Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 26 (всего у книги 27 страниц)
Глава 49
Она жива.
Жива.
Чувствую биение его тихого пульса сквозь миллионы кубометров воздуха. Через каменные преграды и расстояние, разделяющее нас, слышу надрывный стук. Я дышу, значит, она тоже дышит.
На фото Карины больше не смотрю. Держу фокус на печатном тексте.
Иван – твой сын.
Мой сын. Мой ребенок.
Ада – его биологическая мать.
Связываю одну цепочку. Затем, и остальные звенья скрепляются.
Нигде эта информация не отзывается. Не трогает эмоционально. Его мать Карина. Для меня была, есть и остается.
А он мой.
Сука!!!
Прозрение, буквально, ослепляет. Стоцкий все это время держал Карину в заложниках моим сыном. Ада – тварь, радуйся что ты подохла, иначе собственноручно на куски порвал.
Рычу, дав волю эмоциям. Закидываю голову к верху и просто, ебаный стыд, реву во всю глотку.
Стоцкий гнойная мразь.
Что я, сука уебищная, тебе сделал?
Нестерпимо до такой степени, что в какой-то момент на колени падаю. Вбиваю кулаки до кровавого месива в пол.
– Ваня не плачет..Мамочка где ?
Парализованный. Онемевший. Не сразу чувствую, подбежавшего Ваньку. Он ластится щекой к щеке. Пищит дрожащим голоском в ухо. Руками хаотично цепляется и ждет, когда прижму его себе.
Получив то, что нужно, затихает. Сковано, конечно, обнимаю. Всю кипящую мучительную агонию оставляю внутри себя, чтоб ему не навредить.
– Ты хоть не реви. Ладно, – отстраняю его личико. В глазах слезы блестят. Губешки, сжатые в тонкую линию, трясутся. Гашу в себе адское пламя вдохнув–выдохнув. Целую молочную макушку, – Поиграешь с Максом и Айзой, а я за мамой – Каринкой съезжу? Хорошо? – терпеливо застываю и дожидаюсь кивка.
– Долго? – выжимает хныкая. Прохожусь ладонью по спине. Разминаю поникшие плечи малого.
– Очень быстро, – хрен знает как, но уверенную ухмылку из себя выдавливаю.
Погано врать, но вру ради его спокойствия. Ощущения непередаваемые. Примерно такие, что жернова перемололи хребет в нано – пыль. Испепелило морально и физически. Обесточило все нервные окончания. В коматозе ничего, кроме бурления слепой ярости, не чувствую.
Разбираться в новоявленном отцовстве, пока никак не выходит.
Он мне не чужой. Мой. Мой ребенок. Мой сын.
Мотаю эти слова в голове по кругу. В целом, сам нихуя не понимаю. Выжать из перегоревшей проводки в сознании, что-либо в этом направлении, не реально.
Поднимаюсь вместе с Ванькой. Без отчета действий, на сплошном автоматизме сую ему в руки планшет. Там он уже сам разбирается.
Отвожу Макса на кухню и раздаю инструкции. Как кормить, чем завлекать. Все что ему нужно, Гера уже забрал. Больше сюда не сунуться. Макс, без всех «но», пацан ответственный.
Претит бросать Ваньку, но иного выхода нет. Не могу я. Зверь за горло душит. Без Каринки мы оба не имеем смысла.
Безусловно, понимаю важность трезвого мышления. Сажусь в машину, сходу сигарету зубами цепляю. Дымлю через нос, не вынимая.
Перемотав видео с внешних и внутренних камер в доме Стоцкого, пристально досматриваю запись, начиная с пяти утра. Все, как и прежде. Пьяный говнюк шатается по комнатам, потом в районе шести пропадает в своей спальне. В восемь съемку помехами рябит, абсолютно везде. Не только на моих камерах настройки слетели, но и на тех, к которым через вайфай подключился.
Что блядь за нахер?!!
Не раздумывая больше ни минуты. Дергаю движок.
Карина..Карина Каринка. Потерпи, родная.
