Текст книги "Мой ледяной принц (СИ)"

Автор книги: Анна Морион

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

– Я предупредил тебя и больше не хочу слышать, что ты ругаешься. Такой милашке не к лицу вести себя так невоспитанно. Оставь ругательства базарным бабам.

– Я тоже тебя предупредила. Жди первого января!

Нужно было бы дать ему пощечину или ударить коленкой в пах, но я была так зла, что могла убить его одним ударом, поэтому решила поскорее ретироваться.

– Нет ничего приятнее, чем укрощать породистых строптивых лошадок, Миша! А я в этом деле – первоклассный укротитель! – крикнул мне вслед мажор Роб.

Его компания засмеялась.

«Жалкий человечишка! Ты подписал себе смертный приговор!» – с удовольствием подумала я, мечтая о том, чтобы январь настал как можно скорее.

Едва я подошла к своему велосипеду, как вдруг рядом со мной остановился «Мустанг» Фредрика: его машину я узнала бы из тысячи таких же, потому что от нее веяло сигаретным дымом.

ГЛАВА 15

Я уехал от Миши в странном настроении. С момента, как мы расстались, я не мог думать ни о чем, кроме как о вчерашней ночи. Миша была такой испуганной, как ребенок, прячущийся под столом во время грозы, и, когда я обнял ее, она положила свою голову на мое плечо – тогда в моей душе что-то оборвалось: я почувствовал, что нужен ей. Может быть, она сама не понимала этого. Я приехал в свой дом, и он показался мне таким унылым, пустым и пропитанным сигаретным дымом, что я с трудом смог провести в нем хотя бы час.

Мне не хватало Миши. Это было какое-то сумасшествие.

Решив избавиться от того, что так не нравится Мише, я настежь распахнул все окна, чтобы изгнать из дома дым сигарет. И, черт побери, как я прогнулся, но решил бросить курить. Навсегда. Миша заслуживала этого. К тому же, теперь я не мог жить, не видя ее, а она не шутила, когда пригрозила, что не будет общаться со мной, если от меня будет пахнуть сигаретами. В любом случае, курение было не таким важным элементом в моей жизни, каким стала Миша.

Сегодня утром я убил ублюдка, который лез к Мэри, и его труп покоился глубоко под землей в глуши леса. Затем я поехал на лекции, а после них – к колледжу Миши, и увидел юную вампиршу, идущую к велосипеду. Встав невольным свидетелем ее разговора с каким-то молодчиком, я просто вскипел от злости и захотел убить его, но, по словам Миши, понял, что она сама запланировала избавиться от него. И все же, я решил узнать, сильно ли он достает ее.

Я подъехал к Мише: она была прелестна в своем коричневом пальто и с распущенными волосами.

Она остановилась. Я опустил стекло.

– Привет. Как Мэри? – спросил я, не выходя из машины: было очень солнечно.

– Привет. Мэри проснулась и опять заснула, – улыбнулась Миша. – А как ты?

– Я? Отлично. – Я усмехнулся. – Слышал твой разговор с этим подонком. И давно он тебя достает?

– Не волнуйся, я с ним разберусь. Он свое получит. – Она нахмурилась и раздраженно вздохнула.

– Не сомневаюсь. Почему ты не сказала мне о том, что он лезет к тебе?

– Зачем? Это мои проблемы, – пожала плечами Миша.

– Твои проблемы – это мои проблемы, – спокойно сказал я.

Миша заметно смутилась от моих слов и промолчала.

– Запомни на всю жизнь: порода не означает признак ума. Садись, поедем ко мне, – сказал я.

– Не могу, мне нужно идти к Мэри. – Она сказала это так торопливо, словно испугалась моего предложения.

– Мэри будет спать до самого вечера, поверь мне, – усмехнулся я: ее колебание позабавило меня.

– Откуда ты знаешь?

– Я кинул в кружку снотворное.

– Это еще зачем!

– Чтобы твоя пьянчужка выспалась. Поедем: вчера у тебя был тяжелый день, и тебе нужно развеяться.

Миша натянуто улыбнулась, но села в машину.

– Ты не курил? – строго спросила девушка

– Нет. – Я завел машину. – Ты ходишь на служения?

– Без тебя я была там всего один раз и то совсем одна: Мэри отказалась идти и сказала, что религиозные нотации она и так слышит каждый день от преподобного Чарльза. В общем, мне было неловко одной, и я не смогла перебороть свой страх. Давай сходим с тобой в это воскресенье?

