Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 27 страниц)
Выставляет ладонь, манерно выдвигая средний палец.
– Да , Герман , я так этого ждала. Да, Я согласна! – насильно выжатые слезы. Приторная улыбка не освещает ее лицо. Один в один как тогда, прощаясь со мной.
Вот тут, перегорев, ловлю флегматичный настрой, апатию и злорадство. Дай, бог чтоб папаша до последнего не понял, что за скользкая тварь ему в жены досталась. Вот оно – возмездие. Да и к черту их.
Откидываюсь на спинку стула и, наконец, вникаю в щебетание матрешки.
– Тимур, я хочу…хм..эм..хочу, чтобы ты стал крестным нашего малыша, – выпаливает Оля, набравшись смелости и подцепив мой интерес.
– Я не крещеный, Ляль, но …это наверно большая честь и..я согласен. Неофициально, зато обязательно, нести это звание. Как там полагается…научишь же, – разгулявшись по пафосу, зажимаю Олю в объятиях и прижимаюсь губами к ее волосам. Она трогательно всхлипывает и по примеру всех беременяшек в сотый раз выскакивает в дамскую комнату.
Это мне пояснили. Плод на что-то там давит. Инфа совершено не к чему, но Ляля и правда – трещит, не умолкая, разволновавшись после танца. Как – то я на нее странно влияю, не боится, скорее хочет рассказать все, что пропустил за время отсутствия и заполнить пробелы.
Мот срывается следом. Юный отец везде сторожит свое потомство и женщину. Радует, конечно, что у них так, по – нормальному, как и должно быть.
Подзываю официанта и заказываю для Ады бокал самого дешевого вина, еще прошу, чтоб его водой разбавили и предали от кого. Плачу за шалость больше, чем стоит самый дорогой напиток. Дожидаюсь, когда она удостоит меня взглядом и расползаюсь в хищной улыбке.
Они шесть лет вместе, не сложная арифметика складывает в уме – Ада изменяла Герману со мной. Только этот вывод мало утешает, скорее с мерзостью все учиненное ей пиздоблядство воспринимаю.
Посвящать жениха в подробности интимной связи или нет – зависит от настроения. А оно, что не удивительно в тревоге, на физиономии бывшей любовницы, выхватывает страх и становится лучше. Мне, в откровенный кайф, держать ее на крючке и заставлять балансировать между «подойду» или « сохраню наш секрет»
Встаю, подворачиваю рукава на рубашке. Выкруживаю четкую траекторию рядом с их столом. Беседа замолкает и два остро колющих взгляда устремляются мне в спину. Якобы невзначай, цепляю официантку комплиментом по поводу блюд. Время тяну.
В черепе долбит и долбит – подсесть и поздравить дорогую "семейку" с важным событием.
Ада же теперь моя мачеха, в целом, ничем не лучше отца. И я хуй пойми какая фигура в этом треугольнике, но в том что стану острым углом – могут не сомневаться.
Сам же понимаю, что копошиться в одном с ними террариуме западло. Воздухом одним дышать, топтать один и тот же паркет , беру глобальней – жить на одной планете и то, стрёмно.
Делаю шаг в их сторону. Аду по струнке вытягивает. Аж звенит от напряжения, сгруппировавшись под тесным алым платьем. Резко разворачиваюсь и ухожу проветриться.
Воздух на улице парит предгрозовым озоном. Вдыхаю, потом закуриваю. Вредная привычка, раньше, когда хотелось жрать накуривались до тошноты. Мот так и не пристрастился, а я сосу по полторы пачки в день, хотя потребности глушить голод, уже давно нет.
Пробегаюсь в телефоне по соц сетям выискивая Карину Мятеж. Аде можно нервы потрепать и таким способом – порезвившись с ее любимой доченькой. Встреча с Каринкой – знак свыше. Воспользуюсь лженевинностью и замкну круг, вот такой своеобразной местью.
– Угостишь сигаретой. Или как в старые времена выкурим одну на двоих, – Ада вырисовывается, как черт из табакерки.
