Текст книги "Любовь — прекрасная незнакомка"

Автор книги: Анита Берг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Когда Энн осознала смысл его слов, ее сердце упало.

– Это был верх нелепости… Я, Алекс Георгопулос… Да, любовь моя, я пытался тебе изменить… но не смог. Можешь ты представить себе меня в этой роли?

– О Алекс! – В полном восторге она расхохоталась. – Нет, не верю. Ты правду говоришь?

– Поразительно, да? Придется теперь все время проверять, что я не потерял форму! – Смеясь, он снова обнял ее.

Глава 2

Через две недели Фей и Найджел тоже вернулись с острова. Они загорели до черноты, казались счастливыми и были так поглощены друг другом, что никого не замечали. Сразу после приезда они скрылись в комнате Фей. Их багаж остался в холле. Кроме чемоданов, там были три больших деревянных ящика.

– Что это такое? – с любопытством спросил Алекс, увидев ящики.

– Фей и. Найджел приехали сегодня утром – это их вещи. Ящики привезли позже. Не понимаю, почему они оставили все в таком беспорядке в холле… – сказала Энн, слегка раздраженная бесцеремонностью дочери.

– А что в них?

– Не имею представления. Я еще не видела ни Фей, ни Найджела.

– Они остановились у нас?

– Я знаю об этом ровно столько же, сколько и ты.

– Тебе не приходило в голову, что твоя дочь пользуется этим домом как гостиницей? – спросил Алекс. – Никогда не знаешь, пришла она или уходит.

– По-моему, это лишь доказывает, что она чувствует себя совершенно свободно. Здесь ее второй дом. А так как она работает у тебя, возможность оставаться здесь когда нужно очень упрощает дело, – ответила Энн, защищая дочь.

– Было бы разумнее переехать к нам насовсем.

– Она никогда этого не сделает!

– А они все еще вместе?

– И гораздо ближе, чем раньше, насколько я могу судить.

– Это хорошо. Им пора оформить свои отношения. А нам нужны внуки – тебе и мне! – Алекс мягко улыбнулся.

– Я была бы очень рада. Но еще неизвестно, что об этом думает Фей. Она говорила, что никогда не выйдет замуж.

– Потому что раньше она не знала любви. Но имей в виду: если Найджел не уберет эти ящики до обеда, то он здесь не останется и не сможет жениться на Фей.

В тот вечер они сидели втроем в гостиной и пили коктейли в ожидании ужина. Фей вела себя в высшей степени загадочно. Казалось, ее беспокоило, что Алекс запаздывает.

– Не суетись, Фей, прошу тебя, – сказала Энн. – Алекс сегодня собирался заключить важную сделку и предупредил, что дела могут его задержать. Выпей еще что-нибудь и перестань слоняться по комнате.

Но Фей не унималась.

Услыхав шаги Алекса в холле, она помчалась к нему навстречу. Вернулась она, держа его под руку. Они о чем-то спорили.

– Можно, я сначала приму душ? – говорил Алекс. – У меня был тяжелый день.

– Нет, прежде вы должны увидеть сюрприз, который я для вас приготовила. Пойдем, мамочка… – Не отпуская руки Алекса, она повела его в маленькую столовую. За ними следовали Энн и Найджел.

Там, прислоненные к стенам и мебели, были расставлены картины, написанные Энн на острове. Все они были в хороших рамах и, по мнению Энн, выглядели вполне профессионально.

– Взгляните, Алекс, как вы их находите? – спросила Фей, подмигивая матери за его спиной и прикладывая палец к губам.

Энн почувствовала, что краснеет от смущения. Она не собиралась показывать свои работы никому, даже Алексу. Это было слишком личное, не похожее на то, что она делала раньше. Именно поэтому она и распорядилась сжечь эти картины. Какое-то странное чувство заставило ее оберегать их от чужих взоров… Но сейчас ей захотелось услышать мнение других о своем творчестве, узнать, смогут ли он они понять чувства, которые она стремилась перенести на холст. Вновь увидев свои картины после месячного перерыва, она с удивлением подумала, что они совсем недурны. Ее интересовало непредвзятое мнение Алекса, и она ничего не стала объяснять.

Алекс молча переходил от картины к картине, внимательно рассматривал каждую, поворачивал к свету, глядел то с близкого расстояния, то отступал назад. Лицо его выражало глубокую сосредоточенность.