Ее предложение обрадовало меня: она вновь доверяла мне. Я был счастлив, невероятно, по-дурацки счастлив.

– Конечно, – спокойно ответил я на это. – Сходим.

– И, кстати, не говори Мэри о том, что вчера случилось: она не помнит того, что ее чуть не изнасиловали, – попросила Миша.

– Ты прекрасно знаешь, что у меня нет желания общаться с твоей Мэри, – серьезно ответил я. – Пора бы тебе это запомнить.

– Но ты спас ее вчера, – возразила Миша.

– Нет, я спасал тебя, а насчет Мэри: мне все равно, что бы с ней произошло, – честно признался я.

Миша приподняла брови и, наверно, ей стало неприятно оттого, что я так уничтожительно отозвался о ее подружке.

– Ладно, в этот раз не буду защищать ее, – сказала Миша.

– Вот и отлично.

– Скажу одно: ее специально напоили. Из-за меня.

– Тот прилизанный подонок? Да, слышал. Но ведь он не вливал в нее алкоголь насильно. Только представь: Мэри крепко привязана к стулу, и в рот ей, прямо из бутылки, вливают… Что она пила?

– Виски. Но, пожалуйста, прекрати.

Я понял, что Мише неприятно было разговаривать об этом, поэтому выполнил ее просьбу и замолчал.

– Послушай, мне и, правда, очень неприятна эта ситуация, но я не собираюсь сдаваться, – настойчиво сказала Миша, видимо, неверно расценив мое молчание.

– Я это понял и уважаю твое мнение, – отозвался на это я.

– Ты можешь ответить мне на один вопрос?

– Конечно.

– Почему ты предложил мне переехать к тебе? Ведь раньше ты так сопротивлялся этому.

«Потому что я безумно люблю тебя и готов терпеть твои капризы и страдания моей безответной любви» – подумал я, холодно усмехнувшись своим мыслям.

– Вчерашняя ситуация была крайне неоднозначной, а твой переезд ко мне был бы наилучшим решением. Но, конечно, поступай, как знаешь, – ответил я, стараясь, чтобы на моем лице не дрогнул ни один мускул.

– Замечательный, ничего не объясняющий ответ, – усмехнулась Миша. – Молодец, ушел от ответа!

– Ох, Миша, ты как всегда в своем репертуаре, – вздохнул я.

– Так зачем мы едем к тебе?

– Буду учить тебя играть в шахматы, – ответил я. – Чем больше мы будем играть, тем быстрее ты научишься.

– Скажи, я… – Она осеклась и отвернула лицо к окну.

– Что? – настойчиво спросил я.

– Я сильно тебя достаю?

– Иногда бывает, но я компенсирую это, когда обижаю тебя.

– Тогда зачем…

– Мы уже сделали выводы по этой теме, а я не люблю обсуждать дважды то, что уже обговорено. Но специально для тебя повторюсь: я хочу, чтобы ты меня доставала. Все равно ты не сможешь достать меня настолько, чтобы я бросил это дело.

– Это потому, что ты холодный.

– Да, поэтому. Приехали, – спокойно сказал я и припарковал машину в тени голых деревьев.

Мы с Мишей зашли в мой дом.

– Почему у тебя открыты окна? Сейчас декабрь! Да и воры тоже не редкость. Хочешь, чтобы у тебя стащили все вещи? – строго сказала Миша, проходя за мной в мой кабинет.

– Ничего не замечаешь? – спросил я, удивляясь ее равнодушию: запах сигарет в доме почти исчез.

– И что я должна заметить? – спросила она, озираясь вокруг.

– Подумай, – бросил я и стал закрывать окна.

– Не груби, пожалуйста, – недовольно сказала Миша.

– Я и не грубил.

– У тебя не так уж сильно пахнет сигаретами.

– Наконец-то.

– Наконец-то, что?

– Миша! – строго сказал я.

– Да ладно, шучу! – Она рассмеялась. – Я сразу заметила, что в доме накурено не так сильно, как раньше! С чего бы?

– Хотел сделать тебе приятный сюрприз, – признался я.

– Правда? – Миша умильно улыбнулась. – Что ж, мне и вправду очень приятно, спасибо!

– Я рад.

– Ты всегда разговариваешь односложными фразами?