Адреналином сжигает вены. Кости стирает в порошок. Еду на запредельной скорости. Шины визжат и дымятся на поворотах. От сигналов тачек, которые нещадно подрезаю, гудит нескончаемая какофония. Рулевое, бесконечно, на сто восемьдесят выворачиваю. Оплетка просто горит в ладонях.
Смазанным периферийным зрением успеваю хватать препятствия, чтоб боковиной хуеву груду метала не разъебать в хламину.
Около тридцати минут выжимаю педаль газа. Тормоз на полном ходу давлю. Резкий стоп, лопает венозные каналы. Даже не пытаюсь смаргивать кровавую пелену в глазах.
Каринка моя.
Ты нужна мне прямо сейчас.
Кислород заканчивается. Снова едкий дым затягивает легкие, добираясь до нутра и превращая его в черный камень.
Дохну Каринка. Постепенно и планомерно дохну. Будто и впрямь, за обезумевшим приступом последует резкое умерщвление. В секунду свалит без единого признака жизни. Дернусь судорожно и пиздос, стартану прямиком в адову бездну.
Еле как продышавшись возле высокого забора, подбираю в голове доступные комбинации.
Халупа Германа под защитой. Пароль на воротах он уже поменял. Только сажусь в тачку, чтобы набрать программисту, который мне черную мамбу для их системы безопасности в офисе сляпал. Лютый вирусняк одаренный парнишка по приемлемой цене подогнал, под корень уничтожает все данные. Должен и здесь подсказать, как открыть эти долбанные ворота.
Но на все телодвижения похуй становится, из-за поворота виднеется черная гробина Ратмира. Влад прицепом на пассажирском приклеился.
Петушня блядь!
Выхожу из салона. Присаживаюсь на капот своего агрегата. Выгружаю под жопу ствол и прикуриваю. Фейс транслирует похуизм, едва сдерживая ярость под скрипом челюсти.
Тянутся по одному из машины. Заценив во мне носителя прямой угрозы, в полной боевой готовности держат волыны, сняв предварительно предохранители.
– Кто старое помянет, тому пулю в череп, – срываю скрипящий смешок.
Симуляция дружелюбия никого не обманывает. Рожи у обоих оппонентов косит. Жим-жим в одном место совершенно четко прописывается. Поднимаю руки и показываю, что кроме сигареты в них ничего огнестрельного.
– Тим, что тебе здесь надо? Отпустили, вот и езжай на все четыре, – Рат напряженно кривится. Влад нервно кашляет, достает из куртки сигареты. Терпеливо наблюдаю, пока они сделают по одной тяге и выпустят две неровных струи дыма.
– Владик, – цепляю его детдомовским погонялом, – Сколько вам было. когда старшаки на пустыре раком загнули и хотели по очереди розочкой от бутылки выебать? – сплевываю подступившую тошноту, припомнив их грязные зареванные рожи и голые тылы, когда наткнулся на компашку за сараем. Два к трем .
Соотношение было не в их пользу. Я уравнял. приняв большую часть побоев на себя. Эти черти пугливо хрюкали и по кустам щимились, пока мы выясняли, кого надо бояться. Сейчас – то, какого хуя, оперились и думают, что что-то изменилось?
Забавно, как быстро люди забывают про долги. Последние двенадцать лет жизни Влада и Рата – моя заслуга. Я дал, мне и забирать.
– Это к чему сейчас? – дергано гаркает Ратмир, – Что было, то было. Мы выросли и все давно забыто.
Да, ладно. Что ж ты мне тогда пиздобол клялся и божился, что верой и правдой, все просьбы исполнишь, лишь бы я не трепался о приключениях. В реальности убили бы не моргнув глазом, в угоду хозяину. Жиза , твою мать. Никому нельзя верить на слово.
– Выросли и перестали быть людьми, ты хотел сказать. Судьбу не объедешь, Рат, а по судьбе вам писано сдохнуть, – разминаюсь вербально, перед тем как грохнуть. Умом они оба никогда не отличались, – Карина где? – спрашиваю без перспективы. Пытать досконально времени нет. Да и вряд ли их кто-то посветил глобальнее планы.
Переглядываются с наитупейшим выражением на лицах.
