Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 27 страниц)
Глава 22
Три года назад…. Когда мы, были еще мы и умели любить…
Выхожу из аэропорта и сажусь в такси. Без интереса рассмариваю мегаполис, пролетающий за окном.
Кем я был, уезжая отсюда – никем.
Никогда не любил Москву. Всегда этот город ассоциировался с высокомерной, продажной блядью. Кто больше платит – тому он всегда рад. Благодушно распахивает объятия и предлагает все, начиная от комфорта и заканчивая неискренними, но теплыми чувствами.
Остальные скачут друг у друга по головам, пытаясь забраться выше и посмотреть, хоть издалека, что там вкусненького предлагают на верхушке пищевой цепи.
За четыре года, что провел в Англии, понял – меня в этот протухший город не тянет, ни разу не накрыло флешбеком или ностальгией. В Лондоне тоже было по – разному, и не сразу срослось.
Поначалу денег хватало впритык на квартиру и еду . В общем-то, нас там никто не ждал. с волшебной палочкой открывающей мир в разноцветные грезы.
Въебывали с Вавиловым как ишаки, таская ящики с вонючей рыбой в порту больше года. Жили как наши нелегалы, по десятку рыл на метр квадратный. Это потом местный олигарх Стивен Уорд распознал, что русский Ваня, если ему хорошо платить, сможет и за троих стараться, нанял меня и Дамира. Большая корпорация, большие возможности и большие деньги. Это ли не фарт, в чистом виде.
Уорд крутой мужик. Есть чему поучиться, и мне нравится на него работать. Обеспечил жильем, каким – никаким статусом и двойным гражданством. Нахрен это ему нужно, не вникаю, придерживаюсь нерушимой позиции – дают, значит бери. Бьют, соответственно, старайся ударить первым.
Единственный недостаток приехав сюда, надеюсь исправить. Хочу Матвея к себе забрать, только он выпендривается, что ему и здесь неплохо. Я так не считаю. Его талант надо развивать и вкладывать немало.
Ну закончит он свою Гнессинку через год, а потом можно подумать кто-то кроме меня будет суетиться, продвигая Мота на большую сцену.
Ему – то хули, не до этого, он творческая личность, а за ними всегда глаз да глаз.
Таксист оглядывается, когда въезжаем в захудалый район в котором находится хата доставшаяся от государства как отказнику .
Ну блядь, да, в своем навороченном луке за несколько тысяч баксов, не вписываюсь в местный колорит в спортивках и кедах.
– Налево сверни к зеленой пятиэтажке, третий подъезд, – отсекаю его красноречивое разглядывание – хера ты здесь забыло мурло мажористое.
– Уверен, что тебе туда надо? – все-таки распахивает мудрые уста, после того как тормозит перед компанией гопников. С двумя из них общались по малолетке.
Я подрос и захотел жить лучше, а уровень Крота и Бойка так и растворился под синькой. Мне по большому счету похер, если их устраивает тусоваться на днище. Меня – нет. Путь наверх выгрызают, но видимо не у всех клыки прорезаются согласно возрасту.
– Не боись, не разденут, я тут свой среди своих, – отвечаю и кидаю оплату через приложение.
Мот все это время живет у меня, не к упырям же наркоманам ему было возвращаться, после выпуска из детдома.
Открываю своим ключом дверь и первое на что натыкаюсь, это пушистый розовый коврик у порога. На вешалке женские шмотки, куртка всех цветов радуги, белая джинсовка. Спускаю глаза на обувную полку и аккуратно расставленные на ней балетки. В квартире светло и уютно. Свежие обои и запах весны, легкий и не приторно цветочный.
Пиздюк мелкий девушку завел и мне не сказал, что с кем-то живет.
– Мат..вей, – сначала звенит мелодичный голосок, а потом его обладательница выскакивает из кухни. Рассматривает меня и отступает назад, – Ты не Матвей, – тянет слегка шокировано. Цепляюсь глазами за две косички на острых плечах.
– Очевидно нет. А ты? – выжидающе смотрю на солнечно рыжую девушку. Через дверной проем просвечивают солнечные лучи и у матрешки с порозовевшими от смущения щеками над головой нимб сияет. Немного на подростка смахивает если бы не серьезные, сканирующие меня сверху-вниз, серые глаза.
