Текст книги "Любовь — прекрасная незнакомка"
Автор книги: Анита Берг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 28 страниц)
Глава 7
– Агапи моу, просыпайся. С'агапо, Анна, с'агапо…
Эти незнакомые слова проникли в пробуждающееся сознание Энн. Произносивший их голос был мягок, но настойчив. Она открыла глаза и радостно улыбнулась, вспомнив, где она находится.
– Агапи? – повторила она. – Что это значит?
– Любимая, – объяснил он, целуя ее.
– Как прекрасно это звучит! А остальные слова? Там были ведь еще и другие, правда?
– Да, моя радость, слова, которые мужчины говорят своим возлюбленным. Посмотри, я приготовил для тебя чай, – гордо объявил он.
Приподнявшись на подушке, она взяла у него чашку и немного отхлебнула. На ее лице появилась легкая гримаса.
– Алекс, ты, может быть, самый замечательный возлюбленный на свете, – сказала она, – но худшего чая я еще не пила!
– Мне никогда не приходилось его заваривать. А что я сделал не так?
– Люди обычно сперва кипятят воду, – объяснила она со счастливой улыбкой.
Покрывавшая ее простыня сползла, и она поспешила снова натянуть ее.
– Нет, нет, дорогая! – Он осторожно взял простыню у нее из рук и полностью обнажил Энн. – Пожалуйста, позволь мне смотреть на тебя. После такой ночи любви, что может быть более естественным, чем желание любоваться твоим телом?
– Ты смущаешь меня. Я не привыкла… – Ее голос замер.
– Придется научиться, любовь моя. Когда мы одни, как сейчас, мне хочется все время смотреть на тебя, вспоминая, предвкушая…
Наклонившись, он поцеловал ее. Она неожиданно рассмеялась, и он резко выпрямился.
– Прости меня, но мне вдруг стало очень смешно – я подумала, что сказали бы обо мне остальные члены комитета по организации церковного праздника, увидев меня сейчас. – Она задыхалась от смеха. – У них был бы удар, а меня с позором изгнали бы из лона церкви, можешь себе представить?..
Продолжая смеяться, она откинулась на подушки. Алекс стоял с каменным лицом, положив руки на пояс, явно не разделяя ее веселья.
– Пожалуйста, прости меня, я ведь не над тобой смеялась, а над собой, – быстро добавила она, заметив серьезное, почти обиженное выражение его лица.
– Я проголодался, – отрывисто сообщил он. – Мне нужно кое-кому позвонить, если ты не против, а ты, может быть, приготовишь для нас завтрак?
– А можно я быстренько приму ванну? – спросила Энн, стараясь больше не смеяться.
– Поторопись, – коротко ответил он, выходя из комнаты.
Энн лежала в ванне, от всей души сожалея о случившемся с ней приступе смешливости. Видимо, она оскорбила его чувства. Ей так хотелось ничем не испортить эту неделю, но почему он расстроился из-за такой ерунды? Ведь было в самом деле смешно.
Она с любопытством осмотрелась. Ванная была просторнее ее собственной спальни. Толстый белый ковер покрывал ступени, ведущие вниз, к утопленной в полу ванне. Вода вытекала из открытых ртов больших золотых дельфинов, изящно изогнувшихся над ванной. Невидимые светильники ярко освещали комнату. В ней стояли кресла, столики с безделушками и книгами. Там был телефон, телевизор и даже серебряный поднос с набором напитков. Нельзя было сразу понять – гостиная это или ванная.
Завернувшись в белый купальный халат, Энн подошла к мраморному туалету, который поддерживали два золотых орла с распростертыми крыльями. На туалете стояли флаконы с духами и маслом для ванны – многие из них были давно знакомы Энн и нравились ей. Она вынимала из флаконов пробки, вдыхала различные запахи, чтобы вспомнить их и выбрать что-нибудь для себя. На другой половине туалета выстроились баночки с косметикой – все необходимое для макияжа и ухода за кожей. Но кому они принадлежали?.. Один пузырек выскользнул у нее из рук, и тонкая струйка дорогих духов зазмеилась по белоснежному мрамору. Энн схватила бумажную салфетку из стоявшей тут же коробки и стала торопливо вытирать образовавшуюся дорожку, опасаясь, что от нее останется след, указывающий на присутствие посторонних.
