Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 27 страниц)
Глава 11
Силуэт психа обрел физическую оболочку. Тимур Северов. И я не ошиблась, отыскивая в нем подвох.
Забегаю в спальню и свято верю, что запор помешает проникнуть внутрь.
Ему ничего не помешало украсть телефон, вскрыть его и узнать пароль от ворот и системы безопасности. А тонкая застежка на двери, которая служит больше декором, нежели защитой, его остановит.
Страх?
Странно, но во мне осталась незначительная часть этой пагубной эмоции. Я умею быстро восстанавливаться и обретать контроль.
Да, разбита. Да, вымотана. Но я, ни в чем не виновата. Расплачиваться мне не за что.
Упрямство поддерживает необходимый потенциал. Самобичевание убирает взведенный курок от виска. Такова природа замещения. Когда мне плохо или страшно, включается защитный механизм. Я могу сколько угодно биться в исступлении, рыдать. При условии, что никто не видит. На публике же возникает невозмутимый айсберг. За него и держусь, стылый лед оберегает внутренности от тряски.
Моя уязвимость – это привилегия, которой Северов воспользовался незаконно. Дважды попал в те минуты, когда вскрываются раны. Когда они видны. Когда я не могу дать отпор. Закат, для меня, имеет свойство вспарывать вены. Багровым пламенем выжигать клеймо еще одного дня.
Тимур сильно ошибается, предполагая, что я безропотно стерплю его посягательства.
Да хрен там, я тебе позволю все разрушить. Рушить – то нечего. Все уже давным – давно в обломках. И я не позволю превратить мое существование в пыль.
Завернувшись в халат, лихорадочно соображаю, как поступить. Арсу не позвонить. Уехать я тоже не могу. Бентли так и остался на офисной парковке. Бежать же, вовсе бессмысленно. Дом по всем канонам люксовых берлог оснащен гардеробными. В конце коридора, для каждого члена семьи отдельно. Именитый архитектор не учел запасной выход в проекте.
Проскользнуть за теплой одеждой, это почти одно и тоже , что выйти с транспарантом оповещающим Аида о моих планах. Короткий халатик не позволит добраться даже к соседям. Парадоксально звучит, но я заперта в западне роскоши. Тимур меня ни за что не отпустит, пока не возьмет то, зачем пришел.
Зачем, кстати?
Поиграть как кошка с мышкой? Отпустить и снова изловить? Безумия в нем примерно столько же, сколько и во мне. Силы и нацеленности, гораздо больше, поэтому уповать на диалог, совсем не тот метод воздействия.
Игнорировать? Прогнать его прочь? Избавиться? Каким образом?
Злюсь непомерно от беспомощности. Голова пухнет от того, как усиленно порываюсь ее нагружать.
Зверя не сложно утихомирить, если не показывать свой страх. Но с этим я припозднилась. Вывернулась наголо перед дверью спальни. Выдала как последняя дура карт – бланш и дальнейший план по запугиванию.
Это то, чего я опасаюсь, стоит Герману оповестить о своем праве, пользовать мое тело. Не так часто, как это принято у нормальных людей на пороге брака по расчету. Раз, в два–три месяца, в остальное время меня не интересует, где нелюбимый и немолодой человек справляет свои потребности. Я итак, слишком долго прихожу в себя после уничтожающих действий. Его фетиш одно из условий договора. Нерушимая и непререкаемая часть моего пребывания. Связываю ему руки тем, что не разрешаю выключать свет.
Ровная тишина вдруг раздражается треском бьющегося стекла, и падения чего – то хрупкого на землю. Окна обоих спален выходят во внутренний двор.
Бросаюсь к проему, налегая лбом на стекло и врезая костяшки до бела в подоконник, Сработавшие датчики, полыхнув голубизной, озаряют лужайку.
Туалетный столик Ады размозжен в мелкие щепки. Куски разбитого зеркала мозаично отражают свет. Шоковый мандраж вгрызается, терзая голодным барсом все внутренности.