– Оля . Ты Тимур, – подытоживает, но не перестает тестировать каждый мой жест, а точнее стоит ли меня опасаться. Бросаю на пол дорожную сумку, как можно спокойней. Также неспешно расправляюсь с ветровкой и вешаю ее на крючок. Только потом отвечаю.
– Да, – Перевожу взгляд ниже короткой футболки, прицельно вглядываюсь в живот, что на фоне ее худой фигурки заметно выделяется. Хмыкаю, систематизировав мысли в один напрашивающийся вывод – она беременна.
– Уже почти пять месяцев, – подхватывает и озвучивает то, что я не успел произнести, причем делает это с такой гордостью, словно залетела от самого что есть лучшего. Что и не удивляет. Мот он такой, – Проходи, чего стоишь, – подцепив теплой ладошкой, тянет меня за руку вглубь квартиры, – Ничего что я тут хозяйничаю?
Сбрасываю щит недоверия и улыбаюсь открыто, когда оборачивается. Ей иначе нельзя.
– Оль. прекрати, я рад, что за Мотом есть кому приглядывать.
Расслабляется это видно по тому, как ее ладошка мягче становится.
– О! Это точно. Ляля, ты можешь называть меня Лялей. Другим нельзя, а тебе и Матвею можно. Я так рада встретиться, Матвей столько про тебя рассказывал, что я тебя уже люблю, как брата само собой, но я о нем всегда мечтала. Голодный наверное, я как знала такую вкуснятину приготовила …
Глупо рассуждать о привязанности с первого взгляда, но это она. Чувствую, что Оля особенная, галимая ересь про ауру заикаться, но они с Матвеем похожи. Те же эмоции перешибают, когда рядом с ним. Признаю матрешку внутренне младшей сестренкой . Не знаю, через какой портал , но просачивается.
– Ляль, Мота дождусь, не суетись, – говорю со всей мягкостью на какую способны связки.
– Хорошо. Прости, я когда нервничаю всегда много болтаю. Ой! Ой-Ой!
Олька потешно ойкает и хватается за живот. Я непроизвольно дергаюсь и переживаю, что напугал или там перенервничала, знания о детопроизводстве на нуле. Скорую вызывать или что еще делать.
– Что? С ребенком что-то? – тревожусь
– Да. Он шевелится, потрогай. Это в первый раз, – взвизгивает и радостно смеясь, подхватывает зубами нижнюю губу.
Ничего, конечно, не ощущаю, но само действие, что позволяют прикоснуться к святыне и так искренне радуются, наводит смуту. Изумление захватывает с головой и мгновенно шпарит горячим потоком в грудь, растекается медленно.
Сравнимо с тем, что тебя выбросило из холодной реки на прогретый солнцем берег. Приятно и необъяснимо трогательно, быть приобщенным к важному процессу. Нет логического осмысления ситуации, действую интуитивно и в определенной мере сожалею что ли, что это не мое. Сердце с дыхательным оборудованием берет синхронный разгон и толкается в глотку.
– Успел? – торопит, когда я застываю, распластав ладонь на ее животе.
– Нет, – по огорчению, озарившем личико, понимаю – надо было соврать.
– Жаль, но не переживай…Я дождусь, когда малыш еще шевельнется и тебя позову, договорились, – доверительно и якобы уберегая меня от расстройства, кивает и гладит по щеке.
Обязательно у Матвея спрошу, где он нашел такую, не пропитанную фальшью, которой не жалко делиться божественным свечением с практически незнакомым человеком.
***
Посиделки с братишкой и его подругой в самом разгаре.
Желание – забрать Матвея самоуничтожается. Он не один. У него теперь семья. Весь обед, что скрывать, с завистью наблюдаю за ними. Ляля его принимает и понимает. Все время касается , смотрит и подключает меня к беседе, чтоб не чувствовал себя обделенным.
Мот возмужал и, совершенно точно, понимает значение слова ответственность. Здесь и сейчас я в нем уверен. Правильно определил, что надо создавать, а не рушить.
Оле двадцать. Братишке двадцать один. Оба работают и учатся. Хотя, я ежемесячно спонсорскую помощь высылаю, могут спокойно чилить и отрываться. Жить для себя. Согласен. Не в этом кайф.