– Не всегда. Как и ты не всегда много говоришь.

– Просто я ненавижу молчанье: мне нужно слышать голос тех, с кем разговариваю, а если собеседник молчит, я сама пытаюсь заполнить тишину. Как так можно: быть рядом с кем-то и молчать?

– Многие мечтают о молчании и о том, чтобы найти того, с кем можно было бы помолчать, – сказал я, подходя к Мише и глядя в ее прекрасные серо-голубые глаза.

– Ах да, избитая фраза о любви! – Миша саркастически усмехнулась и села в кресло, на котором сидела в свой прошлый визит.

– Почему избитая? Не веришь в любовь? – поинтересовался я, задетый ее насмешливой фразой.

– Верю, но не думаю, что полюблю кого-то. – Миша сняла сапоги, с ногами забралась в кресло и обняла свои колени. – Не все созданы для любви, и виной тому может быть возраст.

– Что ты имеешь в виду? – Я был крайне заинтересован ее мнением о любви и желал узнать свои шансы.

– Я имею в виду разницу в возрасте, – объяснила Миша.

– Не приветствуешь ее? – Мое сердце упало, ведь я был намного старше ее.

– Дело не в этом. В кого я могу влюбиться? Все вампиры так далеки от меня, что я не воспринимаю их как мужчин. Например, ты старше меня почти на сто семьдесят лет, но ты мне неинтересен: даже ты слишком взрослый для моего сознания.

– Твои рассуждения весьма интересны, – усмехнулся я.

«Значит, у меня нет никаких шансов: Миша видит во мне всего лишь взрослого мужчину, но не спутника жизни» – с насмешкой над собой подумал я и сел в свое кресло.

– На сколько Маркус Морган старше Маришки? – спросил я.

– На девяносто шесть лет, – ответила Миша.

– Значит, выходить замуж за того, кто старше тебя даже на восемьдесят лет, ты не хочешь?

– Я не собираюсь замуж. И любить тоже. Не хочу.

– Почему? – Я был не просто разочарован: я насмехался над своей любовью к этой девчонке.

– Потому что любовь приносит только страдания, а я не хочу страдать. Никогда.

– Ты говоришь как маленькая девочка, – поддел я ее.

Миша смотрела на меня серьезным, полным спокойствия взглядом. Видимо, мои слова никак не повлияли на ее мнение.

– Нет, Фредрик, маленькие девочки видят мир сквозь розовые очки и верят в принцев и воздушные замки, а я, наоборот, – поглощена реальностью. Я слишком неромантична. Не все девушки ищут любовь. Мне хватает того, что у меня есть.

– Всему свое время, – ответил я, недовольно пораженный ее убежденностью. – И, надеюсь, ты изменишь свое мнение.

– Мы можем решать разумом, а не сердцем. – Миша гордо приподняла подбородок. – И, если я полюблю негодяя, или моя любовь не будет взаимной, я смогу вырвать ее из своего сердца.

– Как было бы здорово уметь это! Тогда жизнь была бы намного легче, – пробормотал я и полез в шкаф за шахматами.

– А почему тебя не было на свадьбе Маришки и Маркуса? Там были почти все наши, – вдруг спросила Миша.

– Все банально просто: меня не пригласили, – ответил я, роясь в шкафу.

– Как не пригласили? Но ведь…

– Не волнуйся, я ничуть не оскорблен этим: даже если я был приглашен, все равно не пришел бы.

– Почему?

– Потому что не люблю свадьбы, – честно признался я и мысленно добавил: «И твоя семья выкинула бы меня из костела».

Миша промолчала, а я, наконец-то, нашел шахматы и положил их на стол.

– Какие странные шахматы! Они были сделаны в Третьем Рейхе? – удивилась Миша, вытащив пешку и рассматривая ее.

– Именно. В тысяча девятьсот тридцать третьем. Этот год был богат событиями. Эти шахматы мне подарил пленный немецкий офицер, – сказал я, – поэтому не обращай внимания на свастику.

– Хочешь сказать, немец был так добр, что подарил их тебе? Просто так? Слабо верится.

– Конечно, нет: это была его благодарность за то, что я хорошо с ним обращался.

– Война была для тебя не просто развлечением, правда? – вдруг спросила Миша, нахмурив лоб.

– Нет, и я не понимаю вампиров, которые видели в ней веселье и развлечение, – мрачно ответил я. – Какими играешь?

