Текст книги "Мой ледяной принц (СИ)"

Автор книги: Анна Морион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 34 страниц)

Миша бросила в меня варежкой, но я не дрогнул, а просто смотрел на нее, на ее действия, и не мог понять, зачем она все это делала. Что ей было нужно?

Она убежала, а я побрел по дороге. Я шел словно в тумане. Проходя мимо приюта, я встретил Мэри, болтающую с какой-то подружкой.

– Привет, Фредрик! Спасибо за подарки! Дети просто в восторге… – Она замолчала, когда я посмотрел на нее. – Что случилось? Вы поссорились? – удивилась она, даже приоткрыв рот.

– Передай Мише, что я никогда не побеспокою ее. Я учел все, что она сказала. Пусть не волнуется, я уезжаю из Оксфорда, – сказал я Мэри и пошел дальше.

– Как уезжаете? Но так нельзя! Вам нужно поговорить! – крикнула она мне вслед. – Я ведь всегда надеялась, что вы будете вместе!

«Спасибо, смертная девчонка, но это бесполезно» – мрачно подумал я.

Мне остро захотелось уехать из Оксфорда. Я подумал, что так Мише будет легче, – без меня, моей навязчивой любви и заботы. Она прямо сказала мне, не щадя моих чувств: «Мне не нужна твоя любовь, а наша дружба – это дерьмо». Да, дерьмо, как и моя жизнь.

«Я должен уехать: я несу большую ответственность за наш разрыв – не нужно было давить на нее. Но я не могу исправить себя: мой характер уже сложился, и я не могу пойти против него. Может быть, я никогда больше не увижу ее. Буду страдать, скучать и томиться по этой истеричке. Но после того, что она сказала, какое неуважение она проявила к моей искренней любви к ней, остаться здесь и видеть ее я не могу. Слишком сильно она ранила меня, слишком жестоко ее юное сердце. Я уеду и не буду докучать ей. Пусть буду страдать только я, и она, может быть, станет счастливой» – Было моим окончательным решением.

В этот же вечер я собрал самые нужные вещи и уехал в Лондон. Навсегда. Уехать из Англии я не мог: слишком сильно я любил Мишу, чтобы не жить хотя бы в одной стране с ней. В Лондоне у меня была квартира, почти на окраине, и она стала моим убежищем после добровольного ухода и отречения от возлюбленной.

«Я принимаю твое решение, Миша, но и моя любовь теперь не помешает мне жить: я сделаю все, чтобы так и было. Живи своей жизнью, а я буду жить своей. Я не буду рабом своей любви к тебе» – мрачно подумал я, выезжая из Оксфорда.

***

– Я только что видела Фредрика! Он был сам не свой! Что между вами произошло? – кричала Мэри в трубку.

Я тут же пожалела о том, что ответила ей: я была зла на Фредрика и все еще обижалась на него. Но теперь, немного остыв, я подумала, что нельзя было так грубо разговаривать с ним. Каких же слов я ему наговорила! Разорвала нашу дружбу! Хотя, какая эта была дружба? Я просто позволяла ему любить меня!

– Мэри, мне это неинтересно! – со злостью ответила я, не желая ничего о нем слышать.

– Миша! Он сказал, чтобы я передала тебе! Он уезжает! Уезжает из Оксфорда! Что же ты наделала, дуреха?

– Что? Уезжает? – растерялась я.

«Неужели я настолько довела его, что он больше не желает меня видеть?» – лихорадочно пронеслось в моей голове.

Фредрик – пуленепробиваемый хладнокровный айсберг уезжает?

– Он сказал, что больше не побеспокоит тебя и что он учел все, что ты ему сказала… Что ты наговорила ему?

– Ничего! Только правду! – жестко ответила я. – Пусть уезжает! Так будет лучше! Для всех! Особенно, для него!

Я отключила звонок и выключила смартфон, чтобы Мэри не названивала мне.

Мой разум не мог поверить ее словам: я медленно шла к дому и думала о скандале, который устроила. Как все начиналось и чем все закончилось.