Энн тяжело опустилась на табурет. Она увидела в зеркале свое огорченное лицо. Радость, которую она испытывала проснувшись, покинула ее при виде всего этого арсенала средств, принадлежащих другой женщине.
Что она здесь делает? О чем думает, играя в эту опасную игру? Какое у нее право находиться в ванной комнате его жены, пользоваться ее вещами и – что хуже всего! – спать с ее мужем? Она стала воплощением всего того, что так презирала раньше, – другой женщиной!
Она позволила себе унестись на волне увлечения и ярких переживаний, внезапно ворвавшихся в ее тусклое существование. Дома, в Мидфилде, она хладнокровно взвешивала, какое влияние этот роман может оказать на ее жизнь, ни на минуту не задумываясь о том, что это будет означать для жены Алекса. Там легко было игнорировать чувства этой незнакомой женщины, но сейчас, среди ее вещей, это становилось немыслимым.
Энн с отвращением посмотрела на шелковый пеньюар, которым пренебрегла прошлой ночью. Алекс казался ей глубоко чувствующим человеком, но если это действительно так, ему не следовало привозить ее сюда.
Для нее стали понятны его слова о том, как ему хочется, чтобы они были одни. Накануне она нашла их романтичными, но теперь они приобрели для нее совершенно иной смысл: он не хотел – или не мог рисковать, – чтобы их видели вместе.
Она вспомнила прошлую ночь, и все ее тело отозвалось на это воспоминание. Как замечательно это было, каким щедрым любовником оказался Алекс! Ей нужно уехать, она не имеет права оставаться здесь! Энн знала, что нарастающее чувство вины помешает ей быть с ним счастливой.
Она медленно одевалась, со страхом думая о том, как сказать ему о своем решении уехать. С одной стороны, она знала, что он рассердится, с другой – не сомневалась, что, оказавшись рядом с ним, не решится заговорить об этом. Энн боялась передумать, боялась, что ей захочется протянуть к нему руки, коснуться его, снова почувствовать вкус его губ…
Пользуясь собственной косметикой, она тщательно наложила макияж. Почему-то – и это было против всякой логики – его жена вызывала у нее неприязнь. Энн покачала головой, глядя на собственное отражение в зеркале. Как это глупо, как бессмысленно испытывать недобрые чувства к незнакомому человеку, которого наверняка никогда не встретишь! Скорее всего это ревность! Она захлопнула косметичку, быстро собрала свои немногочисленные вещи и сложила их в чемодан.
Спустившись вниз, она пошла искать Алекса. Во всех комнатах в каминах горел огонь, но Алекса нигде не было. Ей показалось, что из-за одной двери доносится его голос. Она приблизилась к ней на цыпочках, но там было тихо. Тем не менее за дверью ощущалось чье-то присутствие. Энн осторожно постучала – ей не ответили, тогда она вошла. Алекс сидел за письменным столом спиной к ней и напряженно слушал то, что ему говорили по телефону. Она постояла, ожидая, чтобы он заметил ее.
– Да ты просто идиот, Найджел! – неожиданно закричал Алекс. – Ты забыл, что я тебе без конца повторяю: все нужно проверить, придурок! Нужно рассуждать! Неужели ты не способен логически мыслить? Позови к телефону Янни! – зарычал он.
Энн решила, что ей лучше уйти, но не успела, потому что Алекс повернулся в ее сторону. Ее поразило его лицо, искаженное холодным гневом, и полные ярости глаза. Не замечая, как ей показалось, ее присутствия, он разразился – по-видимому, по-гречески – целым потоком сердитых слов. Энн пятясь вышла из комнаты. Пройдя по коридору, она открыла обитую зеленым сукном дверь и очутилась на кухне. Потрясенная видом незнакомого ей Алекса, не зная, что делать дальше, она принялась готовить завтрак. Однако, сказала она себе, у нее нет никаких оснований удивляться: не может же она утверждать, что знает его. Очевидно, существует и совсем другой Алекс, и она предпочла бы ничем не вызвать его гнев, хотя теперь, вероятно, ей это уже не угрожает.