– Белыми.

– Отлично. Знаешь, что сказал мне тот немец?

Миша улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Черные шахматы – это войска СС: они носили красивую черную форму, – объяснил я. – СС это…

– Я знаю, что такое СС, поверь, даже я не так глупа, как тебе кажется. – В голосе Миши прозвучала обида: должно быть, она подумала, что я считал ее дурой, а это было совершенно не так. – Ладно, расставь шахматы, а я пока позвоню Мэри, – тихо сказала она и достала свой телефон.

Я спокойно расставил свои фигуры, но расставлять фигуры Миши не стал: нужно было научить ее самостоятельности, даже путем таких пустяков.

– Наверно, она еще спит, – сказала Миша, тщетно пытаясь дозвониться до подруги, и затем положила телефон на стол.

– Все намного проще: ты не забрала из паба ее сумку, – усмехнулся я.

– Тогда все ясно. Ничего, на обратном пути заберу… Эй, почему ты расставил только свои? – недовольно спросила она, взглянув на доску.

– Свои ты можешь расставить сама, – спокойно ответил я.

– Ну, спасибо! Ты настоящий джентльмен! – с сарказмом сказала Миша и стала расставлять на большой шахматной доске свои белые фигуры.

Мои немецкие шахматы были необычны тем, что у каждой фигуры были высечены суровые, «арийского» типа лица. Сами шахматы были сделаны из белого и черного дерева, а не просто окрашены. Они были моей гордостью.

Мы начали первую партию.

Миша была очень сосредоточена: она хмурилась, постоянно касалась пальцами щек и волос, и в этот раз играла достаточно хорошо, но я быстро поставил ей мат. Она рассердилась и во время второй партии была беспокойна: ерзала в кресле и сжимала губы в тонкую линию. Забавно было наблюдать за ней, и даже больше: все это время я боролся с желанием подойти к ней и поцеловать ее, чтобы она не сердилась, но я знал, что, если сделаю это, она испугается и убежит.

– Что смешного? – вдруг воскликнула Миша, посмотрев на меня сердитым взглядом.

– О чем ты? – искренне удивился я.

– Ты постоянно надо мной насмехаешься! – Она стукнула кулаком по столу.

«Все понятно: я так восхищен ею, что не могу скрыть улыбку» – с сарказмом подумал я.

– Я не смеюсь над тобой, – совершенно серьезно сказал я.

– Тогда чему ты улыбаешься?

– Восхищаюсь твоей игрой, моя маленькая истеричка. – Я не удержался и назвал ее «моей».

– Мне не нравится, когда надо мной смеются! – Миша убила турой мою пешку. – Вот тебе!

– Никогда не давай эмоциям испортить твою игру, – сказал я, преспокойно забирая у нее ферзя.

– Нет! Только не королева! Ах, ты какой! Хитрый черт, вот ты кто! – недовольно вскрикнула Миша. – Давай переиграем?

– Нет, иначе, ты совершенно перестанешь думать, – отказал я. – У тебя остались слон, конь и две туры, а их достаточно для того, чтобы поставить мне мат.

– Конечно, тебе легко говорить! Все твои офицеры на месте! – Миша надулась, но все же, начала продумывать новый ход.

Когда она потянулась к туре, тем самым, открывая мне путь к ее королю, я решил, что ей необходима была подсказка.

– Думай, Миша, думай: я не дам тебе выиграть, благодаря уступкам с моей стороны, – сказал я. – Оставь туру и подумай о пешках: пешка – очень сильная фигура.

– А Маришка говорит, что иногда нужно уступать, иначе, все развалится, – задумчиво сказала Миша, глядя на свои пешки.

– Но она имела в виду отношения, а я – шахматы.

Миша подняла на меня взгляд.

– А шахматы – почти то же самое, что и отношения: один неправильный ход, и всему конец.

Эта глубокая мысль Миши поразила меня: как в ее легкомысленной голове могла возникнуть такая потрясающая ассоциация? Ведь она права: в любви, как и в шахматах, есть свои нерушимые правила, и всегда нужно помнить о том, как ходят фигуры и куда им идти нельзя.

– Я не могу больше думать. – Миша вздохнула и откинулась на спинку кресла. – Хожу, а сама не знаю, куда и зачем.