– На троих хотела сказать. Что тебе надо?
– Мальчик обижен. Как жаль, но не скрою, что мне лестно, – забирает сигарету из моих пальцев и затягивается, оставляя на фильтре ярко-красный отпечаток. Выпустив струю, возвращает. Верчу между пальцами, стряхиваю пепел с мелкими искрами, – Мужского внимания много не бывает, – продолжает рассуждать.
Всматриваюсь в ее лицо в парадной штукатурке. И не вижу не одной красивой черты. Получается так – ведьма понятия не имеет, с кем спала. Герман молчит о сыне – она о любовнике. Все отлично, с этого и надо начинать счастливую семейную жизнь.
– Чего добиваешься? Драки? Этому не бывать. Ты дешевка, а значит, не стоишь даже разговора. Пошла на хуй Ада , со всем к тебе неуважением, – блеск в ее глазах , высвечивает негодование от моего хамства. А что она хотела? Полюбоваться на спарринг двух безумно влюбленных. Это увольте. Я пас.
– Как и предполагалось, Герман лучше тебя во всем, – загибая пальцы, эта сука начинает перечислять. Давит на болевую точку, активируя снос самообладания в щепки. Я эту тварь вполне способен придушить в таком состоянии, – Он богат, обходителен …Да и в сексе тебя превзошел..ты игрушка Тимур, красивая но, как выяснилось бесполезная. Запомни , на будущее и не верь всему, что говорят женщины. Мы иногда любим из жалости утешать малышей, – снисходительно кивает.
– Не боишься. Я ведь могу жениху все рассказать.
– Ой, не смеши. Твое слово, против моего. Удачи, Тим.
Слово, значит, недостаточно. Окей.
Сбрасываю окурок в урну и иду за ней. Стук ее каблуков разбивается по плитке. Привлекательная и упругая задница раскачивается перед глазами, но не вызывает ни какого желания, кроме как… сплюнуть…отвернуться.
Ада ныряет в уборную проследив, следую ли я за ней.
Подняла глаза ..взмахнула ресницами.
Выборочно анализирую ее действия. Она мне больше не интересна. Честно, переживал, что увижу и по – новой перекрутит теми же эмоциями. Ничего криминального – безразличие. Физически в теле, а по нему неприязнь, как тонкий слой стекловаты. Раздражает, царапает верхний эпителий, но не более. Не трогает глубже. Реагирую на ужимки ровно.
– Так и знала, что ты не устоишь. Хочешь, доказать свои способности и убедить меня, – распаляется и определенно затевает игру, но у меня свои правила.
Ее пошлый и липкий взгляд . Четыре года назад меня в секунду накрыло бы. А сейчас .. обратная реакция. Брезгливость и неприязнь. Время и вправду лечит.
Ада изгибается, упирается ладонями по бокам от раковины. Оттопырившийся край платья позволяет разглядеть соски. Отталкивающее и бесстыжее зрелище. Вспоминаю жгучие минуты секса с ней и коробит.
– Иди ко мне, котик, – произносит одними губами через отражение в зеркале.
Приближаюсь и наматываю ее белокурые космы в кулак.
– Поцелуй меня, – приказной тон, движения бедрами. она трется об меня как течная сучка. Отстраняюсь и минимизирую наш контакт. Жестче нажимаю и размазываю ее тело по кафелю. Губы забитые искусственной гилауроновой кислотой отрываются шире, но Ада не издает ни звука.
– Ошибаешься, больше на меня твои уловки не действуют. Уверен, отцу будет очень приятно узнать, что мы поладили. Ты Ада просто дешевая блядь. Мне теперь нравятся подороже и не такие изношенные. Приведи себя в порядок, тушь размазалась, – отбрасываю с мразотным привкусом желчи во рту. Ада стекает вниз, подбирая порвавшийся браслет.
Я не спеша отмываю руки под краном.
– С чего ты взял, что Герман твой отец, – бормочет и кажется, это беспокоит ее куда больше, чем все остальное.