Просто интересно , он ей все рассказал, что с нами было? Если да, то как она пережила новость о том что мы убили человека. Сложно прировнять к человеческой расе того, кто измывался годами , но совершенного преступления это не отменяет. Как и доли раскаяния, посещающей изредка. У нас не было выбора, либо мы, либо он. Срок, как несовершеннолетним, не грозил тогда, спустя почти девять лет и подавно.
Это первый и самый весомый эпизод в моем личном деле, потом еще двадцать прибавилось, но хулиганство и воровство – сущая хуйня. Почему на зоне не отметился, самому не ясно. Дела чудесным образом заминались и исчезали. Я, после третьего привода, нарочно проверил, вскрыв витрину ювелирки, и не заглушив сигнализацию. Повязали, а как же, на утро отпустили. В чем прикол?
Ладно, всю мелочь можно списать на банальное «пожалели». Но убийство…
Я всегда за правду и за свои проступки способен ответить, как и взять всю вину за содеянное и оставить Мота за пределами чернухи. И сейчас не имею никакого морального права гадить пространство, ни к месту оживив один из скелетов.
– Совсем ничего не ешь. Не вкусно? – Ляля с упреком поглядывает на нетронутую еду на моей тарелке. Улыбаюсь ей и стыжусь признаться, что пожрал в самолете. Толкать через силу меня никто не заставит, даже глазки с мольбой «хотя бы попробуй».
– У тебя не бывает не вкусно, – приходит на подмогу Матвей. Он знает про все загоны с едой и о неприязни к отдельным блюдам.
– Бабушкины рецепты, – деловито заключает матрешка и сводит повисшую паузу на незатейливую болтовню. В глаза бросается, как они считывают друг друга с полуслова. Он кладет руку ей на живот. Она склоняет голову ему на плечо. У меня так никогда не было. Ни с кем.
Но и я не обладаю той легкостью подпускать к себе ближе, чем поебаться. Возможно, поэтому и упускаю что-то важное, но боюсь многим не понравится,узнай они меня лучше.
– Спасибо, Ляль, – выдвигаю стул и ухожу на балкон.
Матвей присоединяется минут через пять. Прочесывает пальцами волосы и наклоняется через перила. Я упираюсь локтями в ограждение и гипнотизирую захламленную детскую площадку.
– Квартиру продам и добью пару лямов на приличный район, – говорю тихо.
– Давай, мы как раз по поводу ипотеки консультировались, пора своим жильем обзаводится, – просвещает вполне серьезно . Размещаюсь вполоборота и поясняю то, что до него не дошло.
– Хуетеки, Мот. Новую хату на вас запишу и мне, как обычно, посрать на твое мнение. Я уже все решил и сам выберу. Где мне понравится, там и будете жить.
– Блядь, ты че такой. Могу в коем разе мужиком себя почувствовать? – кипятится, прям как большой. Треплю его макушку, за что получаю тычок в плечо.
– Окей, мужик, тогда ремонт сам оплатишь, но тачку Ляльке куплю я.
Мот криво усмехается, тяжело вздыхает, но не упирается рогом. Бунт ни к чему не приведет, и переубедить меня нереально. Хочу, значит так и сделаю.
– Она водить не умеет, – вкидывает невесомый довод.
– Вот. С тебя еще и права, – спасаю его эго через иронию.
Долго молчим, а потом он спрашивает.
– Ты часто вспоминаешь? – вопрос звучит риторически. Мота это тоже гнетет.
– Нет. И ты не вспоминай, ни к чему, Мот. Ляле своей не рассказывай, не марай ее, – вру и подбиваю сделать так же. По застывшему на горизонте взгляду, можно с точностью сказать, что нас обоих уносит в проклятый день. День, когда Матвею исполнилось двенадцать лет.
– Держи. С днем рождения, – протягиваю пластиковую коробку с тортом. Со свечками обломал охранник в супермаркете. Отхепибездить Мота как хотел не получилось, но он вполне доволен. Спрыгивает с двухъярусной кровати и выхватывает подарок.
– Ты его украл?
– Неа, на сдачу дали, когда сигареты тырил, – нагло посмеиваюсь, замечая его удрученную рожицу. – Учти, ломать и есть придется руками по очереди, Жаба с Джаброилом на кухне, все никак не нажрутся, – намекаю на то, что за приборами не варик тащиться.