Ответ я знаю. Потому не нагнетаю и не переспрашиваю. Даю последнюю возможность докурить. Одновременно сбрасываем окурки на землю.
Тик-так. Нитикивает внутренний секундомер. Тики-так.
Отвлекаю их внимание от правой руки, пока левой беспрестанно зажигалкой щелкаю. Огонек загорается и тухнет. Крышка лязгает, откидывая каждым щелчоком глубокое эхо в слуховые каналы. Нарочно учащаю и вожу кистью то вверх, то вниз.
Точных два выстрела разряжаю каждому в лоб с разницей в долю секунды. Они и понять не успевают, что все кончилось. Под тяжестью веса валятся на землю, подкошенные, карающим серпом костлявой дамы в черном балахоне. Сначала Влад. За ним Ратмир.
Беспристрастно воспринимаю неподвижные тела в пяти метрах. Все к тому и шло. Земля им пухом.
Склоняюсь над убиенными и закрываю им веки, потом беру брелок с пультом от ворот у Рата в заднем кармане, стараясь не тревожить лишним дерганьем вечный покой.
Кровью смердит. Везде и всюду смердит кровью. Каринкину шанельку совсем не ощущаю. Только запах крови и боли. Звериное отчаяние, что я тоже могу не успеть.
Живи, милая!
Только живи!
Остальное не важно.
Сколько их надо, всех к твоим ногам положу.
Только не умирай.
Свети моя звезда, не гасни.
Оцениваю ситуацию и пытаюсь выбрать верную тактику. С наименьшим количеством бесполезных метаний. Времени нет. Весь отведенный лимит к ебаному хую исчерпан.
В особняке Стоцкий держать мою змейку не станет. Это первое место, куда я наведаюсь. Возможно, есть зацепка. Блядь! Кровь из носа надо найти. Дальше угодья Лавицкого прошмонаю. У него, как полоса новых препятствий – бородатый и расписной. Начальник охраны и его подручный. Эти типы посерьезней предыдущих, которых я знал изнутри. Мог предугадать все действия.
Сука!
Пиздец!
Ненавистью к себе пылаю лютой. Нахуй я ее без присмотра оставил?!! Зачем разжал руки и отдалился?
Осознаю, как хреново соображать начинаю, в силу непрекращающейся атаки панических преддверий. Машинально блок на чувства выставляю. Внутренне безжалостное чудовище выталкиваю на поверхность и позволяю ему управлять. Зверюга, оскалившись, дерет на две части грудину, показывая уродливую морду. Слюна от бешенства течет по его клыкам. Выбирается из реберной клетки, выворачивая нахер кишки.
Неуправляемым становлюсь. Безжалостным. Сатанею без нее.
Иду на запах гнилой плоти папаши. Когда распахиваю дверь в особняк, троекратно зов наших черных кровей усиливается. Почему – то неосознанно тянет прямиком в бывшую мемориальную обитель Ады. Первобытный охотничий инстинкт и жажда расправы по наитию ведет.
Следую и подчиняюсь. Базовые датчики, заложенные природой, всегда лучше любых мозгов знают, как надо поступать.
Срезаю по две ступеньки размашистым шагом. Практически бегу. Белая дверь интригующе приоткрыта.
Приближаюсь, но еще до того как толкаю, слышу булькающий хрип и глухие стуки. Будто кто-то в предсмертных судорогах корчится.
Толкаю деревянное полотно. Немного шоком нахлобучивает. Неожиданно – это как – то, слишком мягко выразиться.
Герман лежит на полу в луже крови. Мусолит в слабеющих пальцах алое платье Ады. Вспоминаю по цвету и качеству ткани, что это именно тот наряд, в котором она была на злополучной помолвке в ресторане. Где хранил–то, блядь, раритет? Я же все сжег.
Нда! Сколько извращенцу не отмеряно. Извращенцем он и останется.
Ножницы по самую рукоять загнаны ему в глотку .
Облегченный выдох волной из легких хлещет. Сомнений по нулям, что Каринка обороняясь от Стоцкого, сделала все эффектно.
