Текст книги "Любовь — прекрасная незнакомка"
Автор книги: Анита Берг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)
Глава 3
На следующее утро выяснилось, что Ариадна покинула квартиру. Алекс был взбешен, но Энн почувствовала облегчение: ей казалось сомнительным, чтобы даже в отдаленном будущем она смогла полюбить его сестру.
Теперь началось ее знакомство с остальной семьей Алекса. На это ушло несколько дней – родня у него была очень многочисленная. Энн скоро поняла, что понятие «семья» в этой стране не ограничивается ближайшими родственниками. Двоюродные и троюродные братья и сестры, как и их отпрыски, здесь не менее важны и любимы, чем самые близкие родные. Если гостеприимство, по словам Алекса, является местной религией, то семья в Греции играет роль божества.
Холодный прием, оказанный новобрачным Ариадной, был с лихвой возмещен горячей сердечностью остальных родственников. Алекс и Энн обходили дом за домом, квартиру за квартирой, навещали дядей, теток, кузенов и кузин. В домах старшего поколения их усаживали за резной обеденный стол с обязательной кружевной скатертью, вокруг которого стояли жесткие прямые стулья. Подавались засахаренные фрукты, конфеты, печенье и пирожные, в маленькие рюмки наливались липкие ликеры. В Греции, казалось Энн, никакой разговор невозможен, если на столе нет еды и напитков. Прием был церемонный, мебель не слишком удобная, но трогательное внимание родных подкупало своей искренностью.
В гостях у более молодого поколения родственников они сидели на удобных стульях итальянского производства, за длинными низкими столами, уставленными бутылками с виски и джином. Однако без еды и здесь не обходилось. Энн чувствовала, что хозяева обижаются, если она от чего-нибудь отказывается.
И у пожилых, и у молодых родственников Энн возбуждала беззастенчивое безудержное любопытство. У нее без обиняков спрашивали, сколько она заплатила за свои наряды, с видом знатоков ощупывали ткань ее платьев, выясняли, обесцвечивает ли она волосы, был ли богат ее первый муж и какого она года рождения. У нее с руки снимали браслет, пускали его по кругу и детально обсуждали его возможную стоимость. Женщины доходили до того, что интересовались даже интимными отправлениями ее организма.
Вначале Энн многое принимала за бестактность и не раз бывала шокирована, но постепенно поняла, что в основе этого любопытства лежит стремление оградить ее от неприятностей. Спрашивая о цене любой купленной ею вещи, ее новые родственники хотели убедиться, что ее не надули, – у греков это считается просто унизительным. Вопросы о ее здоровье были связаны с желанием узнать, не больна ли она, не нуждается ли во враче. А выражения восхищения, если речь заходила о стоимости принадлежащих ей вещей, были своеобразной формой комплимента.
Энн постоянно сопровождали в ее походах по магазинам. Стоило ей сказать, что она собирается за покупками, как тут же организовывалась целая экспедиция, о которой сообщали по телефону другим кузинам, и те немедленно являлись. Женщины с шумом заполняли тесные магазинчики для избранных на Колонаки. Любое приобретение сразу становилось проблемой, потому что ни одна из участниц экспедиции не соглашалась с мнением другой: каждая считала, что знает лучше всех остальных, как угодить Энн. Возникал крикливый, хотя и добродушный спор. Если одной из кузин приходило в голову пойти в определенный магазин, другие тут же предлагали направиться в противоположную сторону. Вследствие этого походы по магазинам принимали затяжной характер, и Энн часто возвращалась домой с пустыми руками, не желая никого обидеть.
Эти элегантные афинские дамы изумились, услышав, что Энн хотела бы побродить по старому городу. Ей хотелось бы, пояснила она, побывать на старой Агоре, где когда-то, может быть, сидели Платон и Сократ и вели философские споры задолго до того, как был построен Римский рынок. Дамы презрительно зацокали языками: тц, тц… Какие там философы, смеялись они. Жулики-торговцы – это да, что же до философов… Но Энн не уступала, и им пришлось устроить нечто вроде экскурсии по Плаке.