Становлюсь на стреме у приоткрытой двери. Матвей раскурочивает пластиковую упаковку. Жду, пока он поест, потом выпинываю, помыть руки.
Сам прячу остатки в тумбочку и закрываю на ключ, чтоб другие не нашли и не настучали.
Вообще, помимо нас, под опекой еще пятеро, и каждый сам с за себя. Есть любимчики, есть те, кого не замечают и такие отщепенцы, как я.
Быть жополизом, чувство собственного достоинства не позволяет. Что сделают в наказание: потушат пару – тройку бычков на груди, но, скорее, Джаброил сдохнет от рака легких, чем услышит, как я прошу прощения, или скулю от боли. Его, сука, аж выворачивает от ненависти, что, блядь, молчу. Смотрю прямо в его пучеглазую рожу и не морщусь
Мне на их запреты поебать. Они нас за людей не считают. Мы – ежемесячный доход. Это говорится открытым текстом.
Мот долго возится в ванной, иду проследить. Если спалят, пизды огребем совместно, мне не приквыкать к экзекуциям, а у братишки натура тонкая.
Буквально шаг не дохожу до нужной двери, как меня дергают за шкиряк и со всей дури кидают на пол. Приемный папаша, даже не глянув, перешагивает, распахивает ванну и по разводам в раковине, как прожженный мент, лепит в жирной башке подозрения.
Засадив тяжелым ботинком мощный пинок мне под ребра, что я выдохнуть пару минут не в состоянии, направляется в нашу спальню. По грохоту ломаемой тумбы понимаю, что нам кобзда.
– Молчи, сука, – рявкаю на оторопевшего Мота. Поднимаюсь, превзнемогая адскую боль в солнечном сплетении, и прикрываю его собой, – Это я принес. Хули ты мне сделаешь, мразь пузатая, – выкрикиваю сразу, как только Джаброил появляется в проеме.
– Сученыш, я тебя воспитаю, как следует. Не хочешь жить по нашим правилам, будешь жить по собачьим, – сипит прокуренным басом.
– Попробуй, чет до этого нихуя не вышло, – стебу его и злю, чтоб на Мота не переключился. Мот, как назло, рыпается сбоку, отвлекаюсь и получаю удар в затылок. Прицельно точный и вырубающий.
Возвращается сознание медленно. Тусклая лампочка под потолком. Облезлые стены убитого сарая. А затем цепь на шее с замком. Где-то тут полноценно возвращаю ясность. Основательно вдупляю хитровыебанную схему воспитания.
Предо мной в собачьей миске вода, и рядом в другой лежат три сырника. Усаживаюсь поудобней, прислонившись к шершавой стене, из щелей, которой сквозит октябрьским холодом и сыростью. Набираю мелкие щепки, строю из них шалаш. Ломаю и начинаю заново.
Джаброил заявляется утром. Уснуть в неудобном положении так и не удалось. Знобит, и тело страшно ломит. Где-то под ребрами сильно и неприятно колет.
Безразлично слежу, как он молча меняет нетронутую воду и кладет свежие сырники. То же происходит на следующий день. Жажда мучит больше, чем голод, но я никогда не позволю себе лакать как животное. Он приходит в обед, застает в той же позе. Достает табельное оружие и метит прямо мне в лоб
– Жри, мразеныш, или пристрелю , – цедит с угрозой.
Догадываюсь, на чем его переклинит.
– Нет, – ваяю на лице самую ехидную улыбочку. Скрежет зубов, а затем…
Выстрел незамедлительно срезает верхние волоски на голове. Я не шевелюсь. Еще один задевает острым жжение мочку уха. Шикаю непроизвольно, но остаюсь на месте. По налитым кровью глазам осознаю, что третий будет фатальным. И ему это сойдет с рук. Сбежал, пропал, хуй, кто кинется меня искать. Одно радует – что пал смертью храбрых, и позорному ублюдку, вряд ли, доставит удовлетворение.
– Я на голову выше, – рублю четко в озверевшую рожу.
Матвей врывается, когда щелкает курок. Ни черта не вижу из-за туши Джаброила, но он всхрапывает и валится на землю. Нож, по самую рукоть загнанный под лопатки, не оставляет никаких сомнений. Мот вытаскивает из кармана ключ и кидает. Ловлю и, открыв замок, срываю цепь, раскромсавшую кожу на шее.