– Это точно, – улыбнулся я. – И, если ты устала, на сегодняшний день завершим наше сражение.

Я стал собирать шахматы.

– Я ужасно играю, правда? – спросила Миша, помогая мне.

– Ты играешь, а это уже великолепно: многие вообще не могут понять, как играть в шахматы.

– Ты играл с тем немцем?

– Да, но он всегда проигрывал. Единственный, кто постоянно обыгрывает меня – это наш Брэндон Грейсон. Он просто дьявол в шахматах. Я еще ни разу у него не выиграл.

– Брэндон? Правда? Я его знаю: он лучший друг Маркуса! – вдруг оживилась Миша. – Но мне жаль его: он безумно влюблен. И безответно, представляешь?

Ее слова поразили меня.

– Кто? Этот… – Я хотел сказать «подонок», наслышанный о садистских забавах в его поместье, но подумал, что Миша не знает об этом, и промолчал.

– Этот кто? – пристально взглянув на меня, спросила Миша.

– Этот негодяй, которого я никак не могу обыграть в шахматы, – нашелся я.

Миша широко улыбнулась.

– Когда я встречу его, то скажу ему, что он – молодец!

«Вряд ли со своей ненормальной симпатией к смертным ты сделаешь это, если узнаешь о его «подвигах» и издевательствах над смертными девчонками, – с усмешкой подумал я. – Странно, что Маришка не рассказала об этом Мише и не предупредила ее держаться подальше от Грейсона. Вместо этого ей запретили общаться со мной. Как это нелогично. Но, надо же, Брэндон влюбился? И безответно! Что ж, жаль его, черт побери!»

– Когда уже выпадет снег? – спросила Миша, надевая сапоги. – Я хочу поиграть в снежки!

– И сломать кому-нибудь нос? – улыбнулся я, зная о том, как проходят такие снежные баталии у вампиров, и стал надевать пальто. – В прошлом году снег выпал только под Рождество. Любишь играть в снежки?

– Безумно! Когда мы играем дома с братьями, потом постоянно приходиться делать капитальный ремонт внешних фасадов и устанавливать новые скульптуры. Но это из-за меня: Мартин и Мсцислав кидают метко, а я почти всегда промахиваюсь. А еще мы любим лепить снеговиков под три метра! – прощебетала Миша. – Отвезешь меня? Мне нужно забрать велосипед с колледжа и сумку Мэри из того паба. А еще… Что ты сделал с тем мерзавцем?

– Не беспокойся об этом.

Миша смущенно улыбнулась и ничего не сказала.

Я довез ее до колледжа, и там мы расстались.

***

Вернувшись домой, я зашла в спальню Мэри: как и сказал Фредрик, Мэри мирно спала. Я положила на тумбочку ее сумочку, с тоской посмотрела на подругу и, тяжело вздохнув, вышла и закрылась в своей комнате.

Приближалось Рождество. Снег еще не выпал, и с каждым днем я разочаровывалась все больше.

Эндрю, все-таки, пригласил Мэри на свидание, и они вновь стали встречаться, поэтому, когда моя подруга уходила к своему парню, я ехала к Фредрику, или звонила ему, и он приезжал ко мне со своими нацистскими шахматами. Мы общались, играли в шахматы, и нам было уютно вдвоем.

Уже два воскресенья подряд мы с ним ходили на службу. Фредрик вел себя странно и был так заботлив, что это стало пугать меня. С чего вдруг такая забота? Неужели он стал таким странным, потому что…

«Неужели он влюбился в меня? – с ужасом думала я. – Нет, нет, это чушь! Разве он умеет любить? Разве в нем есть хоть какие-нибудь чувства и эмоции? Конечно, он заботится обо мне, и мне приятна его забота. Я чувствую себя в безопасности, словно Фредрик окружает меня пуленепробиваемой стеной. Но что я чувствую к нему? Чего хочу от него? Хочу быть с ним? Не знаю. Знаю только одно: хочу, чтобы он был рядом, но не хочу давать ему надежду… Хотя, как будто он на что-то надеется! Меня все устраивает: он рядом, и мы ничего друг другу не должны. Господи, какая же я эгоистка!»