– Они удивительны! – воскликнул он наконец. – Какая в них таится мука! Смотреть на них почти невыносимо, особенно на эту. – Он взял в руки картину, написанную Энн в память о своем погибшем ребенке: странные, искаженные, нечеловеческие формы, кружащиеся на сине-зеленом фоне. На переднем плане зияло, как рана, большое карминное пятно.

– Кто этот художник, Фей? Где ты его отыскала? Может быть, он нуждается в помощи?

– А вы не допускаете мысли, что это женщина, Алекс? Да, я думаю, она нуждается в помощи. Дело в том, что ей недостает уверенности. Она велела сжечь эти картины. Я их спасла и отдала вставить в рамы, – гордо заявила Фей.

– Это было бы ужасно! Так это женщина? Ее полотна отличаются силой и смелостью, редко свойственными женщинам. С другой стороны, мне очень нравится манера письма, близкая к примитивизму. Как ее имя?

– Ее имя Энн Георгопулос! – торжественно объявила Фей, широко улыбаясь и указывая на красную от смущения мать.

– Анна? Моя Анна? Дорогая, я и представления не имел, что ты способна так писать…

– Я и сама этого не подозревала, Алекс. Это вышло как-то само собой. – Его восхищение страшно обрадовало Энн. – Но имей в виду, я не думаю, что мне удастся это повторить.

– Непременно удастся! Ты просто обязана к этому стремиться. Такой талант не зарывают в землю. Нужно немедленно организовать выставку!

– Нет, Алекс, нет! Я писала их для себя и не хотела, чтобы еще кто-нибудь их видел. В них слишком много личного, мучительного… – Энн пыталась объяснить: ее напугал энтузиазм Алекса.

– Всякое творчество связано с личными переживаниями, часто мучительными. Только при этом условии рождаются прекрасные произведения. Нет, дорогая, я настаиваю, ты должна продолжать работать. Я так горжусь тобой! – Он прижал ее к себе.

Энн посмотрела на три нетерпеливых лица, на свои картины.

– Хорошо, – неуверенно сказала она наконец. – Но я хочу связаться с агентом, чтобы он организовал выставку, а не ты, Алекс. В противном случае получится так, что их раскупят твои деловые партнеры, чтобы угодить тебе!

– Ну что ж, это разумно? Я уверен, что любой агент ухватится за твои картины.

– И никто, кроме нас, не должен видеть ту… в память о ребенке…

– Понимаю!

– Вот еще что: я не собираюсь выставляться под твоим именем, чтобы люди не говорили, что я его использую. Я подпишу картины, но по-другому… – И Энн задумалась в поисках подходящего имени.

– Надеюсь, не Грейндж?

– Нет, Алекс. Что ты думаешь насчет Энн Александер?

Так и решили. Энн предложила обратиться в галерею, находящуюся в ближайшем от «Кортниз» городке, но Алекс и слышать об этом не хотел. Это галерея для дилетантов, высокомерно заявил он. Энн пришла в ужас, когда он назвал знаменитый выставочный зал на Корк-стрит.

– Мои картины их не заинтересуют! – запротестовала она.

– Напротив, я убежден, что мистер Вестас будет в высшей степени заинтересован.

– Но ты не должен появляться там, Алекс. При тебе он никогда откровенно не выскажется, ты ведь один из его постоянных покупателей!

– Но…

– Это вопрос решенный. Или сделаем по-моему, или вовсе откажемся от этой идеи, – твердо сказала Энн.

Алексу пришлось уступить.

– А как показывают картины агенту? – спросила Энн. – Нельзя же их тащить с собой!

– Я думаю, надо сделать слайды, – высказался Найджел.

Итак, десять полотен были сфотографированы, а через две недели взволнованная Энн отправилась в сопровождении Фей и Найджела на встречу с владельцем картинной галереи на Корк-стрит. Надувшегося Алекса оставили в баре ресторана «Ритц».

Энн неловко присела на кончик кресла в большом зале цокольного этажа, обставленного роскошно, хотя и строго по-деловому. Она ерзала, сидеть было неудобно, мягкая кожа обивки, казалось, жгла ее через тонкий шелк юбки. Беседуя с мистером Вестасом, на удивление молодым и совсем не представительным владельцем галереи, она нервно вертела кольцо на пальце.

Помощник мистера Вестаса взял слайды, включил проекционный аппарат и погасил свет. На экране возникли картины Энн. Сильно увеличенные, они, казалось, заполняли всю комнату.