– Вышел, блядь, – ору Моту. Он в одеревенении пялится на свои руки, постепенно наполняясь ужасом, и понимая, что убил человека. Ему нельзя. Он не должен. Я сильнее – его это сломает. Вот, что стучит в мозгах. – Выходи и жди.
– Он живой? – переспрашивает трясущимся голосом.
– Живой-живой. Дышит, – вру на голубом глазу. Мот, нервно перетряхнувшись в знак согласия, выходит. Я проверяю пульс. Биения нет. Вытаскиваю нож и переворачиваю тело. Следующий удар уже от моей руки приходится в сердце. Вот, так правильно. Теперь Матвей не виноват. Эта смерть на мне.
Тогда казалось, что из дерьма не выкарабкаться. В данный момент стало частью истории. Просто забыть и жить дальше.
– Вы расписались? – перевожу тему, надеясь вытряхнуть тошнотные фрагменты из черепной коробки.
– Еще месяц назад. Знал бы, что ты приедешь, дождался.
– А что нам мешает отметить? Вези Ляльку за платьем, а я к риелтору смотаюсь. Деньги есть? – интересуюсь, как бы между прочим.
– Отвали, – на задорном смешке отпечатывает Мот.
***
Поездка по загруженным магистралям без кондиционера в дребезжащей «Хонде», которая и четыре года назад разваливалась, а с легкой руки Матвея превратилась в конкретный хлам – оказываются сущим испытанием для, изнеженной европейским комфортом, нервной системы.
Хоть сейчас эту рухлядь на металл сдай – много не выручишь. Кое – как доезжаю до автосалона, в надежде, что из – под капота не полыхнет синим пламенем. Как можно умудриться так тачку запустить? Я уже молчу что в салоне бардак. Бутылки , ноты и Лялькины шмотки всех сезонов.
Оформляю на Мота серую «Камри» и, пока готовят страховку и все документы, иду в ближайший супермаркет, купить воды. Жара стоит апокалипсическая, асфальт плавится вместе с мозгами.
Смотрю на бутылки, окованный странными размышлениями по поводу ценовой политики бутылки за 60 и за 270. Полюбому набраны из одного крана. Схерали такая разница?
Чувствую, как в спину мне тычется что-то мягкое. Пару раз смаргиваю и поворачиваю голову, натыкаюсь взглядом на барышню, упирающуюся мне в лопатки своими буферами...
– Не подскажешь, – сисястая хлопает глазками, даже не думая отстраняться, не смотря на то, что места вокруг дохрена и больше. – В этих сливках много белка? – тыкает наманикюренным пальцем на полку выше и закусывает пухлую нижнюю губу.
– В душе не..кхм...Представляю, – откровенно обвожу вот эту взглядом, не испытывая ничего, кроме пресного привкуса на языке. – Могу подсказать точно, где есть много белка, – недвусмысленно хамлю и намекаю на сперму, что не вызывает у сисястой ни грамма смущения. Мой прокол совершенно точно расценивают, как приглашение, опуская взор на ширинку.
Скорее всего, отличная шлюха, и качественный секс гарантирован, но по какой-то причине тупое совокупление уже не вставляет. Приелось, наверно, и стало всего лишь способом снять напряжение. А сегодня я максимально расслаблен. Снимаю баллон со сливками, до которого она не может дотянуться, и сую в руки.
«Ты пролетаешь», – все, что успеваю подумать, натыкаясь поверх ее головы на девушку с темными волосами, убранными в высокий хвост, в коротком хлопковом платьице.
Эффект неожиданности срабатывает лучше всяких похвал, я одурманен этой ходячей красотой. Когда встречаемся глазами, немного охуеваю от того, насколько они у нее насыщено-синие . Цвет такой, что создатели линз позавидуют. Молодая свежая. Губы восхитительно малинового оттенка. Высокая и стройная. Особенно поражает ее узкая талия. Такое впечатление, что ладонями обхватишь, и они сойдутся, при этом грудь и задница прям эффектно выделяются. Ноги не просто длинные, они бесконечные.
Охуенная девочка. Никак, моя ожившая фантазия из снов воплотилась в реальность. Брюнетка, причем, натуральная. Блондинок я неким внутренним отбором не перевариваю с их смазливостью.