***

Я утонул в своей любви: я думал только о Мише, она была моим наваждением, и я едва сдерживал себя от признания ей в любви. Недавно Миша обиделась на меня за то, что я назвал музыку, которую она слушала, «отвратительной», и дулась целых четыре дня, чем заставила меня понервничать. Но при нашей случайной встрече на улице Миша сказала, что я – дурак, но она прощает мне это, а так как на ее звонки в моем телефоне играл гимн Польши, она назвала меня «старомодным типичным шведом», и мы помирились. С моей души свалился огромный тяжелый камень страха потерять Мишу, но этот страх не был убит окончательно: каждый мой поступок, каждое неосторожное слово могло оттолкнуть ее от меня.

Недавно произошел случай, который заставил меня не на шутку встревожиться: я сидел в своем кабинете и работал над важными документами, связанными с домом. Зазвонил телефон. Я насмешливо усмехнулся: это был звонок из Швеции.

– Привет, Фредрик, звоню с нового номера.

– Привет, отец.

Мы не разговаривали уже три года, и вот, он зачем-то позвонил. Он считал меня «недостойным сыном». Из-за истории с Марией, разумеется.

– Ты не звонишь, – сказал отец.

– Разве голос такого мерзавца, как я, имеет право касаться твоих благородных аристократических ушей? – с сарказмом ответил я на этот совершенно бессмысленный упрек.

– Сарказм здесь лишний.

– Если серьезно, то я всегда занят. К тому же, никаких интересных новостей.

«Кроме той, что я влюбился в Мишу Мрочек» – мрачно улыбнулся я.

– Вчера встретил в Стокгольме Вислава. Я пожелал ему доброго утра, но ответа не получил.

– Жаль. Хотя причину этому ты знаешь.

– Иногда мне кажется, что я воспитал тебя из рук вон плохо. Слишком рано ты стал самостоятельным, поэтому и совершил такую грубую ошибку.

Опять он о той истории с Марией. Никак не смирится с тем, что его единственный сын оказался таким «негодяем».

– Не думаю, – спокойно отозвался я на это изречение.

– Отнесись к этому серьезно. – Голос отца похолодел.

– Отнесись к этому с пониманием.

– Я-то понимаю, но твой поступок бросил тень на всех Харальдсонов.

– Не сомневаюсь.

– Фредрик, тебе пора разгрести ту грязь, что ты навел.

– Я подумаю над этим.

– Мама передает тебе привет.

– И ей. Это все?

– Ждать тебя на Рождество? Или хотя бы в этом году?

«Даже так? – усмехнулся я. – Значит, остыли от праведного гнева и простили грешника-сына?»

– Нет, много дел. Перезвоню, – ответил я.

Отец отключился.

Этот разговор привел меня в замешательство: мои отношения с родителями не были радужными, скорее, сносными. Они жили сами по себе, я – сам по себе, однако после скандала с Марией почти все мои родственники хором заявили о том, что я «недостоин носить имя древнего и славного рода Харальдсонов». Но мне было плевать. По-настоящему. Мнение общества никогда не интересовало и не трогало меня.

Я задумался, ища возможность хоть на денек навестить родителей, но, зная, что меня вновь будут отчитывать, как нашкодившего ребенка, не нашел ни одной лазейки в моих «перегруженных Мишей днях».

Вдруг послышался топот, и в кабинет залетела Миша.

– Представляешь, со мной сегодня такое случилось! – Она сияла от восторга, но, взглянув на меня, нахмурилась. – Ой, ты расстроен? Что произошло?

– Ничего. С чего ты взяла? – спокойно ответил я.

Мне не хотелось омрачать ее радость. Я никогда ничего не рассказывал Мише о своей семье и не собирался делать это и впредь, но не потому, что не желал делиться с ней информацией о моих родителях и холодных взаимоотношениях с ними. Просто это была Миша. Сестра Марии. Думаю, лет через сто она сама все узнает от своих ненаглядных чопорных родственников.

– Не знаю… Я чувствую. От тебя словно исходят странные волны… Ты расстроен? – Миша остановилась у двери кабинета.

– Ладно, раскусила. Но не обращай внимания. Ну, что там у тебя за новость? – поспешил я перевести тему.

– Это подождет. Расскажи, что случилось? Может, я смогу помочь? – опять спросила Миша.

– Не думаю. Это личное, – коротко ответил я. – Садись.

– Расскажи мне.

– Я же сказал, что это личное.

Она хмуро смотрела на меня и продолжала стоять у двери.

– Ты рассердился, а я просто хочу помочь, – тихо сказала она. В ее голосе прозвучала обида.