Добрых полчаса прошло, прежде чем он пришел на кухню. Ни слова не говоря, он остановился у окна и стал глядеть в сад. Брови его были нахмурены, руки засунуты глубоко в карманы. Энн не решалась заговорить, спросить, что случилось. Сейчас, кажется, не самый подходящий момент для разговора об отъезде. Лучше ничего не говорить, ни о чем не спрашивать. Она поджаривала яйца.
Завтрак был готов, но Алекс по-прежнему стоял к ней спиной.
– Алекс, завтрак остынет, – осмелилась она произнести и робко коснулась его руки.
– Спасибо, – сказал он, продолжая хмуриться, потом начал есть. – Прости меня, дорогая, – неожиданно обратился он к ней. – Мне так не хотелось, чтобы наша неделя была испорчена, и вот произошло такое! Меня окружают дураки! – Он сердито ударил кулаком по столу.
Энн почувствовала, что испытывает совершенно нелогичное облегчение оттого, что он назвал ее «дорогая». Значит, его гнев был вызван не тем, что она смеялась! Но какое это теперь имеет значение? Она посмотрела на его хмурое лицо, на тонкие руки, так нежно ласкавшие ее прошлой ночью, и невольно, наперекор своим добрым намерениям, взяла одну из них, поднесла к губам и поцеловала.
– Агапи! – застенчиво сказала она.
Алекс улыбнулся, весь его гнев испарился, на лице снова появилось мягкое выражение.
– Это как раз то, что мне необходимо: спокойная женщина, которая поможет и мне оставаться спокойным и сохранять чувство перспективы. Но ты ничего не ешь, радость моя!
– Я никогда не завтракаю.
– Нужно есть, ты ведь не обедала и, если память мне не изменяет, провела напряженную ночь. Вот, возьми. – И он, несмотря на протесты Энн, начал кормить ее, поддевая вилкой еду со своей тарелки. Потом отодвинул тарелку. – Иди сюда, – распорядился он и притянул ее к себе на колени. Она пыталась сопротивляться, но он был сильнее.
– От тебя пахнет мылом, – удивленно сказал он, целуя ее в шею.
– Я забыла вчера захватить духи, – объяснила она, – все делалось в такой спешке.
– А те, что в ванной, тебе не понравились?
– Да нет, там прекрасные духи, – выдавила из себя Энн.
– Почему же ты не надушилась?
– Я не знаю, чьи они, – чопорно ответила она.
Алекс рассмеялся.
– Теперь понимаю, почему ты явилась в спальню, завернувшись в полотенце, и не надела тот красивый пеньюар. Ты ревнуешь! – торжественно воскликнул он.
– Ни капельки! Это было бы просто смешно! Какое у меня право ревновать? Просто я никогда не стала бы пользоваться чужими духами и одеждой и не хотела бы, чтобы другая женщина, к тому же совсем незнакомая, пользовалась моими!
Он продолжал смеяться.
– Так кому, по-твоему, принадлежат эти вещи?
– Откуда мне знать? – огрызнулась Энн.
– Давай, давай, Анна, попробуй угадать! Как ты думаешь, кому они принадлежат?
– Я полагаю, твоей жене, и не собираюсь ими пользоваться.
– Ты настоящая англичанка, все, по-твоему, должно быть корректно и благопристойно, не так ли? Ты согласна делить со мной постель, но все остальное для тебя табу. Странно, на мой взгляд!
– Это совсем другое дело! – вспыхнула Энн.
– А я считаю, что это гораздо хуже. Фи, миссис Грейндж!
Энн рассердилась. Смотреть правде в глаза было достаточно неприятно и без его поддразниваний. Для него все это было игрой, и в этой игре он, видимо, имел большой опыт, с горечью подумала она, и глубокая морщина прорезала ее лоб.
– Прости, дорогая, мне не следовало дразнить тебя. Не хмурься так сердито. – Он хотел поцеловать ее, но она отвернулась. – Агапи, любимая! Все это твое и не принадлежат никому другому. Я купил это для тебя. У меня нет жены, моя ненаглядная!
– Нет? – недоверчиво спросила она.