Слышно было только ровное жужжание аппарата и периодическое пощелкивание, когда меняли слайды. Мистер Вестас внимательно разглядывал картины, молча поднимая руку в знак того, что просит показать следующую. На некоторых он почти не задерживался, иные же изучал несколько минут, которые казались Энн часами.

Показ закончился. Включили свет. Энн нагнулась, чтобы поднять с пола сумку, – ей хотелось как можно скорее скрыться.

– Поразительно! – услыхали они голос мистера Вестаса.

– Так вам понравилось? – спросила Фей напрямик.

Энн нахмурившись посмотрела на дочь, осуждая ее за напористость.

– Вы говорите, что не получили настоящего художественного образования, миссис Александер? – обратился к Энн владелец галереи, игнорируя вопрос Фей, что Энн расценила как плохое предзнаменование.

– Только самые азы, – нервно засмеялась она. От волнения ее смех больше походил на хихиканье. Она сама не понимала, почему засмеялась, – ничего смешного в вопросе Вестаса не было. – А в последние два года я иногда в свободное время брала уроки: сначала акварели, потом живописи, – более серьезно добавила она.

– И вы никогда раньше не занимались живописью?

– По-настоящему никогда. Писала иногда этюды акварелью, рисовала натюрморты, цветы и тому подобное.

Энн снова захихикала, презирая себя за то, что совсем не владеет собой. Если так будет продолжаться, мистер Вестас не примет ее всерьез, а теперь уже ей очень этого хотелось.

– Поразительно! – повторил он.

Нетерпение Энн усилилось.

– Скажите, а смогли бы вы написать, скажем, еще пять-шесть картин? Не годится оставлять на стенах слишком много пустого пространства. Ничего не может быть хуже выставки с небольшим количеством полотен, – пояснил он, добродушно улыбаясь.

– Вы хотите сказать, что собираетесь их выставить? – возбужденно вмешалась Фей.

– Без всякого сомнения, при условии, что миссис Александер сумеет представить нам еще несколько работ. Остается только назначить дату выставки… – Он позвонил секретарю. – Ваша техника удивительна, миссис Александер! В ней столько силы и убедительности, но при этом сохраняется и наивность. Я посоветовал бы вам в дальнейшем не брать больше уроков. Ведь вы уже научились пользоваться живописными средствами. Было бы очень обидно, если бы вы утратили этот восхитительно свежий, непосредственный стиль.

Охваченная радостным смущением, Энн молчала. Потом вдруг подозрительно спросила:

– Вы знаете что-нибудь обо мне, мистер Вестас?

– Ничего, кроме того, что вы только сами рассказали, миссис Александер. – Он удивленно улыбнулся.

– А вы знакомы с мистером Георгопулосом?

– Конечно! Это очаровательный человек, один из наших самых уважаемых клиентов. Я обязательно приглашу его на предварительный просмотр, думаю, что он оценит ваши работы. Вы тоже его знаете?

– Да… – неопределенно ответила Энн. Ей все еще не верилось, что интерес, проявленный к ее творчеству мистером Вестасом, не связан с Алексом.

– Теперь о наших условиях… – Он подробно объяснил, какие комиссионные они берут за продажу картин в Великобритании и в Соединенных Штатах, затем почти извиняющимся тоном спросил, предоставит ли она ему эксклюзивное право на продажу своих работ во всем мире. Энн радостно соглашалась на все. Происходящее казалось ей нереальным: неужели это в самом деле она, считающая себя заурядной мазилкой, обсуждает условия продажи своих картин за рубежом?

После того как они обсудили все детали, Энн, Фей и Найджел поторопились вернуться в «Ритц». Алекса они застали за чтением «Файнэншл таймс». На столике перед ним стояла в ведерке со льдом бутылка «Вдовы Клико» и четыре бокала.

– Алекс, ты знал! – воскликнула Энн при виде шампанского. – Ты все это подстроил, правда?

– Нет, дорогая. Просто я предполагал, что у мистера Вестаса хватит вкуса увидеть то же, что и я! – с улыбкой заверил ее Алекс, разливая шампанское.

У Энн до сих пор еще не было настоящей мастерской. Теперь же Алекс распорядился немедленно переоборудовать с этой целью по большой комнате в каждом их доме, снабдив их всем необходимым для живописи.

В течение двух недель Энн не решалась приступить к работе. Она была убеждена, что ее картины родились случайно, из ее смятения и горя. Теперь, когда она снова была счастлива, вряд ли у нее хватит вдохновения для нового творческого порыва. Телефонный звонок мистера Вестаса, интересовавшегося продвижением ее работы, побудил Энн к действию. На этот раз были затронуты интересы и других людей, и она была обязана сделать еще одну попытку.