– Приснилось, всегда о таком мечтал, – отсекаю кратко, не желая растягивать разговор.
Я все для себя выяснил, останусь вне ублюдской арены паршивых клоунов.
Распахиваю дверь и натыкаюсь на Стоцкого.
– Неудобно, блядь, без стука врываться. Где манеры Герман Эмильевич, – выпихиваю сарказм и оборачиваюсь к Аде. Она поправляет макияж, – Готова ко второму заезду? – спрашиваю с едкой насмешкой. Снова возвращаю внимание к Герману, хлопаю по плечу, – Отличная шлюха отец, поздравляю. Хочешь совет, загни ее раком, орет просто вышка, – нарочно всю фразу в тоне доверительного панибратства вещаю.
Лицо Германа корежит, как пластик под действием пламени. Кривится, гневается и пытается мне пощечину въебать. А вот это предел допустимого.
Самоконтроль?
Я никогда им не мог похвастаться, но Герману откуда знать, что я с детства не был тихим. Перехватываю запястье и резким движением заламываю назад. Сильным ударом подбиваю в колено и опрокидываю мордой в пол. У него даже вякнуть ни единого шанса.
Оседаю сверху и теперь уже своим коленом надавливаю в позвоночник. Чуть больше нажим и переломаю хрупкую кость. Школа жизни отучила испытывать жалость в такие моменты.
– Неприятно чувствовать себя беспомощным? Да ? – мрачно ухмыляюсь , а затем вырисовываю «радужную» перспективу, – Если распускаешь свои поганые грабли, знай, что обязательно ответят. Я тебе, тварь, хребет проломлю и не поморщусь, затем оформлю опеку и сдам в самый задротный дом инвалидов, где ленивая сиделка раз в неделю будет судно под тобой убирать. Понял, мразь, и никакие бабки не спасут, как не отрицай, но я единственный наследник.
Эмоциями совсем не владею. Самого жуткой ненавистью нахлестывает по критерию "в макушку". В коридоре визг. Крики «охрана». Герман хрипит подо мной и не шевелится.
– Прекрати , Тим , хватит! – Мот цепляется за плечо и тянет меня.
– Отвали, – хриплю ему с одичавшей яростью. Я себя человеком не чувствую. Монстром и вершителем судеб. Властью полноценно упиваюсь.
Нравится ли? Да не особо. Маячки адекватного проебываются за горизонтом тьмы.
Ощущаю себя четырнадцатилетним, тупым и неуклюжим.
Я ведь, после убийства Джаброила, по глупости решил к отцу за помощью побежать. Матвея за собой потянул. Пробили в интернете адрес его офиса и поехали. Герман принял нас в огромном зале для совещаний, даже не удивился моему появлению. Выслушал молча и ушел, через полчаса заявились госслужащие из органов опеки и прямым ходом вернули в детский дом. Как бы я не хорохорился, но именно тогда основательно надломило, блядскими трещинами все нутро искромсало. Надежда сдохла. Не верить , не боятся и никогда не просить. Каждый пункт беспрекословно исполняю.
Утихомирить обуявшую агрессию получается только на третьем глубочайшем выдохе и толчке в спину.
Поднимаюсь. Не оборачиваюсь, чтобы не видеть перекошенную негодованием рожу. Ресторан гудит, словно растревоженный улей, но к нам ни один наблюдатель не приблизился. Похрен уже.
– Оля где ? – обращаюсь к Матвею. Стыдом до паршивости тащит по всему организму, что матрешка могла эту занимательную постановку увидеть. Представляю, чтобы она обо мне подумала.
– У машины, у нее голова закружилась. – киваю в ответ. Отчего – то хочется в ее глазах остаться хорошим.
Отвожу их домой. Нажираюсь в каком–то баре до свинячего рыла. Стерелизую алкоголем внутренние метания и мозговой трешак, как простудную хворь. Помогает. Снимаю тощую дылду, в прикиде от "Диора", и ебу во все щели прямо в машине. В поплывшей башке калейдоскоп. Шлепки о костлявый зад девки, ее противные визги, но одно яркое во всем этом мраке. Каринкины синие глаза, мягкие губы и запах миндаля, что не дают еще глубже в зыбкий песок смрадной пустоты опуститься.