Сильная моя. Смелая. Смогла за себя постоять. Отбилась моя Змея. Освободилась. Ноги, блядь, ей исцелую. Никуда не отпущу. Никогда не оставлю.
С минуту прощаюсь с папашей, глядя презрительно на ужас в его глазах.
– Достойная смерть, Герман, а ты ее не заслужил. Прощай, Отец. И в этот раз точно навсегда. Оплакивать и вспоминать некому, но это твой выбор, – без упоения говорю. Всего лишь подвожу итоги его существования.
Дергаю ножницы, чтобы не мучился. Без оправданий поступаю гуманно, делая его конец быстрым. Из раны мне на руки брызжет кровавый фонтан. Обтираю ладони о его же рубашку. Ей и отпечатки с орудия убийства ликвидирую.
Что сказать на прощание? Нечего. Кроме того, что все кончилось.
Для нас началось.
Есть такое, паршивое. Гнетет изнутри. Я часть его. Не задавить. Не отмыться от родства, как от облепившей грязи.
Остается одно – постараться забыть. Заменить другими воспоминаниями.
Ухожу не оглядываясь. С прошлым так и надо, резать на корню и не омрачать то, что будет после.
К Каринке хочу. Обнять свою Змею крепче. Убедить, что люблю. В верности поклясться и преданности. Попросить, чтоб красивая моя научила Ваньку любить, с такой силой как, она его любит.
Облить бензином. Поджечь великолепный замок и повод для гордости папаши, считаю самым разумным. Пусть горит в своей преисподней и радуется скорой встречи с большой его любовью.
Запасная канистра у меня всегда в багажнике болтается. Не для этих целей, но как говорится: Импровизируй и уходя сожги мосты.
Огибаю крыло своего мерса.
– Поднимите руки за голову и оставайтесь на месте. Иначе мы вынуждены будем стрелять.
Вы–то откуда здесь нарисовались хеуплеты?
Ментов на хелоуин никто не приглашал. Судя по напыщенным формулировкам, именно они жгут в спину прицелом. Искренне верю в свою неуязвимость. До фатального выстрела, должен быть предупредительный в воздух. Положив на их распоряжение огромный хуй, распахиваю дверь тачки, чтобы немедля загрузиться и гнать на свободу.
Громкий хлопок раздается под аккомпанемент птичьего крика.
Острое жжение без малейшей отсрочки прошивает между лопаток.
Мир замирает вокруг.
Смотрю на потрескавшееся стекло в двери. На застрявшую пулю с микрокусками моей же плоти.
Опускаю глаза и аккурат на месте того органа, что должен биться, расплывается багровое пятно.
Глава 50
Мне нравится ее взгляд. Вот именно такой. Открытый. Полный безбрежного спокойствия и говорящий: Весь мир – это мы.
Она. Ванька. Я.
На ее приоткрытых губах сияет счастливая улыбка.
Что может делать тебя самого безгранично счастливым?
Любовь. Но только тогда, когда ты сам ее даришь. В ином случае, великая вещь не станет работать во благо. Разрушит тебя в пыль. Выжжет в пепел и ничего не оставит. Круг не замкнется, не пустит в образованном кольце пары дофамина и не заставит улыбаться.
Тебя и ее.
Взаимно.
Друг другу.
Когда отдаешь любовь, в тебе самом, этого чувства, становится больше. Оно не застаивается, спирая легкие. Не давит грудь. Не отравляет ревностью и прочими отработками одержимости. Она перекачивается между нами, фильтруется и очищается. Оставаясь незамутненной и светлой эмоцией. Такой, как ее вкладывали в нас при рождении.
Любить больно, но эта боль несоизмерима со счастьем в награду за терпение.
Вообще, странно задуматься о таком. Тем более понять смысл любви. Ее истинную суть. Любовь надо дарить, а не держать в себе. Только так, а не иначе.
Растягиваюсь в похожем выражении на лице. Каринка подкидывает брови, смыкая руки в объятиях на моей шее. Льнет всем телом. Я вижу в ее взгляде удивление, чем оно вызвано, не совсем доходит.
– Что за реакция? – врезаюсь в нее вопросом. Вожу губами по пухлым мягким створкам.