«Значит, так и нужно. Эта игра должна была закончиться. Конечно, мне горько от этого, но пусть уезжает, – с горечью размышляла я. – Будет хорошо, если он никогда не вернется. Он – не моя собственность, и я не люблю его. Скатертью дорога, Фредрик!»

Придя домой, я разулась, сняла с себя пальто, варежки и шарф, закрылась в своей комнате, легла на кровать, с головой залезла под одеяло и корила себя за то, как жестоко поступила с Фредриком. Не хотела, но поступила.

И вот, он уезжал. Мне следовало бы радоваться этому. Но по моим щекам медленно текли слезы: что-то во мне взорвалось, и горечь, переполнявшая меня, высвободилась в виде этих слез.

Я не любила Фредрика, но только сейчас поняла, насколько он был дорог мне.

– Спасибо за все… Я тоже никогда не побеспокою тебя! – прошептала я, сжимая пальцами кулон в виде солнышка. И тут я вспомнила его слова: «А солнца мне хватает рядом с тобой».

«Прости меня! Ты бросил мне под ноги свою любовь, а я плюнула на нее! Тебе не нужно любить меня! Я недостойна… Недостойна твоей любви!» – плача, думала я.

Новый год прошел еще ужасней, чем Рождество.

Я осталась одна: Мэри все-таки уехала в Лондон, прихватив с собой Эндрю. Она звала и меня, но я отказалась: слишком тяжело было у меня на душе, чтобы веселиться.

В новогоднюю ночь в соседних домах пели песни, веселились, смеялись, слушали музыку. Все люди вокруг были веселы, довольны и счастливы. А я сидела в своей комнате, без света, без музыки, без настроения, с кружкой крови в руке, и думала о каких-то глупостях, о Фредрике, о нашей ссоре, о Рапунцель, о том, что на завтра я еще давно запланировала пойти на первую охоту и убить мажора Роба… Точнее, я убила бы его, с помощью Фредрика, но он уехал, и теперь мне можно было оставить эту затею.

Мое непостоянство пугало меня, ведь это я самоуверенно заявила Марии, что сама смогу научиться охотиться! Но, что такое охота? Это банальное убийство для того, чтобы мы могли выпить кровь! Я так привыкла к людям и всему человеческому, что не могла даже представить, как остальные вампиры убивают людей и при этом ничего не чувствуют. Все они относятся к людям пренебрежительно: даже моя семья называет их не иначе как «смертные», и Фредрик тоже считает их «всего лишь смертными»: факт их природы, а именно природы умирать, делает людей жалкими в глазах моих сородичей. А я всегда называла людей «людьми». Люди. Они почти такие же, как и мы: они тоже чувствуют голод, страх, одиночество, тоску, печаль, радость. У них, как и у нас, есть душа, которая болит и расцветает в зависимости от обстоятельств. Да, люди считают себя всесильными, единственными разумными существами на Земле, но разве мы так не считаем? Ведь если люди – всего лишь смертные, значит мы – почти боги, бессмертные, великие. Мы принимаем это как должное. Значит, мы ничуть не лучше людей. В большинстве своем, люди – добрые, хорошие и порядочные. Конечно, многие из них подобны мажору Робу и даже хуже. Обычно такие люди становятся «мажорами Робами» по двум причинам: первая – воспитание в духе «первенства» и «мы самые лучшие, а те, кто ниже нас, – отребье». У них много денег, и они не думают о том, как свести концы с концами. Вторая же причина в том, что такие дети с самого детства видят социальное неравенство между собой и большинством окружающих людей, и это невольно порождает в них эгоизм и самолюбие. Они считают себя всесильными, потому что их троны сделаны из золота, но забывают о том, что золото плавится, а порода – не признак ума… Как сказал Фредрик.

Мы не ценим деньги, а люди зависят от них. И это печально. Но при всем при этом, люди лучше нас: они могут любить не единожды и не быть в вечной зависимости от любви как мы. Как Седрик, как Брэндон. Как Фредрик.

«Интересно, куда он уехал? Наверно, как можно дальше от меня. Его нет всего пару дней, а мне уже так не хватает его! Пусть бы лучше он остался, пусть бы мы не общались… Нет, он поступил правильно. Это выход из тупика, в котором мы оказались» – подумала я, сжав в ладони свой кулон.