Всю дорогу, поднимаясь по извилистым, полным народа улочкам, ее новые родственницы смеялись и болтали, тогда как Энн предпочла бы в одиночестве пробираться по узким переулкам, рассматривая разложенные прямо на тротуаре товары, заглядывая в темные таинственные лавчонки. Но ее торопливо провели по этому калейдоскопу пестрых красок с его шумом и запахами, так как ее утонченные спутницы спешили вернуться в свои Афины, выпить кофе в фешенебельной кондитерской, лениво разглядывая проходящую мимо нарядную публику, а потом отправиться в изысканные магазины на холмах Колонаки.
Энн поплелась за ними в ювелирный магазин. Она задержалась было у привлекших ее внимание оригинальных запястий и ожерелий, подумывая, не купить ли здесь подарок для Лидии и Фей, но возмущенные восклицания остановили ее. Весь ее эскорт вернулся за ней и потащил за собой. Подобный хлам не для нее, серьезно объяснили ей: Алекс покупает золотые изделия исключительно у Золтаса, и ей надлежит поступить так же. Энн была разочарована: украшения ей понравились, на ее вкус они были очень изящны.
В следующей лавке одна из икон поразила ее воображение, но тут противодействие оказалось еще более энергичным. Это подделка, завопил хор, все иконы здесь фальшивые. Алекс знаком с профессором, специалистом в этой области. Необходимо посоветоваться с ним, прежде чем делать подобную покупку. И Энн пришлось с сожалением отойти от полюбившегося ей изображения, мерцающего алыми, синими и золотыми огоньками.
Но когда она увидела чудесный ковер, напомнивший ей сверкание драгоценных камней при солнечном свете, то твердо решила купить его, несмотря на все возражения. Продавец, следивший за ней острым взглядом хищной птицы, уже сделал шаг вперед, широко улыбаясь. Энн открыла сумку, но одна из кузин ловким жестом сразу захлопнула ее. Энн было строго приказано не вмешиваться, а дамы начали торговаться. Энн наблюдала за ними как зачарованная, не решаясь произнести ни слова. Схватив коврик, кузины стали придирчиво его рассматривать, передавая из рук в руки. Они обнаружили в нем массу недостатков, издевались над ним, пренебрежительно швыряли на землю, становились на него, вытирали о него ноги, поворачивались к нему спиной. Торговец в отчаянии ломал руки, на глазах у него появились слезы. Энн с беспокойством наблюдала за ним: ее воображению представилась больная жена и множество детей, которых ему приходится содержать. Он прижал коврик к себе, протягивал его женщинам, как бы умоляя сжалиться, приглаживал пушистый ворс – и в конце концов уговорил дам продолжать торг. Через некоторое время стороны ударили по рукам – сделка была заключена. Тут всем захотелось кофе, и его тут же принесли. Медный кувшин с чашками раскачивался на подносе, свисающем на цепочках в руках совсем юного мальчика. Кузины успокоились, довольные тем, что благодаря их вмешательству первоначальная цена коврика уменьшилась вдвое. Несчастный торговец таинственным образом вдруг превратился в толстого самодовольного коммерсанта, каким и был в действительности. Когда он улыбался, во рту у него сверкало множество золотых зубов, что, несомненно, свидетельствовало о его материальном благополучии.
Энн многому научилась у кузин, в частности поняла, что ничем нельзя восхищаться: понравившийся ей предмет незамедлительно откалывался от платья, снимался с полки или со стены и переходил в ее собственность. Постоянная сутолока и присутствие многих людей утомляли Энн. Ей хотелось бы больше бывать с Алексом. Все свое время, казалось, она проводила с женщинами из его родни.
Как-то после полудня, когда весь город замер, предаваясь традиционной сиесте, Энн спросила у Алекса, не отправиться ли им на Акрополь.
– Сейчас?
– А почему бы и нет?
– Потому что сиеста предназначена для любви и сна, а не для того, чтобы карабкаться на древние скалы!
– Брось, Алекс, ты же не обыватель. В Лондоне у тебя в это время была бы назначена не одна встреча, и ни о какой сиесте не было бы речи.
