Текст книги "Любовь — прекрасная незнакомка"

Автор книги: Анита Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

– Ты должен мне поверить, Питер! До прошлой недели я ни о чем не подозревала!

– Не нужно прикидываться, мама! Он добавил, что любовницы у него уже давно, а ты прощаешь ему неверность и любишь расспрашивать о гнусных деталях. Говорят, такое часто бывает, когда брак выдыхается!

Энн тяжело опустилась на софу. Руки ее дрожали.

– И ты поверил этому, Питер?

– Когда узнаешь, что твой собственный отец спит с твоей женой, ты уже ничему не удивляешься! Если бы мне сказали, что вы проводили время в постели втроем, я и этому поверил бы! Я хочу сказать, что варианты сексуальной взаимозаменяемости в нашей милой семейке очень разнообразны! – Питер невесело рассмеялся.

Энн встала, быстро прошла через комнату и с размаху ударила его по лицу.

– Как ты смеешь, Питер! Как ты смеешь говорить обо мне такие мерзости!

Питер медленно потер щеку.

– Нет ничего невозможного! – пожал он плечами.

– Ради всего святого, ведь я твоя мать! – Энн изумленно покачала головой.

– А как ты вела себя с Адамом! Иногда по целым неделям не видела его, а потом начинала вдруг носиться с ним и распускать слюни. Когда мы были маленькими, ты к нам так не относилась. Это и навело меня на мысль, что отец говорил правду.

– Адам – мой внук, поэтому мое отношение к нему совсем особое. Я и чувствую, и держу себя с ним по-другому. Я понимала, что не смогу видеть его каждый день, не рассчитывала на это. Бабушки привыкают к такому положению вещей. Этим объясняется и то, что я его баловала и «распускала слюни», как ты выразился. Я продолжаю испытывать к нему такие чувства. Ты можешь говорить обо мне какие угодно нелепости, но я его люблю и знаю, что он мой внук!

– Не можешь посмотреть правде в глаза, а, мама? – насмешливо спросил Питер.

– Питер, мы должны быть друзьями сейчас еще больше, чем раньше. Нужно вылечить нашу семью!

– Не думаю, что мы можем быть друзьями! Я чувствую, что не знаю, не понимаю тебя! Первое потрясение я испытал, узнав о позорном поведении отца, вторым была его смерть, а вскоре после этого ты сошлась с этим чертовым греком. В твоем поступке я увидел подтверждение того, что говорил отец. Так называемое вторичное доказательство – нечто вроде этого!

Энн посмотрела на сына, услышала, как презрительно звучит его голос, – и спокойствие покинуло ее.

– Питер, нам нужно подробно поговорить обо всем, выяснить это недоразумение!

– Нечего выяснять, мама. Я люблю Адама, так что никакой проблемы нет. Я знаю, что Эмма – моя дочь, а Салли я давно простил. Но своим родителям я простить не могу!

– А ты, Салли, разве мне не веришь? Ты же знаешь, что я ни о чем понятия не имела. Ты лучше чем кто бы то ни было должна была знать, что Бен меня обманывал. Вспомни, как я старалась быть тебе другом. Теперь я понимаю по крайней мере, почему ты отталкивала мои попытки сблизиться! – У нее вырвался сдавленный смех.

Салли долго не поднимала глаз.

– Я знаю только, что Бен уже давно был глубоко несчастлив с вами. Он говорил, что у вас ни о чем нет собственного мнения. При его чувственности жизнь с вами была для него очень тяжела… По его словам, между вами уже много лет не было близких отношений, – добавила она, как бы защищаясь. – Да, он говорил мне, что все вам рассказывает и что вы довольны, когда у него с кем-нибудь роман, потому что тогда он оставляет вас в покое. Должна признаться, что я презирала вас за это.

– Милостивый Боже, не верю собственным ушам! Я… – Энн пронзительно рассмеялась. – Я нормальная женщина и любила его как могла – может быть, особого опыта у меня не было, но… фригидной я не была. Это ложь! Бен сам ко мне охладел, а не наоборот!

Питер фыркнул и допил виски.