Выпихиваю из салона полуголую и измотанную телку. Бью по газам, еду, но в какой-то момент сознание перестает записывать события в долговременную память. Тупо вылетаю оффлайн из реала.
Прихожу в себя уже поздним утром. Лучи солнца беспощадно садят прямо в глаза. Очумело озираюсь. С какого–то черта стою недалеко от дома Ады. На переднем сиденье валяется ее браслет.
Что, за херню я вчера сотворил?
Копаться детальней в чертогах разума гребаная похмельная боль мешает. Во рту, будто кошки насрали. Возвращаюсь в отель, смываю перегар, переодеваюсь в чистую одежду.
Моту звоню, он не берет. Хорошо помню, что прощаясь, договорились на сегодня хаты объехать и присмотреть район и планировку. Не трачу время на завтрак. Надеюсь на то, что Лялька покормит.
Около подъезда два ментовских джипа с эмблемой следственного комитета, скорая и труповозка. Кто-то из жильцов насильственной смертью откинулся, иначе, к чему этот парад серых мундиров. В голове звенит, а в животе волнообразно и не рационально паника стягивает.
– Я здесь живу, – обрезаю, когда один из них закрывает проход.
– Номер квартиры, – интересуется безлико.
– Сто девятая.
К нам подходит еще один, по количеству звезда на погонах определяю, что этот капитан по званию.
– Тимур Александрович Северов?
– Да, он. А что? – отвечаю и возвращаю вопрос.
– Капитан, Сыровацкий, – представляется и машет корочками, – Вы задержаны по подозрению в убийстве Ады Савельевны Мятеж, прошу проехать с нами, – рапортует емко, а главное содержательно. И я никак не свяжу одно с другим. Ада. Убийство. Причем здесь я.
– Ты что-то попутал, капитан. Я такую не знаю, – разражено срываюсь, что конечно не прибавляет лайков к моей персоне. Хоть и грублю, но вот сейчас скребет за ребрами. Некое подобие вины веет по телу легкий дым.
– В отделе расскажешь, – изрекает сухо.
С немотой перевариваю совпадение. Кидаю взгляд на людей в белых халатах с носилками. Два тела под простынями. Екает непонятное поджирающее предчувствие. Служивый не дает очухаться и торопит. Взбрыкну – браслетами повяжут. Чем спокойней себя ведешь – тем меньше подозрений.
Забираю из машины документы и нечаянно задеваю локтем на сиденье побрякушку с мелкими камушками. Она вылетает на асфальт под ноги. Хочу поднять и забросить обратно, мент протягивает пакет для улик.
Сука! Хули, я его на ходу не выбросил.
Самое, блядь, веселое – не уверен, что ночью шею Аде не я свернул, или как там ее еще порешили. Этот факт выбивает из колеи.
– Для убийства нужен мотив. Лично у меня, его нет, – сажусь в кресло уже в кабинете следователя. Он не отрываясь от монитора и не переставая печатать, гасит полившейся информацией.
– Нда, а я думаю иначе. Судя по личному делу, парень ты вспыльчивый. Отомстить за смерть Матвея Хасанова и его жены , как там говорится у вас детдомовцев – дело чести. Мне и без улик все ясно, как белый день. Да и товарищ Кротов – он же Крот, утверждает, что видел, как ты подъезжал около часу ночи к своему дому, и как быстро выскочил. Увидев убитых, поспешил расправиться с заказчиком, – делает заключение, стреляет глазами и снова возвращается к экрану. У меня передоз и несварение слов, пялюсь на него, как в зависшую перед глазами картинку – мем. Губами шевелит. Что мелет блядь?!!! Мот. Он не мог умереть. Он дома..