Он усмехнулся, лениво потянулся за телефонной трубкой и с кем-то побеседовал. Потом обернулся к Энн и обнял ее.
– Я обо всем договорился, но поедем мы не сейчас – слишком уж много туристов!
На следующий день он разбудил ее в четыре часа утра.
– Вставай, любимая! Оденься потеплее.
Заинтригованная, Энн оделась и последовала за ним. На улице их ждал длинный черный «мерседес».
Они покатили по темному городу, но даже в этот ранний час по улицам сновали машины, подтверждая слова Алекса, что Афины никогда не спят.
Проехав по узким извивающимся улицам старого города, машина остановилась у подножия Акрополя. Взяв Энн за руку, Алекс повел ее к входу. Сторож в униформе приветствовал их, пропуская за ограду. В темноте Энн споткнулась о камень. Они начали подниматься по крутому склону. Белые колонны Парфенона сияли при свете убывающей луны. На вершине холма они остановились.
– Теперь нужно подождать, – сказал Алекс, обнимая ее, чтобы защитить от предутренней прохлады.
– Да? Почему? – спросила Энн, прижимаясь к нему.
– А вот, смотри. – И он указал на узкую полоску зари, пробивающуюся сквозь ночную мглу далеко на востоке.
Влюбленные стояли, прильнув друг к другу, онемевшие от восторга перед красотой зарождающегося дня. Солнце медленно поднималось, роняя в море нежные пастельные блики и в то же время окрашивая небо в пронзительные красно-золотистые тона.
Огромный храм сбросил с себя призрачный покров ночи. Серебристые колонны стали розовыми, потом лиловыми и наконец засверкали ярко-желтым золотом. Казалось, камень впитывает в себя утренний дар неба.
Энн обернулась к Алексу. По ее лицу струились слезы.
– Алекс, любимый, я никогда не видела ничего более прекрасного!
Он крепче прижал ее к себе.
– В жизни бывают моменты, когда красота и сознание собственного счастья становятся почти невыносимыми, – сказал он, целуя ее волосы. Энн почувствовала, что и его щеки увлажнились.
Прикосновение его рук, обнимающих ее за плечи, и неожиданное открытие, что и этот большой сильный мужчина способен плакать, вдохнули в Энн удивительное спокойствие и чувство защищенности.
Они молча вернулись к поджидавшей их машине. Проснувшийся город встретил их какофонией обычного шума. Очарование было нарушено. Дома они завтракали на террасе. Парфенон снова стал белым, будто с ним и не происходило никаких чудесных превращений и все это Энн просто приснилось.
– Там мы как бы скрепили нашу любовь! – сказала она.
– Да, это волшебное место.
– Но как тебе удалось получить разрешение на вход в столь ранний час?
– А ты разве до сих пор не поняла, какая я важная птица? – пошутил Алекс. – Все возможно! Мне хотелось, чтобы ты увидела эту красоту наедине со мной, а не в толпе. В Парфеноне встречаются души!
* * *
Наконец наступила страстная пятница. Энн очень хотелось видеть, как здесь празднуется Пасха. Шумный город странно затих. Казалось, траурный покров опустился на жителей, точно каждая семья потеряла кого-то из близких. Телефоны не трезвонили, кузины не стучали каблучками по квартире, и, самое удивительное, Алекс не выражал желания заниматься любовью.
После полудня в гостиной появилась Ариадна, по-прежнему вся в черном. Энн со страхом ожидала, что они с Алексом снова примутся оскорблять друг друга, но ничего подобного не произошло. Алекс быстро прошел через комнату, протягивая к сестре руки, и она, рыдая, бросилась в его объятия.
– Я не могла на Пасху оставаться вдали от тебя! – воскликнула она, к удивлению Энн, на превосходном английском языке.
– Да, да, сестричка. Не переживай! Теперь все будет хорошо!
Он ласково погладил ее по спине, как плачущего ребенка.
– Анна, я должна извиниться за свое поведение! Сейчас такие волнующие дни…
Ариадна повернула к Энн свое заплаканное лицо, даже не пытаясь улыбнуться. Ее извинение прозвучало неискренне, как-то автоматически, и Энн предположила, что оно вызвано стремлением вернуть себе расположение брата.