– Ты простил Салли ее вину, а мне, хотя я ничего плохого не сделала, не хочешь простить?

– Салли была невинной овечкой, а отец – распутным негодяем! У нее не было ни малейшего шанса устоять перед ним!

– Значит, ты продолжаешь верить всем гнусностям, которые отец наговорил тебе обо мне?

Питер пожал плечами с видом человека, уставшего от пустой болтовни. Энн посмотрела на сына долгим взглядом. В комнате повисло тягостное молчание.

– В действительности это ты болен, Питер, – медленно, отчетливо произнесла она наконец. – Я уже и раньше обходилась без тебя – если ты этого хочешь, то с легкостью обойдусь и впредь. Но мне стыдно за тебя, по-настоящему стыдно, потому что ты поверил этим подлым россказням! – Она гневно повысила голос: – Я надеялась, что из этой грязи мы выйдем примирившимися, что зло обернется добром, но вижу, ты слишком меня ненавидишь!

– Да, мама, я ненавижу тебя! Ненавижу за то, что ты оказалась не той, за кого я тебя принимал. В довершение всего ты связалась с еще одним омерзительным подонком! Видно, ты предпочитаешь именно таких!

– Алекс не подонок, а хороший человек! Как ты смеешь так отзываться о нем, когда даже не знаешь его?

– О да, поистине хороший человек! А как тебе нравится спать с убийцей, мама? Это придает вашим объятиям дополнительную пикантность?

– Что еще за чушь ты городишь, Питер?! Перестань говорить глупости!

– Ты наверняка станешь уверять, что и об этом ничего не знаешь?

– О чем ты, ради всего святого?

– О том, что он убил свою первую жену!

Как и неделю назад, Энн показалось, что перед ней длинный глубокий туннель, а голос сына, казалось, отражался от его стен, буравя ей голову словами, которых она не могла и не хотела слышать. Она медленно взяла с дивана свою сумку.

– Вижу, – проговорила она, – что мой приход оказался напрасным. Если ты собираешься продолжать мне мстить неизвестно за что… – Она привстала.

И вдруг по ее телу прокатилась волна мучительной боли, и она покачнулась. За первой волной последовала вторая, еще более сильная. Энн показалось, что ее ударили в живот, еще и еще! Она обхватила его руками и всем телом подалась к сыну, умоляюще простирая к нему руки.

– Ребенок! – вскрикнула она и была наконец избавлена от своих мучителей, погрузившись в черную непроглядную бездну.

Глава 6

Когда Энн пришла в себя, она уже знала, что означали эти боли. Ребенка у нее не будет.

Она лежала с закрытыми глазами, будто это могло отдалить момент ее возвращения к действительности.

Энн знала, что в комнате она не одна. Еще не видя, она ощущала присутствие Алекса и боялась его гнева и разочарования. Она понимала, что целиком виновата в случившемся. Из-под ее сомкнутых век выкатилась слеза и медленно поползла по щеке. Она почувствовала его губы на своих губах.

– Не плачь, любимая, не терзай себя. Я люблю тебя!

Она медленно открыла глаза, и ее измученный взгляд остановился на склонившемся над ней муже.

– Алекс, дорогой, прости меня! – прошептала она.

– Мне нечего тебе прощать, любовь моя. Так решили боги. Значит, не суждено было! – мягко сказал он.

Энн почувствовала легкий укол в руку. С облегчением, почти с радостью она позволила снотворному унести себя из действительности, к которой не была готова. Уже погружаясь в сон, она сознавала, что не потеряла любовь Алекса.

Ночью она опять проснулась и долго плакала в темноте о своем погибшем ребенке, о разбившейся мечте. Она попыталась справиться с охватившей ее душу тоской и постепенно успокоилась на мысли, что в жизни для нее нет ничего более важного, чем ее любовь к Алексу и их отношения.

В течение двух дней Алекс не упоминал о происшедшем, но на третий спросил:

– Почему ты поехала сюда?

– Мне необходимо было все узнать о Бене. Я надеялась – теперь я понимаю, как глупо это было, – что недоразумение рассеется и мы с Питером снова будем друзьями.