– Нет! Клянусь жизнью, дорогая, миссис Георгопулос не существует! Ты мне не веришь?
– Верю, – ответила она, но не совсем твердо.
– Я должен был сказать тебе об этом раньше, Анна, прости меня! Моя жена умерла более десяти лет назад, – серьезно добавил он.
– Мне очень жаль, – солгала Энн, прекрасно понимая, что не испытывает ничего, кроме облегчения.
– Именно поэтому, когда мы были в картинной галерее, я понял, что смерть коснулась и тебя. Что-то в твоем облике говорило об этом.
– Мне кажется, это что-то быстро исчезает. Может быть, слишком быстро!
– Ни в коем случае! Наоборот, очень хорошо, что это так. Поверь мне, ждать десять лет, пока это случится, слишком долгий срок! – Он улыбнулся. – Но день проходит, пойдем погуляем. – Он дал ей соскользнуть со своих колен.
– Я только вымою посуду. – Она повернулась к раковине.
– Не нужно, это сделают слуги.
– Какие слуги?
– Здесь есть слуги. Я велел им не показываться.
– Совсем как у Петэн! – Она засмеялась. – Какой ты все же скрытный, Алекс!
– Дело не в скрытности. Просто у меня очень развит собственнический инстинкт. Пошли!
– А я-то решила, что ты меня прячешь, – смеясь сказала Энн.
Взяв ее за руку, он увлек ее за собой. Когда они проходили по холлу, она спросила:
– Кому принадлежит этот красивый дом?
– Компании, в которой я работаю. Обычно он служит для деловых приемов.
– И тебе разрешают им пользоваться? Должно быть, тебя очень ценят?
Она вопросительно взглянула на него, но он пропустил ее слова мимо ушей и принялся рыться в стенном шкафу, подыскивая для них плащи.
Прижавшись друг к другу, они гуляли по мокрому саду, потом пересекли буковую рощицу, где с обнаженных по-зимнему ветвей деревьев стекали струйки дождя, и вышли к небольшой бухте. На море неистовый декабрьский ветер вздымал волны, покрытые клочьями пены. Они разбивались с громким рокотом, за которым следовало шуршание уносимой водой гальки. Ударяясь о берег, волны поднимали фонтан брызг. С плащей Алекса и Энн сбегала вода. Они с трудом пробежали по скользким камешкам и уселись между двумя большими скалами, защищавшими их от брызг и заглушавшими шум прибоя.
– Я люблю море, – сказала Энн, откинув голову, чтобы стряхнуть воду с волос.
– А я его терпеть не могу! – с ожесточением произнес Алекс. – Ненавижу! – И он сердито бросил камешек в воду.
– Почему? – удивленно спросила Энн.
– Мне пришлось против собственного желания много лет служить на флоте. Моряк должен любить море, но я ничего другого не умел делать, а мне нужно было содержать мать и сестру.
– Твой отец умер?
– Мой отец! – насмешливо засмеялся он. – Мой почтенный родитель растранжирил сперва все свои деньги, потом деньги моей матери и решился почить в бозе только после того, как тратить было уже нечего. Он был заядлым картежником и ухитрился проиграть даже фамильное поместье нашей семьи. Я поступил в торговый флот, а надо тебе сказать, что торговые суда могут быть сущим адом, если капитан и первый помощник – подлые негодяи. Когда работаешь в таких условиях, начинает казаться, что жить совсем не стоит. Проводишь в море неделю за неделей, потом попадаешь в порт, но разве простые матросы способны кого-нибудь заинтересовать? Кончается тем, что попадаешь в публичный дом к мерзким проституткам.
– За что же ненавидеть этих несчастных женщин, Алекс? Я уверена, что большинство из них продает себя не от хорошей жизни! – горячо сказала Энн, возмущенная нетерпимостью Алекса.
– Анна, ты никогда не встречалась с подобными созданиями и говоришь так по неведению, уверяю тебя! – У Алекса был очень рассерженный вид. Энн не понимала, что вызывает в нем такую ярость. – Как бы то ни было, – продолжал он нормальным тоном, – я получил повышение – меня перевели в пассажирский флот. Условия там были лучше, но появилось новое осложнение: если моряк не окончательный урод, все одинокие женщины-пассажирки, а иногда и замужние вешаются на шею. Они рассматривают экипаж судна как жеребцов, включенных в перечень оплаченных услуг. Я прослужил на море до тридцати лет – до тех пор пока мама не умерла, а сестра не вышла замуж.