– Ну конечно, я понимаю, – мягко произнесла она, хотя, по правде сказать, не поняла ничего, а меньше всего – почему Ариадна притворялась, будто не знает английского.
На обед они ели рыбу, запеченную без жира, и не пили вина. Царившая в доме подавленность, охватившая весь город, начала проникать и в сознание Энн. Ей вдруг стало невыразимо грустно. Раньше ей представлялось, что Пасха в Греции очень радостное время, когда никакая тоска невозможна.
Сидя в забитой мебелью гостиной Ариадны, она слушала, как брат с сестрой без конца говорят о прошлом, вспоминают родителей, покойного мужа Ариадны, их ушедших из жизни друзей. Ариадна извела целую пачку салфеток, всхлипывая, рыдая и проклиная свою жестокую судьбу. Энн чувствовала себя лишней…
Но уже в субботу обычная городская какофония снова доносилась до их квартиры. В первый раз, с тех пор как она познакомилась с Алексом, Энн испытала облегчение, когда снова раздались звонки телефонов. Маленькие горничные в меховых туфлях дружно заскользили по комнатам. Но самая разительная метаморфоза произошла с Ариадной. Она носилась по квартире, забегала на кухню, возвращалась в гостиную, шумно отдавала приказания, но теперь уже с улыбкой, все время что-то напевая. Готовился большой пир. Вчерашней печали как не бывало.
В эту ночь они долго гуляли и дошли до византийской церкви, стоявшей на невысоком холме. Церковь не была освещена. Услышав звучавшее там пение, Энн почувствовала, как по спине у нее пробежал холодок. Когда наступила полночь, священник зажег свою свечу и предложил пастве сделать то же. Стоявшие сзади зажигали свои свечи от тех, кто был впереди, и скоро вся церковь засияла огнями.
– Христос анести! – восклицали люди.
– Что они говорят? – прошептала Энн.
– Что Христос воскрес, – ответил Алекс, зажигая ее свечу от своей.
Из церкви вышел крестный ход и стал, извиваясь, спускаться с холма. Казалось, это длинная вереница пляшущих светлячков посылает благую весть в притаившийся внизу город и в мир.
В их квартире собралась вся семья. Даже самые маленькие дети возбужденно закричали, когда в зал внесли корзинки с крашеными яйцами. Энн снисходительно смотрела, как Алекс бегает по комнате с красным яйцом в руке и ударяет им по крашенкам остальных.
– В этом году победа за мной! – торжествующе кричал он. – Я счастливчик! – И он гордо поднял не разбившееся яйцо.
Вся семья шумно приветствовала его удачу.
Потом приступили к еде и питью – и это длилось бесконечно.
Веселье не ослабевало ни на минуту. Дети засыпали там, где им случилось свалиться от усталости. Около трех часов ночи Энн незаметно ускользнула в спальню, предоставив Алексу наслаждаться встречей с семьей.
Весь уик-энд превратился в один непрерывный праздник без начала и конца. Завтрак незаметно переходил в обед, обед – в ужин. Приходили все новые гости. Время от времени кто-то засыпал, а проснувшись, продолжал веселиться.
Энн была искренне рада, когда Пасха закончилась.
Глава 4
– Скажи Елене, чтобы она укладывала твои вещи, – объявил Алекс через несколько дней после Пасхи. – Мы будем венчаться.
– Как? Опять? – недоверчиво рассмеялась Энн.
– На этот раз как полагается. Видишь ли, по греческим законам мы еще не женаты.
– А где это произойдет?
– На моем прекрасном острове Ксеросе. Собирайся, да побыстрее, – приказал он и оставил оторопевшую Энн заниматься подготовкой к отъезду.