– Я мог бы сказать тебе заранее, что у твоего сына слишком черствое сердце и он не способен прощать.

– Я все еще люблю его, Алекс, и ничего не могу с собой поделать!

– Никто и не ждет, что ты перестанешь любить его. Но я – другое дело, я желаю его смерти! В ту страшную ночь я был способен убить его собственными руками! – Он поднял свои большие руки, сжав пальцами воображаемую шею.

Боль пронзила низ живота Энн. Она вздрогнула.

– Тебе больно?

– Нет, – солгала она. – Меня испугали твои слова об убийстве.

– Прости, дорогая, я не хотел испугать тебя! – Он взял ее руки в свои и нежно поцеловал.

Энн смотрела на его длинные тонкие пальцы и спрашивала себя, неужели они могут отнять у кого-нибудь жизнь. Она должна знать, даже если это знание разрушит их любовь. Неведение не менее опасно.

– Ты убил свою жену?

Он резко поднял голову и вопросительно посмотрел на нее. Его серые глаза были полны сочувствия, но – она это знала – они могли в мгновение ока застыть, как две льдинки.

– Какой странный вопрос, любовь моя!

– Я должна знать, Алекс!

– А кто внушил тебе эту мысль? – спокойно спросил он. Слишком спокойно, подумала Энн.

– Питер, – коротко ответила она.

– Понимаю.

Он встал, подошел к окну и очень долго, как ей показалось, смотрел вниз, на крыши Эдинбурга. Энн почувствовала дурноту. Чем дольше он стоял задумавшись, тем больше она убеждалась, что услышит ответ, который ее разум не сможет принять.

– Не знаю, убил я ее или нет, – заговорил он наконец, снова садясь на ее постель. – Обещай, что, после того как я все тебе расскажу, ты не возненавидишь меня!

– Как я могу обещать, не зная, что ты собираешься рассказать?

Алекс пожал плечами.

– Невыполнимое требование, верно? Но я надеялся, что ничто не может поколебать твою любовь ко мне, какие бы злодеяния я ни совершил, точно так же, как твою любовь к сыну. Значит, я должен рассказать все как было, рискуя потерять твою любовь… Как видишь, у меня достаточно причин ненавидеть твоего сына!

Энн напряженно ждала начала его рассказа.

– Вначале я любил Наду. Любил всем сердцем, больше, чем самого себя. Ревновал ее. Но… она никогда по-настоящему не любила меня. Была мне неверна.

Энн тихо ахнула.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – ты вспомнила, как я предостерегал тебя… Но я не убивал ее, хотя многие до сих пор говорят, что это так. Сам же я этого действительно не знаю… Не скрою, я хотел, чтобы она умерла, но то, что случилось, весь этот ужас до сих пор окутан каким-то черным туманом. Я солгал бы тебе, если бы стал категорически утверждать, что не убивал ее. – Он остановился, подыскивая наиболее точные слова.

– Алекс, прошу тебя, перестань говорить загадками! Я хочу знать правду!

– Я думал, что Нада счастлива со мной. Я давал ей все, что только может пожелать женщина. Но мои иллюзии длились недолго. Года через два стало очевидно, что она изменяет мне. Я не мог этому поверить. Сестра предостерегала меня, друзья тоже. Но моя гордость не позволяла мне прислушаться к их словам. Со временем у меня не осталось сомнений. Ее равнодушие постепенно убило мою любовь к ней. Должно быть, мы не расставались только из-за моей глупой гордости. Я не мог примириться с тем, что все узнают о моем несчастливом браке. От него осталась одна видимость, и я был невыразимо несчастен.

Энн, смотревшая на него в упор, увидела холодный блеск в его глазах и вздрогнула.