– Не могу привыкнуть, что ты умеешь так улыбаться, – отсмеивается, вибрируя грудными нотками.
– Ммм..ты научила, – подвинув к себе теснее за талию, опрокидываю на кровать.
Она тут же кольцует своими бесконечно длинными ножками в районе поясницы. Одежды на нас нет, поэтому контакт напрямую, рвет из обоих стоны, при трении. Член ложится в святую обитель, но не хочется спешить.
Ощущение близости и нереальности парит всюду. Похоже на дрим. Сон или мечта, но все слишком ярко. Жар ее живой энергии, разлившийся под кожей. Волнующий запах миндаля, растворенный на теле моей любимой Каринки. Чувствуется больше памятью, чем на рецепторах .
– Ты уверен, что…мы готовы? – воркует моим самым любимым тоном. Приглушенно и чрезвычайно интимно. Про сексуальность молчу, это всегда за пределами ощущений.
– Уверен. Как и в том, что люблю с первого взгляда, – не задумываясь, отвечаю Каринке. Это идет изнутри, как что-то невысказанное.
– Кого хочешь? – переключается, загораясь неподдельным интересом.
– Девочку с твоими глазами, – снова без запинок выбрасываю в ответ, – Не будем торопиться. Девочка они же особенные. Это любовь, нежность..ммм.. – подбираю нужные слова, и они слишком легко приходят на ум, – Процесс зачатия, должен быть соответствующим…чтоб наверняка.. – вбиваю полушепотом.
Плавно скольжу стояком между шелковых складочек, примерно показывая, в каком темпе, планирую заняться с Каринкой любовью.
– Это не правда…там, по – другому надо высчитывать, – умничает, обводя кончиками пальцев, контур моего лица, подводит к губам. Обхватываю, затем покрываю неторопливыми поцелуями ее ласковые руки. Именно ласка, и именно нежность льется рекой.
– Вот и проверим, чья схема рабочая.
– Меня никто не любил как ты, Север, – признание звучит чувственно, томно.
– И никто не будет. Помни об этом. Никто не потянет такой объем. У меня броня. Она выдерживает, у других такой нет. Всех убьет, а я неуязвимый. Неубиваемый, Каринка.
– Ты бесподобен, – фыркает.
– Любишь, Каринка?
– Бесконечно, – Прижимается плотнее к губам, затыкая мне рот улыбкой и выдохом.
Не могу ей не дышать. Не делить вдохи-выдохи. Акт безраздельной интимности. Сочетаемся душей и телом. Соприкасаемся телами. Души прочными нитями в несколько стежков неразрывно сшиваем.
– Люби меня Север, прямо сейчас, – требует нетерпеливо.
Толкаюсь ей в рот языком. Каринка, опустив руку между тесно спрессованными нами, расходится частой отдышкой, вставляя член туда, где его давно очень ждут.
Мокрая. Жаркая. Невероятная. Моя. Моя идеально совместимая половина абсолютно во всем.
Едва вхожу на полный размер, все остальное перестает существовать. Покрываю ее сверху. Всю держу под собой, не прерывая глубокого поцелуя. Членом врезаюсь до упора. Взволнованно двигаюсь внутри. С одурелым восторгом, но совершенно без резкости. Необъяснимо важно по феншую растянуть сакральное действие. Зарождение новой жизни. Делаю размашистый рывок, после недолгой паузы. Каринка трепещет в ладонях. Сладострастно выдохнув, впивается коготками в плечи.
– Люби, пожалуйста… – на одном коротком выдохе выстанывает.
Сердце, нахрен, лютым креном разворачивает. Несется по спирали и вылетает прочь из меня.
Меня подкидывает к верху и срывает с Каринки. Холод мгновенно окутывает со всех сторон. Адская боль за грудиной. Гул голосов неразборчивым роем дрожит на перепонках.
– Пульс слабый, но есть. Еще разряд…
Следует короткий удар. Точно по ребрам молотит. Слепящие лампы долбят по глазам. Убогая серость лишь на пол секунды прорезается. Дальше темнота. Воронка. Свет обжигает роговицы…
– Тим..Тим..Север, смотри вот опять, – настойчивый шелест, возвращает туда, откуда беспощадно вырвало.