Костюм, который она надевала во время регистрации в Лондоне, был слишком тяжел для местного климата. «Интересно, – спросила она себя, – что надевают на свою свадьбу овдовевшие гречанки, если снова выходят замуж?» По совету Елены она захватила с собой из Лондона два вечерних туалета, чтобы на месте решить, какой выбрать. Жаль все-таки, подумала Энн, что Алекс опять не предупредил ее заранее. Приятно было бы купить наряд специально для этого дня. Пора, однако, привыкнуть к страсти Алекса делать сюрпризы.
Елена сложила ее вещи гораздо быстрее, чем удалось бы ей самой.
Машина отвезла их в Пирей, где покачивалась на воде большая, сверкающая белизной моторная яхта.
– Твоя? – спросила Энн. Она больше ничему не удивлялась.
– Нет. Мне одолжил ее один приятель. Меньше всего на свете я, как бывший моряк, хотел бы иметь свою лодку.
Принять это судно за лодку можно было с большой натяжкой, да и то только снаружи. Поднявшись же на борт и очутившись в роскошно обставленном и снабженном кондиционером помещении, трудно было поверить, что находишься не на суше.
Стюард в белой униформе проводил их в просторную кают-компанию. Зеркальные окна были задрапированы парчовыми занавесями с ламбрекенами. Ноги утопали в громадном пушистом ковре. Множество столов и столиков были уставлены дорогими безделушками: золотыми шкатулками для нюхательного табака, портсигарами и пасхальными яйцами, вероятно, фирмы Фаберже. На стенах красовались фотографии в золотых рамках, изображающие улыбающегося владельца яхты в обществе разных знаменитостей – от английской королевы до Рода Стюарта.
Через двустворчатую дверь красного дерева они прошли во внутренний дворик, где бесчисленные орхидеи окружали сверкающий на солнце фонтан. Струя, бившая изо рта золотого дельфина, переливалась в пруд с водяными лилиями. В воде плавали откормленные карпы. Блеск их золотистой чешуи не мог соперничать с творениями человеческих рук.
По освещенному канделябрами коридору, увешанному бесценными картинами, гостей отвели в предназначенную для них каюту, что было, конечно, совсем неподходящим названием для большой комнаты с дорогим убранством.
Энн заглянула в ванную.
– Послушай, Алекс, – сказала она, – мне кажется, стены здесь обиты мехом норки. Я не ошиблась?
– Нет, не ошиблась.
Ее внимание привлекла резная мыльница из массивного золота, изображающая толстенького херувима с куском мыла в высоко поднятых руках.
– О Боже, здесь даже щетка для туалета золотая! – воскликнула она смеясь.
– А ты как думала? – Ее изумление заставило Алекса улыбнуться.
Они прошлись по всей яхте. Казалось, здесь все было из оникса. Все, что можно было позолотить, было позолочено. Драпировки из плотного шелка и покрывала из дорогого меха на кроватях создавали впечатление тяжеловесности и чувство клаустрофобии. Энн задержалась, рассматривая картину, висевшую над мраморным камином, в котором, несмотря на жаркую погоду, горел огонь.
– Алекс! – вскричала она. – Это Рембрандт!
– Неужели? Знаешь, милейший старина Константин даже богаче меня, но вкуса ему явно не хватает. Он все время боится, как бы не подумали, что его богатство не так уж велико, и вот тебе результат. Хотелось бы мне, чтобы ты побывала у него на вилле, – тогда все, что ты видишь здесь, показалось бы тебе верхом сдержанности. Как ты думаешь, одну ночь сможешь выдержать в этой обстановке? Мне пора, сейчас отдадут концы!
– Алекс, неужели ты собираешься оставить меня здесь одну?
– Да. Я полечу на вертолете. Мне хочется, чтобы впервые ты увидела мой остров с моря. Только тогда можно по-настоящему его оценить.
– Но…
– Никаких «но»! – Он повелительным жестом поднял руку. – В любом случае было бы неприлично, если бы мы приехали вместе.
– В прошлый раз тебя это не беспокоило!
– Верно, но сейчас мы в Греции, и это наша настоящая свадьба! – торжественно заключил он и вышел из кают-компании.