– Но если ты так ненавидел эту работу, разве нельзя было оставить ее раньше? Твоя мать, наверное, не хотела, чтобы ты был несчастлив.
– Мама ничего об этом не знала. Содержать ее было моим долгом, и, пока она была жива, я не мог рисковать потерей верного дохода.
– А сестра не могла тебе помогать?
– Нет, дорогая, у нас, греков, другие порядки, нежели у англичан. До замужества сестры я отвечал за нее. Нужно было дать ей приданое. Только после того как она вышла замуж, я смог распорядиться собственной жизнью.
– Как это несправедливо!
– Ну почему же? Человек без обязанностей одинок, его положение незавидно. Я был горд, что смог выдать сестру замуж как положено.
– А чем ты занимался потом? – спросила Энн, усомнившись в справедливости греческой системы моральных ценностей.
– Я открыл в Афинах небольшой магазин и стал продавать духи богатым дамам. Они и не подозревали, что первые мои товары были контрабандными. – Откинув голову назад, он громко расхохотался, находя шутку забавной.
– Контрабандными?!
– Да. Разве я не говорил тебе, какой я страшный преступник? – спросил Алекс и скорчил злодейскую рожу. – Для моряка это очень просто. – Его плохое настроение, казалось, полностью улетучилось. – Свою будущую жену я встретил в магазине. Она пришла как клиентка, а когда уходила, была уже моей подружкой. – Он посмотрел на море и некоторое время молчал.
– Она была красива? – решилась спросить Энн, сама не понимая, зачем ей это нужно.
– Очень! Это была одна из самых красивых женщин, каких мне приходилось видеть, – ответил он.
Энн почувствовала, как в ней зашевелилась ненависть. Ей захотелось быть намного моложе и обладать неземной красотой.
Алекс не отрывал глаз от моря.
– Она была всем, что только может пожелать себе мужчина, – сказал он. Его голос стал жестче, и он швырнул пригоршню камешков в море. – Я работал, как никогда в жизни. Ради нее я стремился добиться успеха. Все, что я делал, было для нее. Мне хотелось осыпать ее драгоценностями, покупать ей меха и роскошные платья, построить для нее великолепный дом… – Он засмеялся сдавленным смехом, продолжая бросать камешки в воду.
Энн то расстегивала, то застегивала пуговицы на своем плаще. Ей вдруг пришло в голову, что она, должно быть, выглядит как замухрышка. Ее волосы, мокрые от дождя, соленых морских брызг, слиплись. Плащ ей был основательно велик. Весь макияж смыло. Она мучительно сознавала, какой контраст она представляет с женщиной, о которой вспоминал Алекс. Лучше бы она ни о чем не спрашивала!
– Мне повезло. Через некоторое время у меня было уже несколько магазинов, и я стал заниматься и другими делами. К тому времени Нада стала моей женой. У меня было все, и как я этим гордился! – Он замолчал.
Энн не знала, заговорить ей или нет.
– А потом она умерла, – заключил он, бросая горсть камешков в серо-стальное море.
– Бедный Алекс! – Она нежно взяла его за руку. – А отчего она умерла?
– Родами. – Он наконец посмотрел на нее. В его серых глазах промелькнула тень воспоминаний, и они стали почти черными. – Вернемся? – отрывисто спросил он. – Я вижу, ты замерзла.
Едва они добрались до дома, как разразилась страшная гроза. Быстро вбежав внутрь, они сняли плащи, забрызгав все вокруг. Пока они поднимались по лестнице, с их волос и обуви продолжала стекать вода, оставляя на толстом ковре мокрые следы. Войдя в спальню, Энн направилась было в ванную, чтобы снять влажную одежду, но Алекс остановил ее.
– Нет, здесь! – распорядился он. – Разденься здесь! – Он развалился в кресле и указал место, где она должна была стоять. – Раздевайся, – хрипло велел он. Она медленно начала расстегивать блузку, чувствуя на себе его взгляд.