– Смотрю, смотрю, – поспешно включаюсь, определив на слух, крайнюю степень взволнованности Каринки.
Отрываю взгляд от незначительной точки на горизонте. За панорамными стеклами столько солнца хлещет. Море видно из окон, берег с прожаренным добела песком. Обостренное зрение, даже одиноко парящую чайку на безоблачном небе различает.
Каринка сидит у меня на коленях. Спиной прижимается к торсу. Я глажу ее надутый и гуляющий волнами животик. Маленькая стопа, каких в природе не бывает, выпирает прямо под ее кожей. Следует за моей ладонью. Останавливается там, где я потрясенно застываю. Держу ладонь плашмя и не шевелюсь, улавливая колебания. На ее месте появляется более внушительный холмик.
– Ахах..это было ощутимо, – Каринка ахает и задерживает дыхание.
Впопыхах отдергиваю кисть, думая, что по неосторожности что-то натворил и причинил дискомфорт. Сжал крепче, чем надо.
Твою мать!
Много мыслей пролетает. Она заливисто хохочет, пока я кипишем себя извожу.
– Что чувствуешь, когда она внутри тебя вот так вертится? – возвращаю ладонь на переместившийся правее бугорок.
Моя Каринка крутанувшись, откидывается головой на плечо. Изначально целую, вытянутые уточкой губы. Потом надолго утопаю в ее океанах, снова с непроизвольной улыбкой во весь рот.
– Не знаю, как описать. Это..это..ай..все.. – сдается, но по лицу вижу, что впечатления невозможно выразить. Все будет не то и недостаточно. Настраиваю чуйку, на другой уровень и, кажется, наяву ощущаю, биение крохотного сердечка, внутри своей женщины, – На руки скоро возьмешь и сам поймешь.
– Имя мы так и не придумали, – нагнетаю исключительно ответственный момент.
– Анасташа, Виталия, Ева, – перечисляет по списку. Единственное в чем мы сходимся, это в том, что имя нашей малышки должно быть со смыслом. Все предложенные – это что-то про жизнь и про воскрешение.
– Мне Вита нравится. Ева не очень. Анасташа слишком… ммм..тоже нет.
– Почему так получается, что мы выбираем одно и то же? – закусив нижнюю губу, пытливо вглядывается.
– Глупый вопрос, – разряжаю громкий смех, когда Каринка возмущенно вздергивается.
Хочет припечатать колкостью, но передумав, топит нежным касанием в губы. Кайфово чмокает бессчетное количество раз подряд. Этот фрагмент, словно гиф-изображение зависает и повторяется снова. Ее сверкающая улыбка. Взгляд, искрящийся счастьем.
Следует прорывной скрежет, дробя подсознание в мелкие осколки.
Перегруз всех жизненно важных систем. Перепонки лопаются от дребезжащего писка. Нервные окончания пробивает заточенной стрелой. Сердечный импульс дает резкий скачок, но перебрав оборотов, дергается лишь раз и замирает неподвижно.
Параллельная реальность, со склонившимися надо мной людьми в белых халатах, пролетает мутным фоном. Остается почти не замеченной. Ее сметает более значимыми кадрами.
Меня помещают в семейный архив, не прожитой жизни.
– Паап, квадрокоптер возьмем, – Ванька мечется за спиной в поисках летающего чуда техники. Айза, по обычаю , обнюхивает каждый угол следуя за ним по пятам.
– Ищи и пульт управления не забудь, – краем глаза подсекаю, как Вита кряхтит , пытаясь присосаться к пледику. Вынимаю ее из люльки. Придерживаю головку и не даю причмокаться к своему свитеру, – Потерпи, доча, скоро мама покормит, – поражаюсь мягкости своих интонаций.
Перебираю мягкий пушок на вертлявой головке. Вглядываюсь в ясные глазки, точь – в – точь, как у моей Каринки. Огромные и еще глубже. Вытолкнув язычок Витка, пускает пузыри.