В два часа утра я оделась и пошла бродить по улицам Оксфорда, чтобы увидеть хоть кого-нибудь из людей. Должно быть, это паршиво – зависеть от общества. К счастью, на улицах было достаточно оживленно: в пабах, клубах и даже на площадях люди праздновали Новый год. Здесь были и пьяные, и трезвые, и счастливые, и печальные. Все вокруг сияло, шумело, светилось. Снег крупными хлопьями падал на землю, на дома, на деревья, на меня. Но эта красота была чужда мне, я не могла восхищаться ею в одиночестве.

Новогодняя ночь тянулась как вечность, и в эти часы я жалела о том, что была вампиром. Будь я человеком, то пришла бы домой, залезла под одеяло, заснула и проснулась бы уже в новом году. Но это была только мечта: я не могла спать, и это давило на мой разум. Бесконечно думать и не иметь ни минуты отдыха – это мука. Да, у нас есть так называемый «вампирский сон», но он длится всего пару секунд. Разве это сон? Скорее, мгновенная перезагрузка мозга. И никаких снов. Жестоко.

Неожиданно для себя я набрела на скамейку, на которой Фредрик поцеловал меня и признался мне в своих чувствах. Мне было некомфортно находиться здесь, но я не могла уйти: мне казалось, что Фредрик был здесь, рядом со мной. Сев на заснеженную скамейку, я стала смотреть на небо: оно было темным и застеленным снежным полотном. Снег падал на мое лицо, но я не обращала на него внимания: меня утопили воспоминания, и в очередной раз захлестнул стыд за мою жестокость к Фредрику. Я представляла, что на его месте могла быть я, и, если бы кто-то так же поступил с моими чувствами, я… Я умерла бы.

ГЛАВА 19

«Прости меня. Я незаслуженно оскорбила тебя, но ты так благороден, что уехал. Спасибо, так будет лучше. Для нас обоих. Будь счастлив. С Новым годом. Миша».

Смотря на это сообщение, я не понимал зачем. Зачем она мучает меня? Я смог бы утихомирить свои чувства, если бы ничто не напоминало мне о ней. Ведь я даже стер из телефона ее номер, но Миша написала, и мои чувства тут же вспыхнули с новой силой и причинили мне адские страдания.

«Зачем она написала это чертово покаяние? Ей нравится вертеть мною, как влюбленным паяцем? Она думает, что я прибегу к ней, если она поманит меня своим пальчиком? Или ей просто скучно? – недовольно, даже с раздражением подумал я. – Я же сказал, что больше не побеспокою ее, значит, и она не должна беспокоить меня. Но стоп! Если Миша написала, значит, она не удалила номер моего телефона, как сделал с ее номером я. Значит, она не смогла этого сделать. Может быть, она не стерла его потому, что… А может, я просто идиот, который тешит себя пустыми надеждами? Да, я стер ее номер, но знаю его наизусть, и Миша, наверняка, знает мой. Какое это паршивое гнилое болото!»

Мне нужно было дать Мише понять, что ей не стоило писать мне.

«Я знаю. С Новым годом» – ответил я на ее сообщение.

Коротко и понятно, никаких длинных предложений и возвышенных слов типа «Я прощаю тебя, ты не виновата». Я не мог написать их, потому что не считал так: да, она была не виновата, но и я был не виноват в том, что полюбил ее, как зеленый юнец. Однако Миша не имела права кинуть мне в лицо мою же многострадальную проклятую и безответную любовь к ней.

Но вдруг я осознал, что безотрывно смотрю на экран телефона, надеясь на то, что Миша ответит мне.

«Что со мной творится! Я не подросток и прекрасно умею контролировать свои чувства! Но что я сейчас делаю? На что-то надеюсь?!» – Отключив телефон, я зашвырнул его за диван, чтобы огородить себя от соблазна позвонить Мише.

Мой переезд в Лондон оказался не из легких: нужно было разобраться с университетом, собрать много документов и выяснить перспективы постоянного заработка. Я решил заняться юридической практикой: по паспорту мне было двадцать шесть лет, и я имел два прекрасных диплома юриста Сорбонны и Гарварда, включая всю отработанную обязательную практику, и, чтобы они не пропадали, а также, чтобы чем-то занять себя, я решил пустить в дело свои умственные способности.