– Не могу раздеваться, когда ты смотришь на меня! Мне неловко!
– Привыкнешь. Раздевайся, – повторил он, – я хочу видеть твое тело!
Дрожащими пальцами Энн сняла оставшуюся одежду и вскоре стояла перед ним обнаженная. Она почувствовала, как под его взглядом по ее телу прокатилась волна желания. Будто сознавая свою власть над ней, Алекс медленно улыбнулся.
– Подойди ко мне, любовь моя, – попросил он.
Позже Энн сказала ему:
– Какой ты странный человек, Алекс!
– Ты находишь?
– О да! Твое настроение так быстро меняется. То ты заботлив и внимателен, то ведешь себя как настоящий паша.
– Паша! Мне нравится, что ты так думаешь. – Он одобрительно рассмеялся.
– И вот еще что я хочу тебе сказать. – Она помедлила. – До сих пор я и не подозревала, что значит быть женщиной.
– Знаю, – ответил он, и по его лицу пробежала улыбка удовлетворения.
Глава 8
Им было хорошо вместе. Быстро установился распорядок их жизни в поместье. Как выяснилось, Алекс не нуждался в длительном сне, поэтому он вставал рано. Энн же, утомленная бурными ночами, поднималась гораздо позже. Каждое утро она находила его в кабинете. Ранние часы Алекс использовал для деловых разговоров по телефону. После пробуждения Энн он уже не работал, и телефон больше не звонил.
Энн готовила для них поздний завтрак, после чего в любую погоду они отправлялись на прогулку, но, поглощенные друг другом, почти не замечали окружающей природы. Возвращались они к обеду, приготовленному к их приходу невидимыми слугами. После обеда, когда взаимная тяга друг к другу брала верх, они занимались любовью и подолгу спали глубоким обновляющим сном. Каждый вечер они ужинали при свечах. Как и обед, ужин готовили таинственные невидимые слуги.
Энн только однажды увидела перед собой на лестнице одну из служанок, но та торопливо, как привидение, скрылась за дверью какой-то комнаты. Сказка продолжалась. Казалось, все делается само собой, по мановению волшебной палочки: зажигается огонь в камине, застилаются постели, готовится пища. Они жили в каком-то иллюзорном мире, вели бесконечные разговоры, радостно открывали для себя друг друга, выясняли, какие каждый из них любит книги, музыку, картины… Они шутили, создавали собственный язык любви, открывали для себя внутренний мир друг друга…
Вечером Алекс и Энн сидели рядом на персидском ковре в маленькой гостиной. Яркое пламя пылающего камина освещало их мягким золотистым светом. Повсюду валялись книги, журналы, пластинки и видеокассеты. Из-за этого живописного беспорядка комната выглядела особенно уютной, и они предпочитали ее всем остальным.
Он взял ее за руку.
– Анна, дорогая, я люблю тебя!
Она посмотрела на него и улыбнулась:
– Ты мне этого еще не говорил.
– Говорил, и часто, но по-гречески. – Он улыбнулся. – Я все понял с самого начала. Может быть, просто не решался сказать об этом по-английски из опасения, что ты не разделяешь моих чувств.
– Но это не так, не так! – простодушно воскликнула она. Ее лицо светилось от счастья. – Я сначала не доверяла самой себе, но за последнюю неделю… О Алекс, я люблю тебя! Вот и я сказала это… Как все чудесно, правда? – Она радостно засмеялась.
– Это была волшебная неделя! Столько любви, столько нежности! Я и мечтать не смел, что такое возможно.
– А ты чувствуешь себя опять молодым?
– Да, совсем молодым, как в двадцать лет!
– Я тоже, это безумие, настоящее безумие!
– Но какое чудесное! – И он нежно поцеловал ее. – Однако нам нужно поговорить, дорогая. Кажется, что все совсем просто, но в действительности это не так.
Она устроилась поудобнее и прижалась к нему.
– Мне очень легко любить тебя – ничего не может быть проще.
– Тем не менее продолжать любить меня, возможно, окажется не так просто. Я тяжелый, требовательный человек, Анна. Пройдет время, и вдруг окажется, что ты меня не выносишь!