– Я был в очередной деловой поездке – в те дни я очень много разъезжал – и, неожиданно вернувшись, застал ее в постели с моим шофером. Можешь себе представить этот позор? Как ему удалось бежать, никогда не пойму! Он оказался более быстроногим, чем я, и через несколько секунд его и дух простыл! – Алекс засмеялся давнему воспоминанию. – Он мчался по пыльной улице, придерживая сваливающиеся штаны. Заметь, этот подонок с того дня и до сих пор так и не нашел работы – это для него было ненамного лучше смерти. Итак, я остался наедине со своей неверной красавицей. Мы бегали по всей вилле из комнаты в комнату и поносили друг друга, изливали в криках нашу взаимную ненависть. Видимо, я не оправдал ее ожиданий, не удовлетворял ее как мужчина, надоел ей. Я ударил ее. Ударил несколько раз. Это был первый и единственный случай в моей жизни, когда я позволил себе поднять руку на женщину! Случилось это после того, как она соизволила сообщить мне, что беременна, но не знает, от кого, и выкрикнула множество имен предполагаемых отцов, среди которых, кроме шофера, фигурировали и некоторые мои друзья. Мы стояли в это время на лестничной площадке. Она обернулась, в ее глазах светилось злорадство, и расхохоталась мне в лицо. А потом – скатилась с лестницы и разбила голову о большую каменную вазу, стоявшую в холле. Когда ее увозили в больницу, она была жива и умерла только через сутки.

Его серые глаза стали совсем черными от мрачных воспоминаний. Он сжал руку Энн.

– Я до сегодняшнего дня не знаю, дорогая, толкнул я ее или она упала случайно. На следствии Янни заявил, что он вошел в холл, когда моя жена начала спускаться по лестнице, видел, как она споткнулась и упала. Я не знаю правды – в моей памяти до сих пор какой-то темный провал. Судья поверил ему, и я был свободен. Мои враги продолжают утверждать, что я столкнул ее, а я сам в глубине души не уверен, что не убил бы ее со временем, если бы этот кошмар продолжался. – Он замолчал, опустив глаза, точно боялся взглянуть на Энн.

Она схватила его за руку, ясно понимая одно: под конец он возненавидел Наду. Все эти годы он не оплакивал ее, а если отказывался говорить о ней, то только из боязни, что Энн может узнать правду. Она почувствовала огромное облегчение.

– Дорогой мой, бедный…

– Ты веришь мне?

– Конечно, верю, любовь моя!

– Слава Богу! – Он сжал голову руками. – Я так боялся увидеть страх в твоих глазах, боялся, что ты станешь презирать меня! Наша любовь так прекрасна, Анна, что я не могу представить себе жизни без тебя!

– Алекс, дорогой, я все знаю и понимаю…

На следующий день Энн сообщили о приходе сына. Она отказалась его видеть. Питер вызывал у нее страшную горечь, но не из-за потери ребенка – она понимала, что это могло случиться и без его участия, – а потому, что он был способен так дурно думать о ней. Она знала, что никогда не сможет простить этого Питеру, и уже не была уверена, что продолжает любить его, как она сказала Алексу. Впрочем, независимо от своего отношения к сыну Энн достигла того рубежа, когда должна была окончательно решить, как жить дальше. Она не могла рассчитывать, что Алекс согласится встречаться с Питером после того, что произошло, и стояла теперь перед выбором между сыном и мужем. Она выбрала Алекса.

Выйдя из больницы и благополучно вернувшись в их загородный дом, Энн попыталась склеить уцелевшие обломки своей жизни.

За время ее отсутствия Алекс распорядился вынести из детских в обоих домах все, что могло напомнить о ребенке, заново их отделать и обставить как спальни для гостей. Все игрушки и другие вещи были собраны и отправлены в детские больницы. Ее жизнь снова вернулась к тому моменту, когда она забеременела, а периода беременности как будто и не бывало.

Они никогда не упоминали о ребенке, которого так ждали, но Энн продолжала молча горевать о несбывшихся надеждах. Ее одолевала какая-то усталость, которой она никогда раньше не испытывала.

Перенесенные страдания имели и еще одно последствие: секс перестал доставлять ей радость. Засыпая, она часто плакала, вспоминая, как чудесно все было прежде.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

Глава 1

Происшедшее изменило Энн. Ее одолевала тоска – она чувствовала, что устала от людей, от Алекса, от самой жизни. Во многом это напоминало ее состояние после смерти Бена – ей все время хотелось остаться одной, зализывать раны, анализировать свои переживания. Она страшилась наступления ночи: не испытывая прежнего наслаждения от близости, она казалась себе почти жертвой надругательства.