– Верю. Садись и рассказывай, отчего ты так сияла. – Я вновь кивнул на кресло, с сожалением подумав, что заразил ее своим дурным расположением духа.

– Не расскажу, пока не скажешь, что с тобой случилось, – упрямо ответила Миша, не двигаясь с места.

– Тогда твоя блестящая новость пропадет зря. Уверена, что хочешь этого?

– Шантажист! Это нечестно! – воскликнула она.

– Честно: ты сама хочешь рассказать мне свою новость, а меня мою – вынуждаешь, что не особо мне нравится.

– Это равноценно!

– Ошибаешься.

– Но у тебя такой расстроенный вид! Фредрик, не томи!

– Хочешь утешить меня? – усмехнулся я ее настойчивости.

– Да. Очень, – серьезно ответила Миша.

– Тогда расскажи, что стало причиной твоего сегодняшнего счастья: ты вошла, и комната осветилась.

– Ах, ты ловкач! Хитрец! Ладно, расскажу, но теперь думаю, что ты не доверяешь мне. А это обидно. – На ее лице появилась грусть, но я, скрепя сердце, выдержал это испытание.

– Поверь, у тебя нет повода для обиды. Рассказывай, – мягко сказал я, желая успокоить ее.

Но Миша уже надулась и продолжала молча стоять напротив меня. Хмурая и немного смешная.

Я не стал уговаривать ее, потому что знал, что она расскажет все сама: ей никогда не удавалось промолчать о том, что вызвало в ней столько эмоций.

– Хорошо, слушай! – Миша бросила сумку на пол и забралась с ногами в кресло. Ее глаза вновь засветились счастьем. – Сегодня мой тьютор сказала мне, что я – очень умная девушка! Представляешь?

Ее радостная улыбка заставила улыбнуться и меня.

– Ты в этом сомневалась? – спросил я.

– Сомневалась? Я думала, что глупее меня в колледже никого нет! Я ведь не играю ни на одном музыкальном…

– Извини, что перебиваю, но зачем ты так зациклилась на этом? Умение играть на музыкальном инструменте – показатель не ума, а таланта и терпения.

– Я так не думаю! – резким тоном сказала Миша.

– Зря. Ты не умеешь играть потому, что тебе лень учиться, и честно призналась в этом и себе, и мне, – возразил я.

– Ты не понимаешь. Меня никто и никогда не называл умной. Даже родители. Только миссис Рей сказала, это. Она и Мэри. – Миша опустила голову, видимо, я зацепил ее за живое.

– Я не говорю тебе это, потому что не сомневаюсь в твоем уме, – мягко сказал я: ее грусть печалила меня.

– Правда? – Миша подняла на меня сияющий взгляд.

– Сомневаешься?

– Тогда почему ты постоянно называешь меня глупенькой?

– Глупенькой в смысле познания мира и жизни, но ты обладаешь живым умом, – объяснил я.

– Это одно и то же.

– Нет, это абсолютно разные вещи. Жизненный опыт приходит только с годами, а выучить новую информацию можно всегда. Все молодые вампиры – глупцы.

– И ты?

– Безусловно. Чем моложе вампир, тем больше его глупость. И наоборот: старые вампиры – ходячие кладези мудрости.

– Тогда мне обидно быть самой глупой из нас. – Миша вновь надулась и скрестила руки на груди.

– Каждый из нас проходит эту ступень. Время идет – рождаются новые вампиры, – попытался подбодрить ее я.

– Да, но когда родится кто-то новый? Лет через сто? А мне все это время слыть самой тупой? – буркнула Миша.

– Не утрируй, – усмехнулся я.

– И сколько вампиров отделяет меня хотя бы от тебя?

– Двое. Сестры Донелли. Довольна?

– Не очень. Так ты расскажешь мне?

– Нет.

– Хорошо. Тогда расскажи о своем первом убийстве, – вдруг попросила Миша.

– Что за странные пристрастия? Хочешь услышать о том, где, кого и как я убил? – Ее чрезмерное любопытство удивило меня. Особенно, любопытство насчет таких вещей. – Поверь, это не лучшие воспоминания.

Но глаза Миши уже загорелись предвкушением занятного, на ее взгляд, рассказа.

– Ну, пожалуйста! Мне интересно!

– Не думаю, что это лучшая тема для разговора, – недовольно ответил я на ее умоляющий взор.