– Не говори глупостей, Алекс! Ведь я только что сказала, что люблю тебя!
– Ты не знаешь моих отрицательных сторон, видела только то, что во мне есть хорошего, доброго. Я эгоистичен, нетерпелив, у меня ужасный характер. Я бываю до безумия ревнивым и властным…
– Перестань, прошу тебя, милый! – прервала она его. – Я не хочу слушать подобные вещи. Не нужно портить нам вечер.
– Я обязан сказать тебе все, Анна. Ты должна знать, какой я на самом деле. Я хочу, чтобы ты подумала об этом и все взвесила. Только тогда ты сможешь решить, хочешь ли ты разделить со мной жизнь.
– Алекс, я уверена, что ты преувеличиваешь. Плохие привычки есть у каждого. Ты ведь тоже меня не знаешь. Я страшно ленива, временами вспыльчива. Я бываю очень нерешительной, тебя это будет выводить из себя, но измениться я, вероятно, уже не смогу. И конечно, я всегда забываю надеть колпачок на тюбик с зубной пастой, – смеясь заключила она.
– Анна, ведь я говорю серьезно. Ты должна меня выслушать. Я грек и не похож на англичан, к которым ты привыкла.
– Это я успела заметить, – улыбнулась она.
– Анна! – твердо продолжал Алекс. – Моя работа связана с частыми разъездами. Может случиться, что меня не будет на месте, когда ты будешь нуждаться во мне или просто захочешь меня видеть. Но с другой стороны, я буду безоговорочно настаивать, чтобы ты по первому моему требованию ехала ко мне, когда бы то ни было и где бы я ни находился. Никакие извинения или отговорки для меня не будут существовать.
– Но, Алекс, я и так всегда буду стремиться к тому, чтобы быть с тобой. Боже мой, ведь всю свою сознательную жизнь я провела в обществе одного мужчины!
– Но пойми, я не захочу делить тебя ни с кем и ни с чем, – настойчиво произнес Алекс и взял ее за руку.
– В этом и заключается смысл отношений между мужчиной и женщиной! – беззаботно объявила Энн.
– Я буду тебе неверен!
– Дорогой, ну зачем ты так? – нахмурившись, сказала она. Впервые за все время разговора беспечные нотки исчезли из ее голоса.
– Я обязан об этом сказать – это правда, и ты должна об этом знать. Разумеется, я не собираюсь специально искать случая тебе изменить, и если это произойдет, то не будет иметь ровно никакого значения. Но жить без секса я не могу, и, если окажусь вдали от тебя, всякое может случиться. Справедливость требует, чтобы ты знала об этом с самого начала.
Энн попыталась пошутить:
– Как говорят англичане, соус одинаков для гуся и для гусыни.
– Что это означает?
– Это означает, что если ты мне изменишь, то и я буду вправе ответить тебе тем же.
– Нет, Анна! – Он крепко, до боли, сжал ее руку. – Ты не можешь позволить себе ничего подобного. Если ты хоть раз… не знаю, на что я буду способен! – Он покачал головой.
– О, Алекс, это уже мелодрама…
– А по-моему, ты слишком легко к этому относишься. Я этого опасался. Я наблюдал случай супружеской неверности среди моих знакомых здесь, в Англии, видел, как легко с этим здесь мирятся. Для меня это невозможно. В этих вопросах я подобен моим предкам. Я буду ждать и требовать от тебя неизменной преданности и верности.
– Послушай, Алекс, ведь я думаю точно так же. Не знаю, с кем ты общался, но смею тебя заверить, что в моей деревне супружеская неверность не поощряется. – При одной мысли о такой возможности Энн рассмеялась. – И никто другой мне не нужен, милый. Для меня любить – значит принадлежать другому полностью. Я не из тех, кому нравится играть в любовь. Но на вещи я смотрю не менее серьезно, чем ты, и не считаю, что для тебя допустимо изменять мне. Такой двойной подход меня не устраивает. Ты рассуждаешь неразумно, Алекс!
– Я такой, какой я есть! В этом весь смысл нашего разговора.