А эта сочная и породистая. Двести из ста моих предпочтений.
Красавица пристально вглядывается в полку с детским питанием, пока я ее досконально взглядом облизываю.
Ей лет двадцать, не больше.
Или?
Да, или нет.
Навернувшиеся домыслы, подстегивают – разузнать о ней все. Чем занимается. Есть ли у нее парень. И самое необычное – это ощущение, что уже видел ее. Хорошая память на лица, но такую я бы точно запомнил. И, скорее всего, попробовал бы.
Что-то в ней есть интригующе – притягательное. Ее плюсовая благородность тянет магнитом все мои порочные минусы.
Как на привязи, следую за тонким ароматом духов. Опережаю на кассе грузную тетю и становлюсь за спиной.
Подхватываю из атмосферы не типичную для меня стезю – позаигрывать. Как-то так. Как облаком, окутывает сентиментальной придурью.
Шоколадная россыпь родинок на сливочной коже. Пожираю визуально пломбирную благодать, что перед самым носом вертится. Очень близко, но не притронуться.
Дую ей на шейку и гоняю непокорный завиток, выбившийся из прически. Красивая смахивает его пальчиком.
Ну же, повернись .
Сжимает перед собой корзину крепче.
Да, ладно, чувствуешь же.
Снова ласкаю ее дыханием. Кожа покрывается крупными мурашками. Пиздец, каких усилий стоит, к ней языком не притронуться. Всего–то чуть голову опустить …
Кто ты милая? Я тебя себе хочу.
Касаюсь кончиком носа ее волос и миндальным запахом рецепторы радую. Пищат, сука, как дети, хапанув сладости. Благо, толкучка сзади и узкий проход между кассами, позволяют без палева проворачивать вольности.
Но все прекрасное заканчивается. Подходит ее очередь. Красавица ставит корзину на ленту. Роняю на глаза темные очки до того, как она оборачивается. Ставлю бутылку воды совсем рядом и «не нарочно» задеваю ее кисть. Из губ девушки слетает затяжной выдох. Естественно, списываю ее волнение на свой счет.
– Карта, или наличные? – звучит уставший голос кассирши.
– Карта ..а подождите..здесь другая сумма, по ценникам было 970, а вы насчитали больше тысячи, – даже от голоса ее вставило. Приглушенный, но звучит с вызовом. С тем же, что и во взгляде. Автоматически проецирую, как он хриплыми нотками разбавляется, ни после сна, разумеется.
Девчонка мельтешит глазами по табло и тормозит с оплатой.
– Ценники старые, поменять не успели, – монотонно, как заезженная пластинка поясняет кассирша.
– Делайте отмену я.. – запинается, потому что я прикладываю свою карту и оплачиваю. На что следует гневный выпад, вместо «спасибо».
– Вы зачем это сделали. Я что нищая, – красотка фыркает в мою сторону, и не забрав покупку, с гордой осанкой идет к выходу.
Охренеть! Какая важная фифа.
По быстрому рассчитываюсь за воду и сгребаю ее пакет. Догоняю, когда она уже спускается с крылечка.
– Пакет возьми, – командую немного грубовато. Она окатывает с ног до головы возмущенным осмотром, едва – едва не с пренебрежением.
– Спасибо, не надо, – отшивает ледяная королева.
Так откровенно меня еще никто не принижал. Благодарить ее, видимо, не научили. Вот и делай добро после этого.
Ловлю за руку и нахально заставляю взять. Сам не соображаю, каким макаром оказываюсь совсем рядом с ее губами .
Срываю взбудораженный вздох вместе с поцелуем. Только ее кулачки, у меня на груди, дистанцию между телами сохраняют.
Это, можно сказать, самый целомудренный засос в моей жизни. Но, по количеству химикатов, самый перенасыщенный. Аномально воздействуя, буквально, спаивает с ее мягкостью на пару секунд. Которые, сука, все тикают, вместо того, чтоб замереть. Молния шарахает по позвоночнику, а вслед за ней дрожь пролетает.
Отрываюсь резко, пока еще руки под контролем могу сдерживать. Не такой уж я и маргинал, девушку в общественном месте порочить.