Оставшись одна, Энн задумалась над характером Алекса, казалось, сотканным из парадоксов. В Греции он ей открылся с новой стороны. Здесь он много пил и бывал шумно, даже буйно пьяным, тогда как в Англии она ни разу не видела его хоть немного навеселе. Он оставался в постели все послеполуденное время, а большую часть ночи проводил в мужском обществе, засиживался в кафе, играл в триктрак или в карты, вел политические споры… В Англии они всегда ложились спать вместе. Раньше ей не приходилось слышать от него о вере, а теперь очевидно было, что религия имеет для него значение. В Греции семья, о которой он никогда до сих пор не упоминал, составляла неотъемлемую часть его жизни. И еще, подумала Энн, здесь он командует даже больше, чем в Лондоне.
Что же до нее самой, то в Англии у нее были определенные обязанности: нужно было заботиться о доме, принимать бесконечных посетителей. Ничего похожего здесь не было. Она проводила больше времени с родней Алекса, чем с ним. За порядок в квартире отвечала Ариадна, а приемов, как в Англии, они не устраивали.
Дома, если она входила в кабинет Алекса во время его деловых встреч, у нее не было чувства, что она вторгается куда не следует. Напротив, при ее появлении мужчины вставали и приветствовали ее, делая приятный перерыв в работе. Двери в офис Алекса никогда не были для нее закрыты. В Афинах все происходило по-другому. Раза два, когда ей случалось зайти к нему в кабинет, она заставала Алекса и его приятелей за столом, на котором стояли чашки с приторно-сладким кофе. Они сидели, непрерывно перебирая янтарные четки. Даже Алекс передвигал их взад-вперед, точно оживший метроном! Едва она вошла, как разговор прекратился. Никто не встал. Ей будто без слов сказали, что бизнес не женское дело. В Греции ее роль сводилась к тому, чтобы хорошо выглядеть и быть под рукой, если понадобится, а в общем служить забавой, не больше! Не к этому она стремилась. Здесь она чувствовала себя вне жизни Алекса, каким-то сторонним наблюдателем! Энн начала думать, что, если они останутся в Греции, она потеряет Алекса. До сих пор она полностью не понимала, что значит быть греком, а особенно гречанкой…
Ожившие в это время моторы яхты вернули Энн к действительности. Она раздвинула дверь на палубу и увидела, что Пирей с его поблекшими на солнце розовыми, белыми и желтыми домиками, спускающимися по холмам к порту, постепенно скрывается за правым бортом. Она долго смотрела, как окруженный облаком пыли город мало-помалу исчезает из виду, и вот уже, по мере того как яхта весело углублялась в лазурное море, от него осталась только неровная линия берега. Страна парадоксов, думала Энн: грязь и пыль здесь сменяются прозрачной, хрустальной чистотой; страна шума и криков – и вместе с тем безмятежного покоя. Ничего удивительного, что и Алекс такой – он похож на свою необычайную страну.
Вошла Елена. В руке она держала вешалку с прикрытым простыней платьем.
– Что это у вас?
Горничная осторожно сняла простыню и расправила перед Энн шелковое платье цвета топленых сливок, весь лиф которого был расшит мелким жемчугом, а юбка походила на кринолин.
– Очень красиво, но это не мое платье, Елена.
– Ваше, мадам! Мистер Георгопулос заказал его у Девины, модельерши, которая сшила вам синее бальное платье.
– Оно в самом деле восхитительно, но… Елена, я не думаю, что оно мне подойдет. А вы как считаете? Оно похоже на наряд из «Унесенных ветром»! – с беспокойством сказала Энн.
– Не сомневаюсь, что вы будете очень хороши в нем, мадам. Во всяком случае, мистер Георгопулос выбрал его, а вы ведь не захотите оскорбить его чувства?
– Нет, Елена, конечно, нет, но выглядеть старой овцой, нарядившейся ягненком, мне тоже не хотелось бы!
Она пощупала легкий шелк, а Елена принесла широкополую шляпу из того же материала с длинными разлетающимися лентами, атласные лодочки, усыпанные мелким жемчугом, и небольшую нарядную сумочку в тон туалета.