Я снял достойный офис, взял на место секретарши немолодую умную женщину и уже второй день до шести часов вечера просидел там: теперь в моей жизни была только работа, которая мне интересна. Но кого я обманываю? Главной моей целью было забыть Мишу, но так как это было невозможно, я желал загрузить себя работой, чтобы не осталось времени думать о юной вампирше.

В первый же день после открытия офиса у меня было три дела: бракоразводный процесс, где молодая вертихвостка требовала обобрать до нитки своего пожилого мужа; судебное разбирательство двух художников насчет авторского права, и третье – дело уже нешуточное: малообеспеченную семью иммигрантов из Италии пытались выселить из их собственного дома. В общем, наступило хоть какое-то разнообразие в моей скучной жизни.

За несколько недель мои услуги (плата за них была сравнительно небольшой) стали востребованными: у меня уже было два десятка дел. Из-за звания юриста, в офисе мне приходилось носить ненавистный элегантный костюм, но я носил его без галстука: у меня имелся всего один галстук – тот отвратительный подарок Миши, но он остался в Оксфорде. Я не любил и не носил галстуки, а подарок Миши и подавно – он напоминал бы мне о ней.

Девушки из соседнего офиса какого-то женского журнала заглядывались на меня и приглашали на чай, но я ясно дал им понять, что я – сноб и невыносимый человеконенавистник.

С тех пор, как я поклялся не курить, я не возобновлял этой привычки, но иногда упорно боролся с собой, чтобы не приобрести пачку сигарет. У меня начиналась новая жизнь: без сигарет, без Миши и без желания унижаться перед этой девчонкой.

Я заставлял себя не думать о Мише, но не мог этого сделать: как сладко звучало мое имя в ее устах, когда она называла меня «Фрэдрик», через «э», а не через «е», как было правильно. Ее прелестный польский акцент не давал мне покоя, и, вспоминая его, я невольно усмехался.

Все полученные от работы деньги я перечислял на счет детского приюта, в котором работала Мэри. Зачем? Черт его знает: возможно, мне на самом деле было жаль детей, а может, таким образом, на подсознательном уровне, я хотел соприкоснуться с Мишей, зная о том, что она часто навещает приют и что она будет рада, узнав, что какой-то «добрый незнакомец» инкогнито помогает детям.

За месяц я успел приобрести громкую славу отличного юриста, поэтому стал более избирательным в выборе дел, занимаясь только теми, которые меня заинтересовывали. Я стал забывать о Мише, но в каждой светловолосой девушке видел ее. Она была моим наваждением, и я так свыкся с этой мыслью, что, пройди мимо меня сама Миша, я не обернулся бы на нее. Ложь! Я бы… Что я? Разве я мог знать, как отреагирую! Как бы я ни старался не думать о ней, но не мог забыть ее. Однако я твердо решил, что никогда не побеспокою ее.

Благодаря новой обстановке и работе, моя жизнь перестала быть скучной, как это было до встречи с Мишей, и напряженной, когда я был рядом с ней. Я был свободен, мой день зависел только от меня, поэтому я возродил свои увлечения конным спортом и фехтованием. Но все же, иногда я закрывался в кабинете и думал о Мише. Как она там? Что делает? Наверно, сидит на лекциях, а потом, как обычно, едет домой на своем синем велосипеде, а дома читает, болтает с Мэри, ходит. Просто ходит. И не думает обо мне. Или думает: «Как великолепно, что он уехал! Больше не надоедает мне своими чувствами и нотациями!». Потом я срывался с места, гулял по городу, часами смотрел на Темзу, затем запирался дома и слушал музыку, стараясь погрузиться в нее настолько, чтобы уйти из реальности хотя бы на пару минут.

Каждый вечер я посещал разные мероприятия, выставки, театральные представления, балеты, оперу. Я старался забивать свой рабочий день, чтобы у меня не было ни одной свободной минуты.

Друзей в Лондоне у меня не было, хотя многие смертные пытались общаться со мной. Особенно девушки.

