и вылил в нее содержимое своей чашки, потому что, все-таки, не смог заставить себя выпить больше половины.

– Вот! Нашла! Но они старые… Эй, что ты делаешь? Ты вылил кровь? – послышался возмущенный голос Миши. Она подскочила ко мне и заглянула в раковину.

– Эта кровь отвратительна просто до ужаса. Удивляюсь, как ты можешь пить ее, – спокойно ответил на это я.

– Ты обижаешь меня, – мрачно сказала Миша.

– Ничего подобного, я просто констатирую факт: кровь, которую ты пьешь, – обычное дерьмо.

– Ты опять ругаешься.

– Извини.

– Ну и грубиян же ты! Какими играешь?

Миша вышла из кухни, а я машинально направился за ней. Вдруг Миша остановилась и обернулась ко мне.

– Иди в мою комнату и расставь шахматы, а я пока вымою чашки. – Миша вручила мне шахматы и ушла, а я с волнением в душе вошел в комнату, на которую она указала.

Ее комната. Миша, сама того не зная, просто мучила меня. Додумалась. Отправила меня в свою комнату. Я попытался отвлечься от мыслей, наполнивших мою голову, и, стараясь не смотреть вокруг, сел на пол и прямо на ковре раскрыл шахматную доску и расставил на ней шахматы.

К счастью, скоро в комнату вошла Миша и с улыбкой посмотрела на доску.

– Какими играешь? – вновь спросила она, усаживаясь на полу в позе лотоса.

– Ты ходишь первой, – сказал я. – Я играю черными.

– Только не поддавайся мне.

– И не собирался, – усмехнулся я.

Миша играла довольно хорошо, но в ее игре не было логики: она совершала много ошибок, иногда очень наивных, и я легко просчитывал каждый ее ход, поэтому в два счета поставил ей шах и мат, три раза подряд.

Во время игры Миша была прелестна и немного смешна: она хмурилась, морщилась, возмущалась, когда я убивал ее фигуры, теребила пальцами свою майку и волосы, а когда я в который раз обыграл ее, Миша психанула и разметала шахматы по комнате.

– Ты довольно хорошо играешь, – искренне похвалил ее я, – но у тебя нет логики.

– Спасибо! – буркнула она, наверняка, крайне подавленная своей неудачей.

– Не расстраивайся, я научу тебя. – Я протянул ей руку для пожатия. – Ты достойный соперник. Или скоро им станешь.

Миша промолчала и вместо ответа скрестила руки на груди.

***

– От тебя пахнет сигаретами, – угрюмо сказала я, желая хоть как-то зацепить Фредрика: проигрыш в шахматы сильно покоробил мое самолюбие.

– Черт возьми, Миша, я не курю уже два дня. Это пахнет от одежды – она пропитана дымом, – спокойным тоном сказал на это Фредрик.

– Два дня без курения? С чего бы это? – удивилась я.

– Чтобы ты не выгнала меня сегодня.

– Ладно, в этот раз прощаю, – чуть смутившись, сказала я.

– Как благородно с твоей стороны, – усмехнулся он.

«Хорошо, что мы играли не на желание! – с облегчением подумала я. – И как деликатен этот Фредрик! Ведь я играла просто ужасно. Меня бы и ребенок обыграл. Фредрик мог бы поставить мне мат еще с третьего хода, но терпеливо ждал, когда я сделаю очередной глупый ход. Нужно было больше играть с братьями!»