Энн стояла перед мольбертом с чистым холстом, не зная, с чего начать. В голове у нее было абсолютно пусто. Она взяла тюбики с красками, медленно и методично начала их выдавливать на палитру. Некоторое время она любовалась образовавшимся там радужным узором. Смешала скипидар и льняное масло. Этот запах сразу напомнил ей Афины. Спустившись в гостиную, она выбрала пластинки с мелодией бузуки и поставила их на проигрыватель в мастерской. Сидя на полу скрестив ноги и слушая музыку, она не могла понять, почему эти мелодии казались ей раньше трудными для восприятия. Энн нахмурилась. Она понимала, что зря теряет время, но ей не удалось больше ничего придумать, чтобы отдалить неизбежное. Снова она стояла перед мольбертом, беспокойно глядя на девственно чистую поверхность холста. Казалось, было бы святотатством нарушить эту нетронутую белизну.

Взяв свою любимую кисть, она сделал глубокий вдох. Ее рука сначала поднялась в воздух, потом опустилась. Энн наносила удар за ударом по холсту, продвигаясь вперед рывками, как начинающий фехтовальщик. Оказывается, только это и было нужно – прикоснуться кистью к полотну. Мозг сразу же наполнился образами, которые ей с растущим возбуждением не терпелось передать на холсте.

Она обнаружила, что радость требует больше времени для изображения, чем художественное воплощение гнева и отчаяния. Тем не менее уже через неделю она закончила картину, выдержанную в прозрачных, деликатных тонах, пронизанную светлым лирическим чувством. За ней последовали еще пять, также написанные в этой новой манере.

На этот раз, представляя их на суд Вестаса, Энн, пожалуй, еще больше нервничала – она почему-то была уверена, что эти картины его разочаруют. Он же был вне себя от восторга и не переставая восклицал, что восхитительный контраст между двумя стилями создает поистине драматический эффект. Энн провела с ним целое утро, подбирая рамы и стенды для выставки. Она потом говорила, что картины легче писать, чем принимать решение о том, как представить их публике.

Энн казалось поистине загадочным то, что с ней происходило.

После тщательно выписанных сцен в саду, старательного изображения цветов и прилизанных натюрмортов эти новые картины появились неведомо откуда. Они были одинаково далеки и от абстрактного, и от фигурального искусства; в них было что-то мистическое, призрачное. Энн создавала свой собственный мир, непохожий на реальную жизнь, начиная с цвета неба и кончая формой цветов и деревьев. Водопады на ее картинах были розовыми, оранжевыми или зелеными, загадочные звери не походили ни на одно известное человеку животное. У нее в голове теснились образы, целые законченные картины; самое простое, считала она, перенести их на холст. Ей хотелось понять, какие художники повлияли на нее, и она проводила целые часы в библиотеке, перелистывая многочисленные альбомы по искусству, собранные Алексом, но так и не нашла ничего относящегося к ее работе. «Работа» – так она теперь называла процесс творчества. «Я буду работать», – говорила она, и эти слова доставляли ей огромное удовольствие.

У Энн была своя теория относительно случившегося с ней. Она чувствовала, что потеря ребенка, разрыв с Питером и недавно обретенное дочерью счастье неожиданно освободили ее от больших запасов энергии, необходимых матери. Они были ей больше не нужны. Но эту энергию следовало использовать, и вот она выплеснулась в ее занятиях живописью – таланте, дремавшем в ней всю ее сознательную жизнь.

Приближалось время выставки. Сначала появился каталог с цветным изображением одной из ее картин на обложке. Внутри находился список предназначенных для продажи работ, получивших к этому времени названия. Рядом с ними стояли ужаснувшие Энн цены. Она не сомневалась, что никому и в голову не придет тратить такие огромные суммы на приобретение картин неизвестного художника. Придумать названия для своих произведений оказалось для нее почти непосильной задачей. Она предпочла бы, чтобы каждое фигурировало просто под номером, но Вестас настаивал.

– Клиентам нравится, когда у картин есть названия, – убеждал он ее смеясь. – Это помогает им, бедненьким, понять замысел автора.

Энн обнаружила, что он хихикает гораздо чаще, чем она.

Совместными усилиями они сочинили не слишком оригинальные названия, как, например, «Обманутая», «Утраченная любовь», «Восторг» и тому подобное.