Одним словом, моя жизнь стала насыщенной. Пусть даже я был вынужден так жить, чтобы просто не думать о Мише.

Однажды вечером, на выступлении австралийского балета «Ромео и Джульетта» в стиле джаз-модерн, на котором я откровенно скучал, я встретил Брэндона Грейсона, того самого, который постоянно обыгрывал меня в шахматы. Это было уже после завершения программы: мы увидели друг друга, молча обменялись кивками, и я хотел, было, уйти, но он подошел ко мне и протянул руку для пожатия. Не скажу, что я был особо рад видеть Грейсона, – мне не нравились его развлечения. Я ни разу не был в его поместье, но был много наслышан о том, что там творится. В развлечениях Брэндона я не видел ничего забавного, но и ничего противоестественного. Конечно, мне было немного жаль смертных девушек, но ведь и сами смертные не видят ничего противоестественного в охоте на зверей. Но все же, эта особая любовь Брэндона Грейсона к этому развлечению не давала мне чувствовать к нему сильного дружеского расположения.

Но мне было скучно, поэтому я ответил ему крепким рукопожатием.

– Не думал, что встречу здесь кого-то из наших, – с улыбкой сказал Грейсон.

– А я совершенно не удивлен: подобные мероприятия всегда привлекают нас, – отозвался я.

– Верно. Как тебе балет?

– Оригинальная задумка, хорошая хореография и декорации, но Джульетта не та, что я вижу в своем воображении: танцовщица крупновата для образа хрупкой итальянки. Каков твой отзыв?

– Я ожидал большего, потому что этот балет мне страшно расхваливали. Насчет Джульетты полностью с тобой согласен. Куда ты сейчас? – спросил Брэндон.

– Есть какие-то предложения? – усмехнулся я.

– Я собираюсь посетить еще одно мероприятие. – Мой собеседник взглянул на часы. – Как раз через пятнадцать минут будет начало.

– Начало чего?

– Увидишь, если поедешь со мной.

Новое развлечение и таинственность вокруг него заинтриговали меня, и я без колебаний согласился.

– Но с тебя – партия в шахматы, – сказал я Брэндону, когда мы спускались к его машине.

Мой «Мустанг» остался на другой парковке.

– Тешишь себя надеждой обыграть меня? – усмехнулся Брэндон. – Я дам тебе шанс отыграться, но уже не сегодня.

– У меня не горит. Так куда мы все-таки едем?

– Туда, где персоне твоей профессии не место: я слышал, ты записался в юристы?

– Да, барристер, частная практика, решил поразвлечься. Так что это за место? Публичный дом? – со смешком спросил я.

– За кого ты меня принимаешь? – Грейсон весело рассмеялся. – Для того, чтобы поразвлечься с девчонками, нам не нужно прилагать никаких усилий. И уж тем более платить.

– Развлекаешься со смертными? – удивился я.

– Нет, никогда: смертные – второй сорт. Они рождены только для того, чтобы кормить нас, – серьезно ответил на это Брэндон. – Им следует знать свое место.

Мы прошли на парковку и сели в отличный новенький «Бентли».

Удобно расположившись в пассажирском кресле, я увидел длинные темные волосы, лежащие на панели у лобового стекла.

– Отличное украшение, – шутливо сказал я.

– О да. Небольшое воспоминание о прекрасных днях, – Брэндон криво усмехнулся.

– Я недавно общался с Мишей Мрочек: она сказала, что ты влюблен, – вдруг вспомнил я.

– С этой болтливой девочкой? Она кого угодно заболтает. Но я безгранично удивлен тем, что она общалась с тобой.

– Она ничего не знает. – От напоминания Грейсона о том скандале я почувствовал укол в сердце.

– К слову, я не считаю тебя виновником бед Марии: я знаю, какова она на самом деле. – Брэндон насмешливо улыбнулся. – Но, к сожалению, Миша сказала правду: я влюблен и чувствую себя ненормальным моральным уродом.

– И твоя жизнь превратилась в дерьмо. – Я тоже усмехнулся, сопоставив его жизнь с собственной: я был таким же моральным уродом.

– Дерьмо – это цветочки, – мрачно отозвался на это мой собеседник.