Теперь многие часы Энн проводила в одиночестве. То она запиралась у себя в комнате, то подолгу блуждала по окрестностям, слепая к красоте природы. Она попыталась снова начать рисовать, но от ее былого увлечения не осталось и следа.

Может быть, ее нынешнее подавленное состояние было совершенно естественным после потери долгожданного ребенка? Нельзя было исключить и того, что ее продолжало терзать предательство сына. Или же – эта причина ее депрессии была особенно зловещей – глубоко в подсознании она верила, что Алекс убил свою первую жену, и страх отдалял ее от него, особенно когда в постели она находилась целиком в его власти?

Энн не понимала реакции Алекса на ее поведение. Ее не удивило бы, если бы он был раздражен, сердит, – это было бы естественно, и она с легкостью простила бы его. Но он был нежен и мягок, а когда ласкал ее, то, казалось, упрекал себя за то, что ко всем ее неприятностям добавляет еще и это. Видя его отношение, она окончательно запуталась и думала даже, что ей было бы легче, если бы он сердился: тогда у нее было бы хоть какое-то оправдание, теперь же она постоянно испытывала чувство вины.

Наконец Алекс предложил ей поехать в Грецию без него, и она с радостью согласилась. Ей необходимо было хоть короткое время пожить вдали от него, чтобы разобраться в своих чувствах. Он предложил еще, чтобы Фей и Найджел сопровождали ее. Для Энн сейчас ничего не могло быть лучше – ее полностью устраивала возможность ежедневно общаться с дочерью и подробно обсуждать с ней поведение Питера. До сих пор она все откладывала этот разговор, опасаясь, что Фей разделяет мнение Питера о ней. Это было необходимо выяснить.

Прощаясь, Энн с легким сердцем поцеловала Алекса.

– Вернись ко мне, Анна, когда окончательно избавишься от своих проблем, – серьезно сказал он, беря ее руки в свои.

– Я уеду на пару недель, не больше!

– Нет, любовь моя, я хочу, чтобы ты пожила там, пока совсем не успокоишься.

– А ты приедешь ко мне?

– Нет, дорогая. Тебе понадобится время, чтобы прийти в себя, чтобы я тебе опять стал нужен.

– Но послушай, Алекс… – начала Энн, чувствуя, как страх сжимает ее сердце. Она не ожидала такого поворота событий.

– Никаких «но», дорогая. Сейчас жизнь со мной для тебя невыносима. Скажу честно, мне тоже нелегко. На пару недель я должен поехать в Америку. Надеюсь, что к моему возвращению ты сумеешь все решить.

– Что решить, Алекс?

– Любишь ли ты меня по-прежнему.

– Я люблю тебя, Алекс!

– И я люблю тебя, Анна, но ты нужна мне вся, без остатка, а не только какая-то часть тебя. Я хочу, чтобы вернулось то волшебство, каким наша жизнь была раньше. А жалкая подделка мне ни к чему!

Сидя в вертолете, Энн смотрела, как приближается Ксерос. Но на этот раз при виде очаровательного островка в ярко-синем море ее настроение не улучшилось.

В течение всего перелета она неотрывно думала об Алексе. Только сейчас она поняла, что, поглощенная своими переживаниями, не отдавала себе полностью отчета в его чувствах. Благодаря его нежным заботам она эгоистично ощущала себя в безопасности. Но ей следовало понимать, что такой человек, как Алекс, не признает ничего второсортного. Если она хочет сохранить их брак, то должна будет использовать время вдали от него, чтобы разобраться в смятении, охватившем ее душу.

Входя в дом, Энн немного расстроилась при виде Ариадны, спешившей навстречу. Она совершенно забыла, что сестра Алекса ежегодно проводит август на Ксеросе, убегая от афинской жары. В этот период своей жизни, подумала Энн, через силу улыбаясь, она меньше всего нуждается в присутствии золовки.

Они обнялись. Энн поцеловала воздух у щеки Ариадны и хотела было отодвинуться, но та продолжала держать ее в своих объятиях, покрывая лицо Энн быстрыми легкими поцелуями, как птичка, клюющая зернышки. Это было совсем не похоже на прежний сдержанный, немного подозрительный прием, который ей оказывала Ариадна.