Следующим шагом было развешивание картин.

– Я не приеду, Джереми, – попыталась увернуться Энн. – Вы лучше меня знаете, как это делается!

– Так нельзя, Энн! Вы обязательно должны присутствовать! – Он слабо замахал на нее своими ручками с прекрасным маникюром. – Художники обычно придают колоссальное значение экспонированию их полотен.

– Все равно я не приеду!

– Вы не понимаете, Энн! Развешивание просто хороший повод для выпивки и, как правило, проходит весело.

Голос Вестаса звучал так разочарованно, что Энн в конце концов сдалась. Потом она была рада, потому что ей редко случалось участвовать в более приятном торжестве. Кроме Вестаса с целым сонмом очаровательных молодых людей, персоналом выставочного зала, присутствовали Найджел, Фей и она сама. Размещение картин вызывало жаркие споры. Все упорно отстаивали свое мнение, не забывая о выпивке. На это ушло несколько часов, но результат того стоил – у Энн больше не оставалось сомнений в реальности происходящего. Она вернулась домой поздно и навеселе. Ее извинения Алекс принял очень милостиво – это был один из тех редких случаев, когда он не сердился на нее за опоздание.

До вернисажа для Вестаса и служащих галереи она продолжала оставаться Энн Александер. В день открытия сохранить ее настоящее имя в тайне стало уже невозможно: Алекс расхаживал по залу, сообщая всем и каждому, что автор картин – его жена.

Во время этого закрытого просмотра царил хаос. Целый час длинный белый зал был битком набит элегантно одетыми людьми с бокалами шампанского в руках. Все они кричали, стараясь перекрыть шум и быть услышанными собеседниками.

Энн тихо стояла в углу. Она испытывала безмерное разочарование, так как никто и не смотрел на картины. Люди, казалось, были заняты только собой и обменом сплетнями.

– Их не интересуют мои работы! – пожаловалась она Вестасу, когда он пробегал мимо с пачкой каталогов.

– Не беспокойтесь, дорогая Энн, с этой публикой так всегда и бывает. Они не заметили бы таланта, даже если бы их ткнули в него носом. Ведь эти люди и не собираются ничего покупать. Они просто пришли развлечься!

– Зачем же вы их пригласили? Посмотрите, как они хлещут шампанское!

– Вопрос тактики, Энн! Первая волна состоит из представителей высшего общества, презренных богачей, которых уже через минуту здесь не будет – они побегут в театр, на званый ужин, словом, кто куда. Вслед за ними явится вторая волна. Это уже люди серьезные – коллекционеры, критики. Дождемся первых откликов в прессе – будем надеяться, что они будут благоприятными, – для первых это будет сигналом, чтобы вернуться и купить то, что останется. Понимаете?

Энн сделала вид, что понимает, и улыбнулась Джереми. Через десять минут толпа действительно поредела и появились новые посетители. Эти мужчины и женщины были одеты изящно, но сдержанно, как и подобает по-настоящему богатым людям. На дамах были дорогие неброские украшения. Все они вооружились каталогами, взяли по бокалу шампанского и начали обходить галерею. Перед каждой картиной они задерживались, смотрели и вблизи, и немного отступив, прищуривая глаза. У одного мужчины в руках была огромная лупа, и он разглядывал через нее каждый дюйм полотна.

Смущенная активностью этих посетителей, Энн притаилась за колонной. Даже Алекс на время притих.

– Это интересно, – говорила, приставив к глазам лорнет, одна из дам, – но мне не удается обнаружить здесь никакого влияния.

– А вы не заметили легкого намека на прерафаэлитов? – осведомилась ее собеседница.

– Вы имеете в виду тонкий налет потустороннего? Мне скорее кажется, что эта живопись чем-то напоминает Дали.

– Нет-нет, для него она недостаточно символична…

Женщины удалились.

– У этой дамы сильная манера письма, – прогудел высокий мужчина, которого можно было принять за банкира.

– Удивительная насыщенность света и выразительность линий! – заметил его спутник.

– Великолепное чувство цвета! – провозгласил несколько изнеженный молодой человек с большим измятым бантом, свисающим от круглого лица до круглого животика. – Вы не находите, что она мастерски пользуется контрастностью при передаче форм сходного размера?

– Совершенно точно, а какой любопытный метафизический тембр!

– Да, именно так, именно так…

Голоса удалились, оставив Энн в полном недоумении.