– Давай, – Карина материализуется незаметно. Скользит легким поцелуем по моей щеке. Кроха, заслышав ее тихий голос, активничает вовсю, то поджимая ноги в розовых ползунках, то вытягивая.
Моя путеводная звезда, еще прекрасней стала. В летящем белом сарафане, длиною в пол. Волосы убраны в высокий хвост. Под тонкою бретелькой, на лопатке тату миниатюрная копия моей Шивы и демона Роджера, с обожанием наблюдающего за языческой богиней в обе бездонных глазницы.
Садятся с Витой на диван.
Каринка прикрывает плечи палантином. Отвожу невесомую ткань ровно настолько, чтобы самому наблюдать за кормлением.
Доча умилительно кряхтит и начинает с жадностью ловить губами сосок. Крохотными пальчиками держится за грудь. Смеемся с Каринкой на пару, когда ей удается ухватить, издать довольное урчание и с нетерпением поглощать свою вкуснятину. Щеки краснеют от усердного насасывания. Торкает с бешенной силой от того, что смотрю. Присутствую рядом, отторгая преследующее чувство, что я призрак среди них.
Оборачиваюсь на кружащего за спиной Ваньку, он с размаху врезается мне в спину с возбужденным возгласом:
– Папа..папа..папа..папа..
Треплю его взлохмаченную макушку. Прикрываю веки и ощущаю под ладонью пустоту. Стремительно накрывает, раздирающим ощущением потери.
Я стою один на берегу. За мной шумит река. Над головой пронзительно кричат и сбиваются в стаю черные вороны. А я смотрю в сторону дома на опорах из красного кирпича. В нем множество стекол. Над крышей ослепительно – ярко светит солнце.
Только я во мраке. В тени. Столбом стою на краю берега, устеленного острыми, вылизанными до блеска булыжниками. Черта, которая разделяет свет и сумрак, находится в одном шаге от меня.
Толкаю корпус, намереваясь выбраться на свет, но меня останавливает тяжелая кисть, возложенная на плечо и придавившая гранитной плитой к месту.
– Иди к ним. Че стоишь?
Голос Матвея ни с кем не перепутаю. Звучит, как потусторонне эхо, в моей голове.
– А ты? – резонирую воздух подобием речи.
– Со мной все хорошо. Ваньку своего отдай учиться игре на фортепиано, пусть исполнит мою мечту о большой сцене, – его плывущий голос тонет, в шуме волны бьющейся о скалы. Четкости не теряет.
– Ты не об этом мечтал?
Нагрянувшее чувство вины перед ним, Олей и их ребенком, масштабированно разрастается. Сжимает за горло и вытравливает остатки воздуха из легких. Совсем не дыша, впадаю в прострацию.
– Я много о чем мечтал. И об этом тоже, но больше хотел, чтоб ты перестал себя винить в нашей смерти. Вспоминай о хорошем, но не тревожь. Реально задолбал, за тебя волноваться. Мы с Олей хоть и назначены ангелами – хранителями Тимура Северова, но не все можем. Есть предел.
– Где заканчивается?
– Здесь и сейчас. Можешь пойти с нами , либо к своим возвращайся. Выбирай Тимур, я за тебя не смогу это сделать. Если хочешь жить – не оглядывайся, Тим, а шагай вперед.
Ухмыляюсь его повелительным интонациям. Скованное тело, вдруг освобождается от всего. Земля уходит из – под ног. Пошатываюсь и поворачиваю голову, что бы глянуть на Мота. Он стоит со спокойным лицом, держа свою Ляльку за руку.
Прикрываю веки и шагаю уверенно…
Датчики на мониторах надрываются, отчаянным писком.
– Хасанов Матвей Александрович. Фиксируем время смерти 4:30 утра.
Ровный бег моей судьбы
Ночь, печаль и блеск души
Лунный свет и майский дождь в небесах
Долгий век моей звезды
Сонный блеск земной росы
Громкий смех и райский мёд в небесах
Солнца свет и сердца звук
Робкий взгляд и сила рук
Звёздный час моей мечты в небесах
На заре
Голоса зовут меня
На заре
Небеса зовут меня
На заре
Баста от «Альянс» cover» (На Заре)