Наконец она выпустила Энн, но, все еще крепко держа ее за руку, ввела всех в гостиную, уговорила сесть и стала гостеприимно поить и кормить.

В последующие дни Ариадна продолжала суетиться вокруг Энн и заботилась о ней с неподдельной нежностью. Ее переполняло сочувствие, точно они вдвоем противостояли всему миру. Энн поняла, что перенесенные страдания открыли ей наконец доступ в таинственный внутренний мир греческих женщин. Впервые с начала их знакомства Ариадна заговорила о себе, о своем муже, которого потеряла всего после шести месяцев замужества.

– Я по-прежнему люблю моего Савваса, – повторяла она, – и горжусь своим вдовьим платьем.

– Так вот почему ты всегда в черном!

– Конечно! У нас так принято! Я посвятила всю свою жизнь оплакиванию мужа. Для меня никогда не будет другого!

– Ничего удивительного, что ты не одобрила наш брак с Алексом, – ведь я такая же вдова, как и ты.

– Нет, я не поставила тебе этого в вину. У вас другая культура, другие верования. Это мне понятно. А я – как я могу выйти замуж за другого, зная, что встречусь в раю с Саввасом?

– Дорогая Ариадна, как бы мне хотелось все понимать с такой же ясностью! До меня все доходит в каком-то запутанном виде.

– А для меня это просто – я получила от жизни горькие уроки. Боги не были ко мне милостивы, вот я и поумнела. Ты же долгое время была счастлива, а потом боги стали посылать тебе одно испытание за другим. Тебе пришлось перенести слишком много потрясений за очень короткий срок!

– Может быть, ты права – у меня была счастливая жизнь. Труднее всего примириться с тем, что двадцать пять лет этой жизни были только иллюзией счастья.

– Почему? Ты была тогда счастлива – то, что случилось потом, не может ничего изменить, – значит, это была не иллюзия. Теперь у тебя есть Алекс. Ваша любовь и счастье – единственное, что имеет значение. Что касается твоих детей, то они должны жить собственной жизнью.

– Ты знаешь о моем сыне?

– Алекс рассказал мне. Он говорит со мной обо всем, – произнесла Ариадна с сестринской гордостью.

Это было неприятно, что Алекс обсуждает ее личные проблемы с другими.

– Лучше бы не рассказывал! Это слишком личное, – чопорно сказала она.

– Но мы ведь одна семья, Анна! Твои дела – это мои дела, – просто объяснила Ариадна и добродушно улыбнулась. – Я не верю, будто твой сын отказался от тебя из-за того, что его отец наговорил ему каких-то гадостей. Ни один сын не может придавать значения таким россказням. Нет, его терзает ревность, оттого что ты встретилась с Алексом. Когда твой муж умер, он, вероятно, надеялся, что ты будешь жить вместе с ним и его семьей.

– О, вряд ли, Ариадна. Ты думаешь, он ревнует? Это было бы слишком глупо.

– А по-твоему нет? Запомни мои слова, я лучше в этом разбираюсь. Недаром Эдип был греком. Поверь, все это нам знакомо! – Она с многозначительным видом подняла указательный палец со сверкающим перстнем.

– Против этого трудно возразить, – засмеялась Энн. Тем не менее эта теория ее заинтересовала. – Я вижу, что теперь ты ко мне хорошо относишься, а ведь вначале я тебе не понравилась, верно? – прямо спросила она.

– Я боялась за Алекса, боялась, что он сделает новую ошибку после женитьбы на той шлюхе!

– Расскажи мне про нее.

– Говорю тебе, это была шлюха. Женитьба на Наде была, я думаю, единственной глупостью, которую совершил мой брат. Она была обыкновенной вульгарной женщиной, совершенно для него неподходящей. Но она одурманила его. Конечно, Нада была красива, а мужчины глупеют, повстречавшись с красотой. Она только брала и брала, ее требования росли с каждым днем. Я предостерегала его, рассказывала ему о ее любовниках – у меня были доказательства, – но он ничего не хотел слушать. Алекс так рассердился на меня, что два года мы не разговаривали. О, как я страдала! Но в конце концов я оказалась права, – закончила Ариадна с удовлетворенным видом.