Я решил, что не следовало бередить его раны, ведь его любовь, как и моя, была невзаимной. Тем более, не в моих правилах было расспрашивать других. Но случай Грейсона заинтриговал меня: что за вампирша покорила его черствое сердце?

– Все продолжаешь свои забавы в поместье? – Я решительно перевел разговор в другое русло.

– Уже полгода, как не занимаюсь этим, – бросил мне Брэндон.

«Надо же! Эта таинственная вампирша так изменила его? Удивительно» – невольно пронеслось в моем разуме.

– Ладно, открою занавес тайны: мы едем в стриптиз-клуб. Сегодня там выступают чешские девчонки, – вдруг сказал Брэндон. – Об их программе трубят все английские газеты.

– Отлично, давно не посещал подобные выступления, – искренне отозвался на это я, прекрасно поняв, что ему было неприятно разговаривать о личном.

Я ни капли не пожалел о том, что поехал с Грейсоном: в последний раз я был в стрип-клубе во время своего студенчества в Сорбонне, а это было шесть лет назад. Да и что мне было терять? Какие могли быть угрызения совести? Мише я не нужен, я холост и свободен. Лучше не бывает.

Клуб находился почти в центре города, в подвальном помещении, но был абсолютно легальным. Я слышал об этом заведении: это был самый популярный стриптиз-клуб Лондона, здесь выступали только эксклюзивные девушки и обязательно с целой программой, а не просто отплясывали и уносили в своих трусах чаевые. Чтобы выступить здесь, девушки должны были пройти отборочный тур: конкуренция за право выступить в этом клубе была высока. Еще бы: за одно выступление танцовщицы получали крупные суммы, и это не считая щедрых чаевых, которые оставляли им сливки общества Лондона.

Благодаря Брэндону, которого секьюрити знали в лицо, мы спустились в клуб. Я никогда не бывал здесь ранее, и атмосфера и обстановка клуба поразили меня своей чрезмерной роскошью и пафосом почти дворцовой обстановки. Это было шикарное помещение: очень высокий потолок, повсюду мягкие кресла, диваны, опрятные дорогие столы, чопорные на вид официанты и охватывающий все помещение огромный темно-красный ковер. Невысокая сцена находилась прямо посреди заведения, вокруг которой и располагались все эти диваны и кресла. Все было начищено до блеска и как-то по-английски строго, но атмосфера была приятной; мягкие диваны словно говорили: «Садись и расслабься, сейчас будет стриптиз». Народу в клубе было хоть отбавляй.

Мы заняли лучшие кресла для обзора сцены: оказалось, Брэндон был владельцем вип-карты, и этот уголок принадлежал только ему. Едва мы расположились в креслах, к нам тотчас же подошел официант со строгим выражением лица типа «Чертовы извращенцы, мне приходится на вас работать» и вежливо осведомился, принести ли нам что-нибудь из напитков.

– Два виски со льдом, – ответил ему Брэндон.

Я усмехнулся: и зачем нам виски? Мы не употребляем эту человеческую гадость.

– Я всегда так делаю: уже вошло в привычку. Это даже завораживает: виски под рукой, мягкое кресло, а перед глазами – раздетые танцующие девушки. Что еще нужно? – Он увидел мою усмешку и тоже усмехнулся.

– Не хватает только сигарет, – отозвался я.

– Куришь? – спросил Брэндон, но его внимание было приковано к сцене.

– Уже нет. Бросил.

Нежеланное напоминание о Мише: именно для нее я бросил курить, именно ей постоянно мешал мой сигаретный одеколон.

В зале погас свет. Заиграла какая-то медленная, томная, с эротическим придыханием и тонким женским голосом песня на чешском языке. Но вдруг песня резко сменилась на эльфийскую оперу. В зале громко зааплодировали. Мы с Брэндоном не отставали от других, но я удивился тому, как жадно он вперил взгляд на сцену, словно какая-то танцовщица и заставила его прийти сюда сегодня.

Сцена осветилась мягким белым светом, и на нее медленно вышли шесть красивых длинноволосых девушек в белых одеяниях и с накладными эльфийскими ушками. Началось долгожданное выступление: девушки танцевали, сперва, взявшись за руки, затем – поодиночке и по парам. Предводительницей этих псевдо-созданий была фигуристая чешка с длинными темными прямыми волосами.