– Гражданин Бойченко и Кротов задержаны. Чистосердечно признались, что действовали по наводке Ады Савельевны Мятеж, за что и будут наказаны по всей строгости закона. Как и вы – Тимур Александрович, убийство хоть и имеет вескую причину, но убийством быть не перестает. Один нюанс убить они хотели вас, но другу не повезло оказаться не там...бывает. Судьба у него такая, – с глухой монотонностью следак без суда выносит вердикт, – Ну так что? Чистосердечно? Либо начнем никому не нужный и утомляющий диалог?
Дальше просходящее напоминает бредовый видеоролик, снятый на мыльницу с плохим разрешением. Бесконечные допросы с пристрастием. Но толку отпираться. Свидетели из ресторана, мои пальчики на браслете, биоматериал на одежде, которую обнаружили в грязном белье в номере отеля. В кармане кружевные трусы Ады со следами спермы, моей разумеется.
Ни черта не помню. Мы с Адой трахались? Я видел, что Матвея убили?
Мысли рвут. В груди бахают снаряды ядерных взрывов. Участь Хиросимы настигает даже мельчайший кусок живой плоти. Выжигает до тла. Уничтожает. Я стремительно лечу ко дну бездны, в самую гущу крепко заваренной боли. Разве сможет это чувство когда-то стать терпимым? Нет.
Матвея больше нет. Оли больше нет. Этим осознанием пришибает по всем фронтам. Убивает. Насмерть.
Срываюсь не единожды в кровавом мордобое с ментами, с сокамерниками, так что в конце первых суток меня отселяют в одиночку как буйного.
Полным абсурдом становится появление адвоката, нанятого Стоцким. Меня куют в наручники и везут на место преступления, но туда мы не доезжаем.
Сворачиваем по направлению к частному аэропорту. Из окна равнодушно взираю на взлетную полосу и серебристый бизнес-джет с логотипом авиа компании на крыле.
Что Герман затеял, вообще, не колышет. Убиться – самое верное средство, чтоб не думать.
– Итак, вот новые документы. Живешь в Англии под этим именем и в Москве больше никогда не показываешься, иначе сдохнешь по – настоящему, как твой дружек. Благодарность, Герману Эмильевичу по электронке вышлешь и он тебе ничего не должен. Запомни, – адвокат в строгом костюме говорит спокойно, а меня подбешивает. Рыпаюсь сдирая кожу на запястьях о жесткий металл. Два амбала на передних сиденьях расчехляют стволы, – Выполняй условия по-хорошему. Иначе хлебанешь, у нас четкие инструкции и поверь, рука не дрогнет их исполнить, – повышает голос.
Не это успокаивает, а имя на первой странице паспорта.
Гребаный садист сделал меня Матвеем Хасановым. Присвоил мне все его данные. Шизанутый самоанализ и я меняю реальность, на ту где забрал жизнь. Я у Мота отнял его жизнь. Его судьбу. Он умер, значит, я тоже.
Глава 23
Тимур замолкает, но его голос продолжает звучать в моей голове. Резонировать в теле каждым, произнесенным до этого, словом. Долина смерти, окружившая нас со всех сторон, как нельзя, кстати подходит для ужасающего откровения.
Здесь у каждого своя история. Эта, рассказанная живым мертвецом, разрывает мою внутреннюю сущность на части. Дерет ее на куски, как голодный пес лакомую добычу. Терзает, позволяя прочувствовать оттенки боли, во всем ее многообразии.
Тимур держит меня слишком крепко, делая свидетелем и соучастником. Для того, кто поставил на своей жизни крест, и чья могила напротив, под черной гранитной плитой, Северов слишком горячий. Спина плавится, будто я стою вплотную к жерлу, вот – вот польющегося потоком лавы, вулкана.
Приковывает к земле, а внутри все кричит: «Беги, спасайся».
Мне трудно дышать. Сердце, порвав цепи, пускается в бег за грудной клеткой на сверхскорости, как стремительно падающий на землю метеорит, пробивает ребра и уносится прочь, оставляя после себя пустеющий ожог. Затем, вовсе замирает, будто опасаясь потревожить тишину своим биением.