– В расчете, – произношу, а сам под впечатлением. Если в остальном окажется на том же поднебесном уровне, с собой заберу в Лондон. Хочу, и этого достаточно. – Как зовут, Красивая, – выговариваю дерзко и с нажимом. Не факт, что ответит, но раскрасневшиеся щеки вселяют надежду.
– Карина. Карина Мятеж, – высокомерно вздергивает носик, а я плодотворно проебываю челюсть.
У этой семейки что, долбанный GPS на меня настроен, или у меня на них.. Истинная дочь своей матери.
Гребаное же ты дитя Ады, если не сказать «сатаны».
Руки чешутся устроить светопредставление. На языке вертятся фразочки, от которых эти ушки свернутся. Ебаный стыд, как охота оторваться на девчонке за уязвленное самолюбие.
На ней? Нет. Да и на виновнице не стоит. Забыл, то и значит – вычеркнул. Нахуй. Я не тряпка, чтоб скандалом унизиться.
Отшатываюсь и, оставив Каринку в полном недоумении, ухожу прочь. Дважды в эту трясину я точно не влипну. Нахер такие приключения. Но, надо признать, что Ада и вполовину настолько взрывных ощущений не вызывала.
Отойдя подальше, даю выход эмоциям, выругавшись, на чем свет стоит. Сворачиваю пинком мусорный бак. Что за наваждение с этой змеиной породой? С хуя ли меня на них так клинит?
Осознавать, что оплошал – неприятно. Хочется башку себе свернуть, но вместо этого всматриваюсь в пустое крылечко супермаркета.
Холодная струя из кондера в автосалоне бьет аккурат в загривок и значительно снижает градус закипания. Остываю и только потом возвращаюсь к консультанту. Забираю ключи, перегружаю вещи в багажник новой тачки. Старую бросаю там же, на парковке.
До вечера еще несколько часов. Бронирую столик в ресторане на Патриках с хорошей кухней. И думаю, что ребят не нужно стеснять своим присутствием. В однушке и двоим не особо есть где развернуться. Присматриваю недорогой мотель и, спустя минут тридцать, заселяюсь. Я много не требую: душ, чистая постель. Вот и все, в принципе.
Наряжаюсь с пижонским шиком в костюмчик и белую рубашку. Около восьми списываемся с Мотом, и я выезжаю.
Ресторан с видом на пруды, самое оно для свадебной тематики. Вычурно белый фасад, экзотическая растительность в вазонах, столики внутри и снаружи. Едва глушу мотор , по соседству останавливается черный майбах .
Одновременно выходим из машины, и у меня каждая мышца сжимается от, подлетевшей до критичного деления, злости.
Надо было ЕМУ именно в этот ресторан заявиться.
Нас фоном окружают люди. Скопище манекенов, а в центре битва взглядов. Узнает, по тому, какая напряженная маска виснет на лице.
Да, блядь, очевидно, какая-то злая шутка, иметь богатого отца и прозябать, как конченое ничтожество .
Горечь во рту копится, пока смотрю на благородного Германа Эмильевича с манерами аристократа. И помню, то равнодушие, с которым провожал у дверей детского дома прямо в руки чете приемных родителей. Тогда я не знал, кто он. Уже сев в машину, Джаброил тыкнул пальцем в стекло и прояснил, что папаша лично подписал отказную в их пользу.
Ненавижу его за это, даже не за то, что бросил как щенка или ненужную вещь. А за то, что подписал приговор – четыре с половиной года провести в преисподней.
Намерено игнорирую. Он никто и ничто. Стоцкого для меня не существует, не заслужил. Ни ненависти, ни каких других эмоций. Я сам крепко стою на ногах. Просто, блядь, пустое место. Вспоминаю. Закрепляю и держу это в себе, чтоб не сорваться и по харе не съездить, за все хорошее, чего не было.
Обхожу и слышу спиной знакомую интонацию. Через воспалившиеся фибры ее пропускаю. Ей меня назначали единственным.
Хладнокровие расшибает реактивной яростью.
С разлету.
В одну секунду тьма расползается.
Ядовитая и черная гарь видимость застилает. Грудную клетку штурмуют полчища злобных тварей, что не дают безучастно стоять, или идти. Тот, кто с барского плеча выделил энное количество сперматозоидов, умудряется при встрече каждый раз накидывать лассо и затягивать удавку. Что-то демоническое распирает изнутри.