– Ну, знаешь! – Миша вскочила с кресла и подняла свою сумку. – Раз ты такой неразговорчивый, я поеду домой!

Я улыбнулся, ведь прекрасно знал, что никуда она не уйдет. Она сама это знала.

Миша демонстративно направилась к двери, но затем резко бросила сумку в угол кабинета, подбежала ко мне и села на подлокотник моего кресла.

– Ну, Фредрик! Пожалуйста! – Миша так умильно сложила бровки, что я просто не смог отказать ей.

– Что ж, стоит вознаградить твою назойливость, маленькая мушка. – Я усмехнулся и начал свой рассказ: – Мне было тринадцать. У нас был большой хутор с деревней. В деревне жила Сигне – ей было двадцать, она работала у нас прачкой. – Я замолчал: это было слишком неприятное воспоминание, чтобы описывать его в подробностях.

– И это все? – разочарованным тоном спросила Миша.

– Ты так любишь смертных и при этом спокойно интересуешься моей первой жертвой? – Это противоречие позабавило меня.

– А можно без отступлений? – недовольно спросила она.

– Я убил ее. Конец.

Миша задумчиво смотрела на меня.

– Бедная девушка, – вдруг тихо сказала она. – Наверно, ей было так страшно…

Я взял ее ладонь в свою: Миша выглядела ошеломленной, словно не слышала ничего более ужасного, чем мой рассказ. Но меня встревожило не это.

Миша жалела Сигне. Жалела человека.

– Она… Она кричала? – Миша задыхалась от волнения.

– Да, но я быстро сломал ей шею, – признался я.

Миша отобрала у меня свою ладонь, словно я был неприятен и отвратителен ей.

– Надеюсь, ты понимаешь, что это – в порядке вещей? – настойчивым тоном спросил я.

– Да, но… Фредрик, я не хочу убивать, – прошептала она и попыталась подняться с подлокотника моего кресла, но я моментально схватил ее за руку.

– Что? – только и смог сказать я.

– Не хочу быть убийцей! – с чувством сказала Миша и подняла на меня взгляд. В ее глазах блестели слезы.

Я тут же проклял себя за то, что рассказал ей о Сигне. Чем я думал? Забыл, с кем имею дело? С Мишей!

– Это прозвучит жестоко, но в который раз повторяю: бросай жалеть смертных – они не представляют для нас никакой другой ценности, кроме как источник крови. Запомни это. – Я надеялся, что мой жесткий тон отрезвит ее.

Миша кивнула. Я отпустил ее руку. Извиняться за то, что я расстроил ее, мне не хотелось: она настояла – я ответил. Хотя, черт, мне было жаль ее: должно быть, я слишком глубоко ранил ее человеколюбие. Что ж, надеюсь, эта смертельная рана убьет в Мише противоестественное для вампира чувство.

– Я пойду домой, – тихо сказала Миша.

Она подняла свою сумку и быстрым шагом покинула мой кабинет, а затем и дом.

– Прими это как должное, – напоследок, сказал я, понимая, что Миша просто-напросто сбежала от дальнейшего разговора.

Она не ответила.

Подойдя к окну, я проводил Мишу взглядом. Словно почувствовав, что я следил за ней, она обернулась и взглянула на меня. В ее глазах было презрение: она презирала меня за Сигне.

Вечером я позвонил Мише, но она сказала, что занята, и положила трубку. Меня охватило сильное беспокойство: я слишком хорошо знал, насколько впечатлительна была Миша, и боялся, что после моего признания о Сигне, она разорвет наши и без того запутанные отношения. Страх этого заставил меня приехать к ней: мы еще раз поговорили, и на этот раз Миша согласилась со всеми моими доводами, но упрямо отказалась съехать от Мэри.

– Мне сложно принять это презрение и потребительское отношение к людям. Но я должна и сделаю это, – тихо пообещала она. – Только будь рядом и напоминай мне об этом.

– Договорились. – Я улыбнулся, довольный ее согласием и понимаем моей правоты.

– Но, признайся: чем ты был так расстроен? – Миша пристально смотрела в мои глаза, словно ища в них ответ.

– Разговаривал с отцом, – признался я, идя у нее на поводу: не хотел вновь огорчать ее ранимую душу и потакать ее заблуждению в том, будто я не доверял ей.

– Он отругал тебя? – Миша нахмурилась.