Ангел на левом плече, зажмурив глаза, прикрывает уши, чтобы не слышать горькой правды, монотонно слетающей с уст этого демона. Ангелам здесь не место, это территория беспробудного мрака.
У Северова масса причин меня ненавидеть. И одна , но оправданная, чтобы убить. А у меня ни единой чтобы оправдаться.
Страх материализуется в образе моей матери. С ядовитой улыбкой и в белом одеянии. Мое желание – избавиться от Тимура, приобретает новый ракурс, полный идентичности с ней. Получить желаемое любой ценой – вот наш главный принцип.
– Я превращу твое существование в ад, – фантомный голос режет канаты нервов.
Сколько раз она мне это повторяла, но я не слушала, или не верила.
Ад, наверно, этого слишком мало, чтобы покарать за содеянное. Вся моя броня и сопротивление разлетаются под ударом ультразвуковой волны и падает к ногам. Я одета, и словно голая. Душа нараспашку . Вся. Вот она, смотри. Смотри, как я полыхаю изнутри. Возгораюсь жертвенным костром , но он уже никого не спасет.
– Ну как, было весело, – чертов сарказм полосует лезвиями, и без того рваные, мысли. Хриплый смешок еще острее проезжается по слуху.
– Прости, я ничего этого не знала, – еле выдавливаю совершенную нелепость, не ему. Озвучить Тимуру это слово равносильно, что орать в пустоту, лишь эхо размножит и разнесет. Но я не виню. Этому человеку простительно не придать значения жалким оправданиям. Моя версия событий трехгодовой давности не так ужасна, на фоне его признаний.
Прости…прости ..прости..
Мало. Неправдоподобно.
Самое важное, этим набором букв, уже ничего не исправить. Герман – паршивый отец, и я, своими же руками, преподнесла ему Ваню. Лучше бы он ничего о нем не знал.
Кто-нибудь знает, как отмотать время назад….?
Хотя бы на несколько суток, не говоря уже о годах. Закон бумеранга...Все содеянное всегда возвращается и бьет гораздо ощутимей той силы, которую ты вкладываешь в удар. Я просила уничтожить Тимура, но теперь понимаю, что хочу его помощи. Потребовать только не в праве.
Отталкиваюсь от него и теряю тепло, что вопреки всему так щедро выделяет его тело. Несколько робких шагов, опускаюсь на колени, игнорируя ледяную твердость земли.
Как только хочу приложить ладонь к белому надгробию Оли, Тимур резко дергает вверх.
– Не смей!! Не смей, блядь, делать вид, что тебе жаль!! – ожесточенный рык приходится мне в скулу.
Нервно сглатываю, но не позволяю себе трусливо опустить глаза . Смотрю в упор , в тот ледяной туман, что распыляет его взгляд, и ощущаю себя примерно, как безмозглый фрукт, подвергшийся мгновенной заморозке, чтобы не потерять вкусовых качеств. У Тимура это смешивается в зрачках, ему нравится на меня смотреть, но, при этом, ненависти в сто раз больше.
– Жаль – это слишком мягко сказано . Чего ты хочешь? – стреляю в него мимолетным и, воспаленным от непролитых слез взглядом.
– Возмездия, Каринка. Я хочу возмездия, – высказывает лениво, будто в миллион первый раз, и ему надоело повторять.
– Тогда убей, но легче не станет, – замираю, когда он фокусируется. Пригвождает, невообразимо испытующе склонив голову, и посмотрев на меня . Изучает и никак не может разгадать. Если спросит напрямую все, что его интересует, я отвечу.
Тяжелая пауза. Обоюдные раздумья. Короткая усмешка. Распознаю, что над собой.
– Я знаю, но ты забыла Белоснежка, что я псих, и мне нравится причинять боль, тебе особенно, – шокирует признанием.
Внезапно я чувствую холод у виска. Дуло пистолета почти с силой вжимается в кожу, но, что странно, не причиняет боли. Он настоящий, и мне не страшно.