Краем глаза я заметил, каким взглядом Грейсон смотрел на нее: он просто не спускал с нее глаз, а его лицо приобрело напряженное и холодное выражение.

«Грейсон, оказывается, любитель стриптиза» – усмехнулся я про себя. Но и мне была по душе эта программа.

Не знаю почему, одна из танцовщиц напомнила мне Мишу, но она была немного полнее и ниже ее, и ее волосы не были такими золотистыми, как у моей возлюбленной. Едва я представил, что Миша танцует здесь, а все эти мужчины вокруг пожирают ее похотливыми взглядами, я даже немного рассердился. Я убил бы их всех, а потом разнес бы этот чертов клуб вдребезги. К счастью, такое с Мишей вряд ли произойдет: я знал, насколько она была стыдлива, и знал, что при просмотре фильмов и наступления в них откровенных сцен, она всегда переводила взгляд на потолок. Она сама рассказывала мне об этом, еще давно после просмотра с Мэри какого-то французского фильма. Но через секунду мое помутнение прошло, и я удивился тому, как смог увидеть в этой девице мою Мишу. Это было даже нечестно по отношению к польскому цветочку: Миша была чистой и невинной, а за танцующую девицу я ручаться не мог.

Неожиданно музыка сменилась на более тяжелую, и на сцене появились темные эльфийки с мечами и щитами. Зал взорвался от аплодисментов. Но, на мой взгляд, с этой частью костюмеры явно переборщили: эльфийки были в обтягивающих черных платьях, а поверх них блестели металлические доспехи. Темные девы оттеснили светлых эльфиек, начался бой, и враждующие стороны стали срывать друг с друга одежду, и все это под тяжелое пение почему-то норвежского женского хора. В конце концов, девушки поубивали друг друга и, почти полностью обнаженные, упали на пол. Конец.

Зал был вне себя от восторга: мужчины кричали, свистели, топали ногами. Как стадо баранов, увидевших сочную зеленую травку.

Девушки поднялись с пола и принялись посылать в зал воздушные поцелуи.

Несмотря на довольно «горячее» выступление чешек, я не почувствовал никакого эротического накала – слишком разнузданными и «грязными» были эти смертные, да и я никогда не имел к смертным женщинам физического влечения, ведь это было бы извращением. Но я тоже похлопал, посвистел и остался доволен приятно проведенным вечером.

А Брэндон… Мне даже показалось, что у него были очень далеко идущие планы на девушку, на которую он глазел весь этот вечер. Его лицо не переменило своего выражения, словно он был без ума от той девицы и желал остаться с ней наедине. Он поманил ее пальцем, и девушка, в чем осталась, подошла к нему.

– Ты звал меня, красавец? – томным голосом спросила она, положив свои ладони на плечи Грейсона.

– Говори по-чешски, – ответил ей Брэндон. – Ты просто восхитительна, и у меня к тебе есть заманчивое предложение.

Девушка уселась на его колени, а он стал гладить ее длинные волосы.

– Какое предложение? – игриво спросила она.

«Он хочет затащить ее в постель?» – поразился я. Мне казалось, что так оно и было: он был сам не свой, а его глаза лихорадочно блестели.

Я не ошибся: Грейсон прошептал девушке, что желает ее.

«Что за извращение!» – пронеслось в моем мозгу.

Я слышал о том, что некоторые вампиры иногда развлекаются со смертными, но никогда не думал, что Брэндон был из их числа. А ведь по пути в клуб он сказал, что смертные женщины для него – второй сорт.

Брэндон и чешская девица поднялись с кресла: девушка обещала показать ему свою гримерную.

– Не жди меня, – сказал мне Грейсон, и они скрылись за поворотом, ведущим за сцену.

«Как странно: он влюблен, но в тоже время спит с другими женщинами. Хотя нет: он не позволяет своей влюбленности командовать собой, как это было со мной в Оксфорде. Каким жалким я был! Я был половым ковриком Миши, а она с удовольствием вытирала об меня свои ножки» – подумал я, оставшись один.