Вестас налетел на нее с сотрудниками какого-то журнала по искусству и воскресной газеты.

– Миссис Александер, не могли бы вы нам объяснить, почему вы выбрали такой мощный аллегорический мотив? – спросил один из них.

Влияние прерафаэлитов и Дали… Метафизический тембр… А теперь еще аллегорический мотив… Энн была совершенно сбита с толку и промолчала.

Авторучки замерли в воздухе.

– Ваши картины отличает странная статичность. Это намеренно? – поинтересовался второй.

– Не знаю. Просто у меня так получилось. – Энн застенчиво улыбнулась.

– Вот видите, джентльмены! – торжествующе закричал Вестас. – Я ведь говорил вам, что это настоящий примитивист! Вы не найдете здесь дешевых эффектов. Миссис Александер изображает только то, что чувствует нутром.

– Вестас, – прервал его высокий мужчина в темном костюме в полоску, – меня интересует пятый номер, «Обманутая»… – И он отвел Вестаса в сторону.

До этого момента все шло гладко. Алекс наблюдал за беседой бизнесмена с Вестасом, но, когда тот щелкнул пальцами, давая знать одному из служащих, что ему нужна красная наклейка со словом «продано», Алекс ринулся в бой.

– Вы не можете ее купить! – громко сказал он.

Все головы повернулись в его сторону.

– К сожалению, ни одна из этих картин не продается! – Алекс пожал плечами в знак извинения и улыбнулся своей чарующей улыбкой.

Вестас побледнел и быстро заговорил с оскорбленным покупателем. Потом он подошел к Алексу и, несмотря на свое хилое телосложение, оттеснил его к своему кабинету, кинув через плечо:

– Разумеется, все продается! Просто небольшая заминка. Не уходите, джентльмены! – И он захлопнул дверь.

Их голоса доносились до Энн через тонкую перегородку. Вскоре разговор стал громче. Алекс закричал первым, Джереми – сразу за ним. Потом Алекс завопил. К удивлению Энн, Джереми ответил ему тем же. Слышно было, как кто-то из них стукнул кулаком по столу. Посигналив Фей и Найджелу, чтобы они следовали за ней, Энн пробралась вдоль стены к дверям кабинета. Втроем они вошли и застали противников, стоящих в воинственных позах по сторонам письменного стола.

– Я хочу, чтобы они висели у нас дома, все до одной! Энн – моя жена, и картины мои. Само собой разумеется, я заплачу за них! – Алекс стал сердито шарить по карманам в поисках чековой книжки, которую никогда не носил с собой. – Найджел, моя чековая книжка… – обернулся он к Найджелу.

Найджел подошел с чековой книжкой в руках.

– Но, мистер Георгопулос.

– Никаких «но», Вестас! Я покупаю все эти картины, или ноги моей больше не будет в вашей галерее!

– Вы ставите меня в немыслимое положение, мистер Георгопулос! – простонал Вестас. – Это несправедливо… другие клиенты…

– Нет! – громко сказала Энн.

Все повернулись в ее сторону.

– Видите! – торжествующе воскликнул Алекс. – Анна тоже хочет, чтобы я приобрел их. Верно, дорогая?

– Нет, Алекс! Я хочу продать их собравшимся здесь людям, если они пожелают их купить. Правда, я писала их для себя, но теперь хочу, чтобы они оказались в открытой продаже.

– Но я тоже могу их купить, ведь я часто приобретаю здесь картины!

– Но не мои картины, Алекс, и не сегодня!

– Анна…

– Будет так, как я сказала! Одно из двух: либо я профессиональный художник, либо – твоя избалованная жена, которой ты разрешаешь пачкать холсты в свободное от светских обязанностей время!

– Но…

– Нет, Алекс! Я приняла решение. Ты можешь купить одну из этих картин. В противном случае я никогда больше не займусь живописью!

Энн вызывающе посмотрела на него. Она говорила совершенно серьезно. Если бы Алекс купил ее картины, она всю жизнь считала бы себя дилетантом.

Все повернулись к Алексу. Он стоял скрестив руки и покачивался на каблуках. Брови его были нахмурены.

– Я уважаю твою точку зрения, Анна. Ты права. Хорошо, Вестас, можете сказать вашему толстому приятелю, что картина его!

В печати появились прекрасные отзывы о выставке. Энн произвела впечатление на замкнутый мирок ценителей искусства. Она была очень счастлива. Наконец-то ей удалось чего-то добиться в жизни.