Энн со страхом рассматривала разложенные на постели вещи. Они прекрасно выглядели бы на высокой молодой девушке, когда она, краснея, подойдет к жениху. Но не на женщине сорока с лишним лет и к тому же небольшого роста! О чем только думала Девина, позволив Алексу заказать нечто столь неподходящее для нее? Как дизайнер, Девина должна была бы убедить его остановить свой выбор на совсем другой модели. «Но справедливости ради, – подумала Энн со вздохом, – есть ли на земле человек, способный отговорить Алекса от принятого решения?»
Но дело, собственно говоря, не в том, что это платье ей не подходит, продолжала размышлять Энн, все гораздо серьезнее. Если ему захотелось увидеть ее в таком наряде, не означает ли это, что он мечтает о юной невесте? Не старается ли он сделать из Энн совсем другую женщину, потому что подсознательно стремится к более молодой? Может, это платье напомнило ему его первую жену? А что, если в день их свадьбы она была одета подобным образом? Боже милостивый не пытается ли он заставить ее походить на Наду?! Если бы ей хоть знать, как она выглядела! Поскольку она была гречанкой, у нее, вероятно, были темные волосы. Хотя, с другой стороны, среди греков встречаются и блондины с серыми, как у Алекса, глазами. «Есть ли во мне хоть что-нибудь напоминающее Наду? Не потому ли он заговорил со мной в галерее Тэйт?» Можно ли из всего этого заключить, что он хотел бы воссоздать прошлое?
Энн снова почувствовала ревность к покойной. Еще совсем недавно ей казалось, что она стала меньше думать о Наде. А теперь… Нада опять завладела ее сознанием, опять начинает играть заметную роль в ее жизни.
Просто нелепо, ведь она даже не знает, как Нада выглядела. Вечером она позвонит Ариадне и спросит у нее прямо, не похожа ли она на бывшую жену Алекса. Если это так, если между ними существует хоть тень сходства, свадьбу придется отменить. Разве можно строить будущее на такой основе? Этот брак будет обречен еще до своего заключения. Энн не собирается играть чужую роль.
Она принялась расчесывать волосы с таким ожесточением, что больно оцарапала себе кожу на голове. Если у нее есть хоть капля смелости, она не наденет это платье. Можно солгать, сказать, например, что оно ей велико. Энн сердито рванула щеткой по волосам. Впрочем, лгать вовсе ни к чему. Разве нельзя сказать правду, объяснить, что платье ей не нравится, что оно ей не к лицу? Она положила щетку на туалетный столик и внимательно посмотрела в зеркало. Как же она запуталась! Скорее всего она преспокойно наденет это платье. Хотя бы из любви к Алексу! Но в глубине души она знала, что главная причина в другом: как и все, она его боялась.
В дверь постучал стюард и сказал, что в салон поданы напитки. Энн думала, что на яхте она одна, но в салоне ее встретили Ариадна и целый сонм тетушек и кузин. За исключением команды, мужчин на борту не было.
Как только она вошла, женщины возбужденно окружили ее, суетясь, как куры вокруг единственного цыпленка. Они шутили, произносили целые монологи, обращенные к ней, напевали какие-то куплеты. И все это по-гречески, причем так, будто свои реплики они выучили заранее. За столом они сами выбирали для нее кушанья. Энн казалось, что она участвует в каком-то древнем, непонятном для нее ритуале.
Она добродушно позволила женщинам играть с собой. Вскоре загадочные обряды закончились и едой занялись всерьез. Вот тогда Энн и начала испытывать опасения.
Позже она не могла вспомнить, кто из женщин первый заговорил о девственности. Кажется, Ариадна, но эту тему дружно подхватили все присутствующие. Они оживленно рассказывали о дальних деревнях, где гости до сих пор собираются под окнами спальни новобрачных, ожидая появления простыни с кровавыми пятнами. В таких случаях, говорили они, затронута честь родни с обеих сторон. Были приведены многочисленные примеры кровной вражды, возникавшей, когда невеста оказывалась не девственницей. Случалось, уверяли дамы, что девушек, преждевременно утративших священный атрибут невинности, даже убивали. Энн никак не могла взять в толк, зачем об этих страшных происшествиях сообщают ей, вдове и матери взрослых детей.