– Скажи, он…

– Убил ее? Нет, к сожалению! Он должен был это сделать гораздо раньше. Не слушай сплетен, Анна! Мой брат невиновен. Янни был при этом…

– Но сам он говорит, что не помнит!

– Вероятно, не хочет помнить, но Янни видел, как все было. Нет никакого сомнения в том, что она сама споткнулась и разбилась насмерть. И поделом! – Ариадна рассмеялась, но тут же быстро перекрестилась.

Энн надеялась, что Фей поможет ей разобраться в своих чувствах, но помощь неожиданно пришла от Ариадны с ее трезвым подходом к жизненным вопросам.

Разговор с Фей она пока откладывала. Наблюдая за дочерью в течение многих недель, она видела, как усиливается ее чувство к Найджелу. Куда девалась игра, поддразнивания, бесцеремонность? Фей явно была влюблена, и Энн не хотела нарушать ее счастливое состояние. Когда по ночам она лежала без сна, через внутренний дворик до нее доносились отголоски их нежностей. Это усиливало ее тоску по той радости, которую раньше ей доставляла любовь. Наконец она решилась поговорить с дочерью – больше откладывать было невозможно.

Они сидели вдвоем у бассейна. Энн собиралась с духом, чтобы начать. «Странно, – подумала она, – что такой важный для меня разговор опять происходит у бассейна!»

– Фей, – сказала она, – я хочу поговорить с тобой о своих отношениях с Питером…

– Не нужно ничего со мной обсуждать, мамочка!

– Это необходимо, Фей! Я должна знать, что ты об этом думаешь.

Фей приподнялась на локте и долго смотрела на мать довольно сурово.

– Ну хорошо. Я думаю, мамочка, что ты была глупой и самоуверенной, что отец вел себя как неслыханный подлец, а мой брат – настоящее дерьмо! Я высказала ему все это, попыталась объяснить, что у него нет никаких оснований обвинять тебя в чем-либо. Мы окончательно рассорились. Сомневаюсь, что когда-нибудь помирюсь с ним.

Она снова растянулась в шезлонге и закрыла глаза, продолжая принимать солнечные ванны.

Энн с облегчением откинулась на изголовье.

– Благослови тебя Бог, Фей!

– Я думаю, однако, что ты и теперь не поумнела.

Энн приподнялась на локте и вопросительно взглянула на дочь, по-прежнему лежавшую с закрытыми глазами. Затаив дыхание, она ждала, чтобы Фей разъяснила свою мысль.

– С отцом, которого ты в своем ослеплении считала совершенством, у тебя были просто постыдные отношения. В том браке все тебя удовлетворяло, у тебя даже не возникало никаких вопросов. Теперь же, встретив замечательного человека, который тебя обожает и готов достать для тебя луну с неба, как ты себя ведешь? Тревожишься, сомневаешься в каждом его поступке, беспричинно не доверяешь ему и в конце концов разрушишь идеальный союз, о котором большинство людей может только мечтать. Ты не заслуживаешь такого мужа! Вот я и высказала свое мнение.

Энн посмотрела в морскую даль. Слова Фей потрясли ее, но это было одно из тех потрясений, что проясняют мысли. Она чувствовала, что совсем запуталась в своих противоречиях, а Фей указала ей выход из неразберихи, в которой она погрязла.

– Спасибо, Фей! – сказала она, целуя дочь. – Ты всегда была умницей!

Фей опять поднялась и посмотрела на мать:

– Так ты не сердишься на меня?

– За что? Мне нужна была правда. Теперь остается только разобраться в каше, которая царит у меня в голове и чувствах.

«Они обе мне помогли, – думала Энн, – и Фей, и Ариадна. Но решить свои проблемы могу только я сама».

Как-то ночью, когда сон упорно не приходил, Энн встала с постели. В тишине слышались только стрекот цикад и тихий рокот волн. Энн достала кисти и краски и принялась за работу.