Я к этому готова, с той минуты, как захлопнулась крышка багажника, но хочу отвоевать право решать, куда именно придется выстрел. И хочу знать секунду, когда вылетит пуля. Кладу ладонь на рукоять поверх его пальцев.
Стягиваю с виска, минуя скулу, подбородок, шею. Расстегиваю у горловины шубки и веду холодный металл по голой коже , останавливая на груди.
– Завидую твоей смелости, – с вкрадчивой хрипотцой шепчет в ухо. Непроизвольно встряхиваюсь, когда он глухим щелчком снимает предохранитель.
– Стреляй, – отдаю приказ и смело вглядываюсь в ироничную усмешку. В какой-то степени даже рада, что последним кадром будут его красивые губы.
Тягучая медлительность нескольких минут и только …глаза в глаза. Полноценно и необъятно. Без фальши и без прикрытия. Я, и тот, кто меня убьет. Предел моей прочности повышается.
Я не боюсь.
Это закономерно. Жизнь за жизнь – равноценная плата, согласно закону справедливости. Его сердце стучит громче, чем мое, дыхание тревожней…
– Не хочу, – отвечает, выдержав поистине театральную паузу.
– Скорее , не можешь, и я бы не смогла…никогда, – подытоживаю.
Встретив убийственно – скептический взгляд, отворачиваюсь, чтобы свободно выдохнуть спертое в легких, дыхание. Натужно прокачиваю в несколько глотков, но нужной глубины они не достигают. Мне катастрофически мало воздуха пока он рядом. Собираюсь отодвинуться, но Тимур, подцепив подбородок, разглядывает до смущения пристально.
– Чертова ,ты красивая, кукла Каринка, – рассуждает, больше в пространство, что-то еще хочет сказать, но зависает надо мной и через секунду срывается.
Немного шероховатые губы сминают мои, с отчаянием подчиняя и обезоруживая. Вздрагиваю от прикосновения, наполняюсь садистским интересом и предвкушением.
Это ужасно неправильно. Верхний предел безумия. Иная вселенная. Голова кружится, и сознание делится надвое. В одной части все еще отрицание, в другой нестерпимый голод. Упираюсь ладонями в каменную поверхность его груди, толкаю.
Но, по одному властному касанию большой горячей ладони к затылку, стало понятно, что я целиком во власти его уст. Бежать не то, что не хочется – это бессмысленно. Глядя в мои, широко открытые глаза, он медленно, с упоением углубляет вторжение и целенаправленно ведет в эпицентр огненной стихии, бушующей в омуте его стальной радужки.
Его губы сухие, обветренные, но такие горячие и жаждущие, пробуют меня на вкус, смакуют, как истинный гурман, изысканный деликатес. Юркий язык, как горячая искра от пылающих углей, скользит внутри, полностью разрывая восприятие, затапливая своим теплом грудь, пронзая острыми стрелами низ живота...
Сердце, потеряв границу, бешено носится сверху вниз. И мне бы успокоить его хоть одним вдохом. Тимур не дает. Снова и снова врезается в губы. Замуровывая в плотном и вязком кольце возбуждения. А это – именно оно. Больное и нежеланное подталкивает обхватить его шею. Примкнуть и наслаждаться тем непозволительным и неуместным удовольствием, что рассекает на атомы разбудораженный организм. Что-то внутри со скрежетом трещит и ломается.
Я целую в ответ. Активно слизываю, вылавливаю неповторимость его вкуса в помеси собственного акцента. Трогаю короткие волоски на затылке, накалываю пальцы, разглаживая этого хищника против шерсти.
Нельзя, но оторваться невозможно.
Он, как чистый героин, попадает в вены, жжет и опаляет тонкие волокна сосудов перед тем, как отравить смертельной дозой. Между ног горячит постыдное тепло, влага пропитывает ленточки кружев. Тебе лечиться надо, Карина!