Потом, развеселившись, женщины стали потчевать ее историями о хитроумных невестах, обманывающих незадачливых женихов. Оказывается, есть врачи, которые специализируются на восстановлении потерянной невинности. Упомянули и о трагической участи невест, чья единственная вина состояла в том, что они были родом из другой деревни и оказывались чужими в семье будущего мужа, – их убивали. Такие браки, как известно, обречены, они всегда кончаются несчастьем. Такое, правда, случается только в сельской местности, не забывали повторять тетки и кузины. Энн поразило, что мужчины в их рассказах неизменно выступали противниками женского пола. Мужчины не способны на верность, твердили дамы, они не изменяют разве только собственной матери. Говорили о страшной власти матриархата, которая, как думала Энн, совершенно нехарактерна для отношений между ней и ее детьми. Она начала понимать, что борьба за равноправие женщин велась в этих краях в течение многих столетий и отнюдь не походила на движение за женские права на Западе. Энн удивляло, что никто ни слова не сказал о любви, точно после брака ее уже не существовало.
Были затронуты и другие вопросы, но разговор неизменно возвращался к теме девственности, казалось, притягивавшей к себе этих женщин сильнее, чем любого мужчину. И все это время они улыбались Энн, были с ней любезны и ласковы. Ее недоумение все усиливалось.
Она вспомнила о красивом платье, висевшем у нее в каюте, подумала об Алексе и, нервно вертя бокал, согласилась выпить еще немного вина, надеясь с его помощью заглушить свои страхи и сомнения, которые, как она еще совсем недавно полагала, ей удалось преодолеть.
– Скажите, похожа я на Наду? – неожиданно для себя спросила Энн.
Веселое щебетание сразу оборвалось. Лица дам явно выражали неодобрение, некоторые из них издали странный звук, будто втягивали в себя воздух, другие перекрестились, а одна кузина расплескала вино.
– Ну так как, похожа я на нее или нет? – повторила Энн, глядя в упор на родственниц Алекса.
Те дружно повернулись к Ариадне.
– Не следовало тебе сегодня упоминать имя Нады, – проговорила та. Лицо ее застыло.
– Это не к добру! – воскликнула пожилая тетушка, ломая руки. – Так недолго и беду накликать!
– Я не суеверна и хочу знать, похожа ли я на Наду, – настаивала Энн. – Ответит мне кто-нибудь?
– Нисколько не похожа, – бесстрастно произнесла Ариадна. – Кому налить еще бренди?
Заговорили о чем-то другом. Энн чувствовала, что с нее довольно. Извинившись, она ушла к себе.
В ту ночь она мало спала. Освещенное луной платье неясно вырисовывалось в полумраке. Энн поймала себя на мысли, что брак достаточно сложен сам по себе, без дополнительных трудностей, создаваемых различием рас и культур. В чем же тайна поведения этих женщин? Может, они пытались под видом шуток и пустой болтовни дать ей понять, что ее брак с Алексом является для них разочарованием, что ей следовало быть гречанкой и к тому же невинной девушкой? Хотели ли они предостеречь ее своими рассказами о злоключениях недостойных невест? Все благоразумные советы Фей были забыты – они вылетели в иллюминатор и утонули в Эгейском море.
«У меня нет сил, – повторяла про себя Энн, – чтобы пройти через это испытание».
Потом она вспомнила об Алексе, о его ласках, о том, как ее тело отзывалось на малейшее его прикосновение, как даже в присутствии других она слабела, стоило ему лишь взглянуть на нее. Она подумала о чувстве защищенности, которое всегда испытывала при нем, о его заботливости, доброте и щедрости. Неужели она может серьезно думать, что способна жить без него? Энн поворачивалась с боку на бок, но никак не могла найти удобного положения. Есть ли испытание, через которое она не может пройти? Ведь это просто бред! Рассуждать теперь слишком поздно – ведь они уже женаты. По английским законам они муж и жена. Предстоящая свадьба не больше чем очередной ритуал, очередной спектакль. Они уже соединены перед Богом и людьми!