– Тогда я постараюсь, чтобы тебя не потянуло ни к какой другой женщине! – отважно заявила Энн, вызывающе тряхнув головой.
Она сознавала, что отсутствие опыта может помешать ей добиться желаемого результата, но твердо решила сделать для этого все возможное.
– Сколько у тебя было мужчин? – внезапно спросил Алекс.
– Только два, ты же знаешь: ты и Бен. Когда он умер, я думала, что у меня уже никогда никого не будет, но если ты меня оставишь, я больше никогда не буду счастлива.
– Торжественно обещаю никогда тебя не оставить!
– Я не интересуюсь, сколько у тебя было женщин, так как готова побиться об заклад, что ты и сам этого не помнишь, – сказала Энн, искоса поглядев на него и от души желая, чтобы разговор принял менее опасный поворот.
– Ты права, лучше не спрашивать. – Он наконец рассмеялся.
– Скажи, Алекс, почему ты выбрал меня? Такой мужчина, как ты, при желании мог бы увлечь любую молодую девушку, а не только такую, как я.
– Ради всего святого, что ты хочешь этим сказать: такую, как ты?
– Ну, женщину средних лет, хотя ты и заставляешь меня чувствовать себя совсем молодой, женщину, чей расцвет уже позади, – неловко объяснила Энн.
– Ах, англичане, англичане! Вы не лучше американцев, для которых существует только юность. Да знаешь ли ты, женщина, что с пустоголовыми юными девушками мне скучно до слез? Молодые девушки предназначены для молодых людей. Если одна из них соглашается пообедать или поужинать со мной, я всегда чертовски хорошо знаю почему: у меня в кармане больше денег, чем у других. А что касается твоего расцвета, то он совсем не позади, это неправда. Твоя зрелость великолепна, она придает тебе грацию и достоинство. Я думаю, в юности твое лицо не могло быть таким красивым, как сейчас. Для меня ты самая прекрасная женщина в мире! Но ты хороша не только красотой – меня пленяет твоя честность, открытость и сердечность, сила, которую я угадываю в тебе, твоя чувствительность. И потом, ты умеешь рассмешить меня! – Он поцеловал ее. – Какой у тебя нежный, чувственный рот! Он так много рассказывает о тебе, о твоей доброте, юморе, терпимости. В тебе столько красоты: эти чудесные шелковистые волосы, твоя улыбка, твоя привычка морщить нос, когда ты смеешься. Твоя попка…
– Моя… попка? – Энн даже подскочила от удивления.
– О да, я обожаю твою замечательную гладкую попку! – продолжал он, смеясь над ее удивлением. – Какая ты смешная, Анна! Ты будто и не подозреваешь, как ты привлекательна. У тебя очень красивые ноги, просто идеальные… – Он нежно погладил ее по бедру, но в этот момент резкий звонок телефона оторвал его от этого занятия. – Проклятие! – воскликнул Алекс и, перегнувшись через Энн, взял трубку.
Энн наблюдала за ним во время разговора. Говорил он по-гречески. Она думала о том, что он перед этим сказал, и вспоминала, как была шокирована в первое утро их пребывания в этом доме, когда увидела его разгневанным во время телефонного разговора, и поняла, что он не преувеличивал, говоря о своей вспыльчивости. Должна ли была она поверить его собственной оценке своего характера? Она не знала мужчин. Может быть, Алекс не походил на других, потому что был иностранцем? А может быть, и англичане бывают такими же страстными? Она не могла судить об этом, ведь, кроме Бена, она ни с кем не была близка. То, что Алекс сказал сейчас о ней, и ее собственная реакция на его слова смущали ее. С одной стороны, она была возмущена его самонадеянностью и заносчивостью. С другой – это ее возбуждало. Ей хотелось полностью принадлежать ему, она понимала, что только тогда сможет обрести покой. Фей и Лидия могут негодовать сколько их душе угодно, но уж такая она: ее натуре свойственна потребность раствориться в любимом. А если есть любовь, не может не быть ревности. Ведь они, несомненно, идут рука об руку. Признаваясь в своей ревности, Алекс просто признавался ей в любви.
Алекс положил трубку на рычажок.
– Нам пора уезжать, верно? – грустно спросила Энн.