Но я знал, что никогда не прикоснусь ни к одной женщине, если, конечно, Миша вдруг не ответит мне взаимностью. Да и это вряд ли: я не стал бы спать с ней, пока ей не исполнилось бы сто лет, иначе, чувствовал бы себя извращенцем. Мне от нее нужен был не секс – мне нужно было, чтобы она была рядом, чтобы она и я были «Нами». Мне всего-то нужно было целовать ее губы и ручки, гулять с ней, держать ее за руку, обнимать. Вот и все. Я люблю ее.

«Опять накатывает это дерьмо. Как с ним бороться? Я уехал от нее, у меня нет ни одной ее вещи или вещи связанной с ней, я сижу в стриптиз-клубе, вокруг меня ходят почти обнаженные девушки, а я думаю о Мише!» – со злостью подумал я.

– Привет. Скучаешь? – вдруг услышал я женский голос рядом с собой.

Я очнулся от своих мыслей: передо мной стояла девушка, которую я принял за Мишу. Теперь, глядя на нее, я ругал себя за то, что сравнивал их. Видимо, это было искажение моего больного влюбленного разума.

– Привет, совершенно не скучаю, – ответил я и отвернулся от девицы. Я не нуждался в компании, тем более, в ее компании, а хотел посидеть в одиночестве.

Но она вдруг опустилась на мои колени, словно я был стулом.

– Кажется, я не звал тебя, – решительно сказал ей я.

– Я сама себя позвала. Я заметила тебя еще во время выступления: ты просто неотразим. Такой красивый, стильный… Настоящий мужчина. – Она стала водить указательным пальцем по моему лицу.

Сначала я хотел сбросить ее с колен, но потом подумал: почему бы и нет? Не спать же я с ней собираюсь, а пообщаться с этой девчонкой можно. Я не хранил Мише верность – я ничего ей не должен: она мне не невеста и даже не девушка. Она и знать меня не хочет. Так почему бы и нет?

– Я тоже тебя заметил, – с усмешкой сказал я наглой чешке. – Ты чудно танцуешь, эльфийка в белом.

– Спасибо, – улыбнулась она. – А мне нравится твой костюм: в нем ты такой сексуальный. Люблю строгие костюмы.

– Даже так? – усмехнулся я, подумав: «Конечно, любишь, ведь дорогой костюм всегда указывает на наличие денег».

Девушка положила мои ладони на свою талию.

– У тебя ледяные руки… Но я могу согреть их, хочешь?

– Нет.

– Уверен? – Она поцеловала мое ухо.

– Уверен.

– Так я тебе и поверила.

– Как тебя зовут? – спросил я, решив продолжить игру.

– Аранка, – прошептала она.

– Сколько тебе лет, Аранка?

– Это важно?

– Для меня да: а вдруг меня посадят?

– Не волнуйся, не посадят: мне даже не двадцать.

– Сколько?

– Некрасиво спрашивать у девушки ее возраст, – рассмеялась Аранка.

– Ну, хорошо. Как давно ты танцуешь стриптиз? – поинтересовался я.

– Около трех лет. Мне очень нравится моя профессия, потому что, благодаря ей, я зарабатываю много денег.

– Твой муж знает о том, что ты сейчас со мной?

Этот вопрос словно отрезвил ее: она оторвалась от моего уха и с удивлением посмотрела на меня.

– Откуда ты знаешь, что я замужем? – нахмурилась девица.

– Когда человек долго носит обручальное кольцо, а потом снимает его, на пальце остается гладкий белый след, – спокойно объяснил ей я. – Как у тебя. Твой муж вообще знает о том, чем ты занимаешься?

– Какое тебе до этого дело? – рассердилась девушка. – Я могу спать с кем хочу!

Это прозвучало таким обиженным тоном, что мне стало смешно.

– А как же клятвы верности у алтаря? – усмехнулся я.

– Послушай, какая тебе разница? Ты хочешь меня или нет? Я не прошу у тебя много денег! Для тебя почти бесплатно! – громким шепотом сказала она, обхватив мое лицо ладонями.

– У меня есть принцип: я не сплю с замужними женщинами, – сказал я, отводя ее руки от моего лица.