Но эта живопись ничем не напоминала ее прежние миленькие акварели или холодные застывшие натюрморты… Густые неровные мазки ложились на холст. Видно было, что художник больше пользуется мастихином, чем кистью. Энн не заботилась ни о рисунке, ни о гармонии, не заботилась о перспективе и сочетании красок. Ей доставлял чувственное наслаждение сам процесс творчества, прикосновение кисти к холсту. Из хаотического смешения цветов и форм на больших полотнах возникали призрачные хороводы кружащихся фигур, которые носились в каком-то абстрактном мире, эфемерные, как струящаяся вода. Яростно, молча, Энн переносила на холст свои страдания после потери ребенка, гнев и боль, вызванные поведением сына, смятение, охватившее ее душу. Из муки рождалась радость, из боли – надежда.

Так она трудилась ночь за ночью, пока ее комната не заполнилась вызывающе яркими холстами, вопиющими о пережитом отчаянии.

Потом пришла ночь, когда ей больше не хотелось писать.

Она лежала в постели, благоухание жасмина наполняло комнату, она прислушивалась к стрекотанию цикад, и вдруг ее пронзила глубокая тоска по Алексу, по его присутствию, по общению с ним. В то же время она почувствовала острое физическое желание, которое так часто испытывала раньше, а потом боялась, что оно никогда не вернется. Ей хотелось, чтобы он был здесь, рядом, хотелось прикасаться к нему, ласкать его.

Удивленная, обрадованная, Энн не зажигала света. Она недоумевала, почему это чувство возникло так неожиданно, но твердо знала, что все ее страхи и сомнения позади.

На следующее утро она быстро уложила свои вещи, распорядилась, чтобы после ее отъезда уничтожили написанные ею в последнее время картины, вызвала вертолет и поцеловала на прощание удивленных домочадцев. Ей хватило двух недель, чтобы прийти в себя и принять единственно правильное решение. Теперь Энн не терпелось вернуться.

Машина скользила по подъездной аллее в «Кортниз», и Энн впервые пришло в голову, что нужно было, наверно, сперва позвонить и предупредить о своем приезде. Может быть, Алекс еще не вернулся из Америки.

Был ранний вечер. Алекс в это время обычно принимал ванну. Она побежала вверх по лестнице, перескакивая сразу через две ступеньки.

Остановилась она, только взявшись за ручку двери ванной, и подумала, как сильно она рискует. А вдруг он не стал ждать ее, и у него теперь другая женщина, и эта другая женщина сейчас здесь, в их комнате? Если это так, ей некого будет винить, кроме себя самой.

Чувствуя, как бьется ее сердце, она повернула ручку.

Алекс лежал с закрытыми глазами в ванне, рядом на полке стоял бокал с шампанским, звучала музыка моцартовского квинтета, заглушившая ее шаги. Энн постояла, глядя на загорелое упругое тело Алекса, потом наклонилась и, едва касаясь, поцеловала его в губы. Вздрогнув от неожиданности, он открыл глаза.

– Ах, моя Анна! Ты вернулась?

– Да, любовь моя. Не знаю, что со мной было, но это прошло. Я истосковалась по тебе! Прости меня!

– В таком случае тебе придется все это мне доказать!

– С удовольствием! – засмеялась она.

Алекс быстро выскочил из ванны и, не вытираясь, обнял ее. Энн была теперь почти такой же мокрой, как он. Подняв ее на руки, он отнес ее в спальню. Энн с радостью почувствовала, что к ней вернулась прежняя страстная любовь к нему.

– Милый, никогда больше не позволяй мне впадать в подобное состояние!

– Никогда, любовь моя. У нас все было так чудесно, а мы едва не потеряли наше счастье!

Она лежала в его объятиях. Над парком за окном уже спускались сумерки.

– Скажи, Алекс, за последние месяцы, за последние недели тебе случалось изменять мне?

Он поднялся, опершись на локоть.

– Ты говорила, что никогда не захочешь этого знать.

– Раньше не хотела, а теперь хочу!

– Ну что ж, – усмехнулся он. – Но ты должна обещать, что не расскажешь об этом ни одной живой душе.