Я вижу Аду. Ведьму, что выжгла в груди огромную пропасть размером с Марианскую впадину. Она растягивает губы в своей фирменной блядской улыбке, которая предназначена не мне, Герману. Противное дребезжание в районе кадыка вызывает желание рычать, но я держусь, кремень..
Сцепляю зубы. Зажмуриваюсь. Пиздец! Жилы рвет нахрен!
***
Хочешь любить – окей, люби, люби меня как маму
Хочешь потрогать – трогай, ай, увы я голограмма
Давай, иди, ищи в душе моей сокровища
Но все, кто был там, гибли от зубов чудовища
Никто ещё не спасся от моих страхов полночных
Какая сила тока в моих скважинах замочных?
Давай договоримся: будь со мной аккуратней
Я так тебе откроюсь, распорю все швы – смотри:
Каждый, кто зашивал меня, забыл что-то внутри
Ты просто будь стерилен, когда погружаешься
Давай посмотрим вместе, как ты облажаешься и я останусь….
АИГЕЛ (Чудовище)
***
Я вдруг понимаю, каким призрачно – несущественным становится окружение, если за твоей спиной два триггера. Ты вслушиваешься в их разговор. Боковым зрением отслеживаешь все, до единого, мармеладные жесты касаемо друг друга.
Они пара уродливых сущностей, что планомерно выедают дыры в заанстезированых участках сознания.
Разлагаюсь под кислотой. Ее собственное тело синтезирует, как защитную реакцию, чтобы не чувствовать, но горит эта смесь адски.
Не хочу портить вечер Матвею, не хочу предавать себя и обращать внимание. Но сепарировать и отключиться от происходящего за столиком сбоку – не получается.
Зациклен. Одержим и маниакально неравнодушен.
Дочурка теперь фору даст на тысячу очков вперед. Ада, на фоне Карины, выглядит изрядно потасканной. Наигранно и фальшиво смеется над всем, что скажет Герман.
Меня блядь просто тошнит, от себя в том числе, потому как со мной она вела себя точно так же. Я, как и он, принимал ложь за чистую монету.
Нахуя спрашивается. Потому что хотела молодого мяса?
Сейчас предельно ясно, что никаких отношений она строить не собиралась. Связь оборвалась ровно в тот момент, как взлетел самолет. Только я еще год пытался до нее дозвониться. Банальный самовлюбленный идиот.
Тараканы в башке нихуево приплясывают, пока я пытаюсь разобраться, каким таким течением их свело вместе. Ада в своем роде конечно профессионалка и из элитных шалав, но до высот Стоцкого ей далеко.
Хера он не завел себе молодую модельку? Любовь? Да, в пизду, не смешите. Они оба это слово ни разу вслух не произнесли.
Вот у Мота с Лялькой любовь. А это… откровенная пошлость.
Не отрываю взгляда и словно зависаю в слоумо. С ядовитым мазохизмом, что течет по венам ядреней самого забористого транквилизатора, а после нахлобучивает побочкой в виде галлюцинаций. Поверить не могу в то, что вижу
Слежу, как Герман встает из-за стола и преклоняет колено возле юбки своей дамы. Достает из кармана бархатную коробку. Раскрывает, поблескивая обручальным камнем уже под аплодисменты.
Чисто физически ощущаю, что зрачки начинают пульсировать и сужаться в одну точку, как у пумы перед броском, чтобы прекратить этот цирк, которым потчуют замерших от восторга людей.
Мое эго трактует выходку с кольцом за его превосходство. Герман и тут меня уделал. Встряхиваюсь. Обтекаю от той еботни, что в голову лезет.
Ладони рефлекторно сжимают вилку, которую я с удовольствием воткнул бы в спину папаше. Аурой исходящей от моего напряженного тела, можно половину зала выкосить. Я есть чистый гнев, бурлящая злость и ярость.
– Ада, моя любовь для тебя не секрет. Шесть лет ты ждешь меня…терпишь ту боль, что я причиняю расставаниями и.. – прерывается набирая воздуха и с выдохом выхлестывает фразу, – Пора положить им конец. Давай вместе и навсегда.. Ты выйдешь за меня? – не забывая расставлять акценты в нужных местах, этот говнопринц делает предложение самым, сука, романтичным образом. Ада едва слюной не захлебывается.