Наверно , эта мысль сохраняет остатки благоразумия. Вдавливаю ладони в широкие плечи, сжимаю губы, на Тимура это никак не действует, тогда просто, что есть силы, кусаю за нижнюю губу. Сожалею одномоментно, почувствовав металлический привкус. Смахиваю языком соленую каплю, и он отрывается. Оттягивает волосы и заглядывает в лицо.
– Сучка бешенная, – ругается, зажимая ранку указательным пальцем.
– Псих, ненормальный, – отвечаю, в тон его гневу, и никак не могу отдышаться. С бурным волнением переживаю последствия столкновения. То, как меня раскроило, в точности по каждому шву.
Я, вдруг, вспоминаю о парне возле магазина , то есть Тимуре, и о поцелуе, в оплату за пакет с продуктами. Сначала меня это разозлило , больше потому, что понравилось, это было дерзко и в то же время спасло мою гордость, вроде как по его инициативе. А потом…потом я забыла в череде событий, посыпавшихся одно за одним.
Что с нами не так?
Наша связь – это нечто мистическое. Словно предначертанное. И в эту чушь я не верю. Не хочу.
В поисках успокоения, тревожно обнимаю себя за плечи, захватываю в горсть кусок натурального меха. Кислород по каплям стекает в горло, когда запускаю его через нос.
– В машину садись, – врывается крайне резко. Северов продолжает недовольно жечь глазами мой затылок.
Сбиваюсь с ровного шага и спотыкаюсь о булыжник, подпирающий калитку. Тимур без лишней деликатности подхватывает под руку и буквально тащит к «Бентли».
Как–то взбунтовавшись, начинаю вырываться из хватки короля ада, он пресекает весь протест, закрутив своей лапой жгут вокруг талии. Тащит меня, как старший брат подвыпившую гулену домой.
– Моя машина. Я поведу, – зубы стучат друг о друга, но получается достаточно властно.
– Ага, щас, – хлещет отказом и заталкивает меня на пассажирское сиденье. Садится за руль, и я чересчур ревностно воспринимаю его хозяйские замашки относительно моей машины, будто он претендует на первенство в нашем тандеме. Тандема то и нет. Не выстрелил, и это ничего не значит. Впору разрыдаться, но я озаряюсь улыбкой.
– Куда едем? – прячу под сталью в голосе нахлынувшие переживания.
– Ко мне домой, – так легко, что само собой разумеется.
– Зачем? – выпихиваю отрывисто, ответ следует в той же манере, насыщенной гонором.
– Догадайся, – резкость смазывается многозначительным прищуром. Копирую ехидную мину и тут же ему отражаю.
Усиленно держу незаинтересованный вид, пока машина не набирает скорость болида, прорезая фарами сгустившуюся ночь, как острый меч, с легкостью вспарывает нежнейший шелк темноты.
Но Тимур вполне уверенно чувствует себя за рулем. Откидываюсь на кресле и предоставляю зажатым мышцам немного расслабиться.
– Можно так не гнать, – интонирую с посылом, что мне итак ясно – он крутой, и доказывать это сомнительным способом, не обязательно.
– Странная ты, Каринка, пистолета, значит, не испугалась.
Присматриваюсь внимательней и замечаю, утомленный взгляд. Так выглядят, когда не спят несколько ночей подряд. Наглости, конечно, не убавляет. Татуировки причудливо извиваются в явной гармонии со всем его обликом и тонкое колечко пирсинга на крыле носа. Игл он совершенно точно не боится.
– Я НИЧЕГО не боюсь, – выбиваю тихо. Дежурная ухмылка кривит упрямые мужские губы.
– Я вижу. Хочешь, за ручку подержу, – подкалывает и реально пускает ладонь по моему бедру. Стискиваю ноги, когда он продвигается под подол платья. Единственная причина, по которой Северов не получает пощечину, это неконтролируемая скорость, – Пиздец! У тебя тормоз несправен, – натянуто вибрирует голосом.
– Что?! – взрываюсь вспыльчиво.
– То, Каринка, прыгай.