Что ты наделал, мудак.
Глушу свой крик, закусив кожу на сжатой в кулак ладони.
Но это ли не восторг заливает теплыми ручьями . Это ли не восхищение от вандализма, когда в воздухе парят ее яркие тряпки. Все до единой. За ними летят туфли. Лабутены и Джимми Чу ложатся поверх пестрого вороха одежды. Украшения, подставки для париков, сами искусственные волосы разной длинны и окраски выбрасываются, летят и исчезают погруженные во тьму. Прожекторы гаснут. Зыбкое равновесие утекает из – под ног.
Потрясена его поступком, что разлетаюсь на две половины. Еще немного и разорвусь на части от противоречий. Изуродованная душа требует, облить бензином все ее шмотье и сжечь. Растопить пластик в который я, не имея воли превратилась. Будто это изменит. Предаст мне первоначальную форму живого человека. Не куклы.
Чувство вины по отношению к Ваньке рождается внезапно. Своей вспыльчивостью ставлю под угрозу его и мое будущее. Успокаиваюсь тем , что до приезда Германа масса времени. Можно починить или исправить.
Не хочу. Не хочу.
Но иначе нельзя.
– Выходи, Белоснежка, погреемся, – голос Тимура звучит глуше, чем до этого. Преграда съедает резкость, но все равно нервно подскакиваю от неожиданности. Тихой поступью подбираюсь к двери – Карин, выломать фанеру мне не составит труда. Выходи, – это не просьба. Это требование, и оно застает врасплох. Бахнув кулаком, Тимур подтверждает, что готов его исполнить.
Проворачиваю металлический выступ и сразу выхожу. Ослабляю желание – рявкнуть оскорбление и послать его исследовать анальное отверстие. Так бы и сделала, не будь мое положение близко к безнадежному.
Кидаться на него, спасая ее барахло? Нет, такого удовольствия я не доставлю.
Глава 12
В коридоре пусто, только эхо тяжелых шагов отдается по лестнице. Северов так уверен в себе, что и контролем не утруждается. Поддаюсь покорному настроению больше похожему на порыв самоубийцы, что лезет в самое пекло, а не ищет пути спасения. Как было приказано – иду одеваться.
Замотавшись в объемный пуховик – одеяло и натянув короткие ботинки из мягкой кожи, спускаюсь на первый этаж. В доме всего три яруса, если учитывать чердак, перестроенный под игровую и Ванькину спальню. Это самое уютное помещение и я большую часть времени провожу наверху.
Часы в гостиной показывают три – ноль пять. Предрассветный сумрак или как иначе час Быка, час демона. Момент, когда действительно хуже не бывает. Момент, когда вовсю разгуливают ночные кошмары.
Стеклянная дверь выпускает на летнюю веранду. Шесть каменных ступенек для меня как путь необъятную бездну. Переступаю и теряю флер уверенности в поступке.
Задний двор тих и погружен во тьму. Подмерзшая земля хрустит под ногами. Морозный воздух тревожит ноздри обманчивой свежестью и послевкусием ночи. Голова и уши в тяжелом оглушении. Создается иллюзия, что я здесь одна.
Но это не так.
Я его ощущаю. Тимура. Настырный хищный взгляд прикованный ко мне цепями. Присутствие что оборачивает в слой нервозных мурашек. Словно под кожу проникает. Инфицирует и убивает мой иммунитет. Он вирус, ошибка природы и патология. То, от чего прививаются, как от бешенства.
Оборачиваюсь туда, куда указывает наитие. Органы восприятия с коротким замыканием переключаются на его волну. Он смотрит, и я подхватываю эту нить. Вяжу прочный и долговременный контакт. Довольно таки смело встречаю его приближение. А он подавляет, по крайней мере, перемещается достаточно резко, чтобы самосохранение забило тревогу. Скептически фыркаю, зажимаю широкий ворот пальто , не позволяя обжигающе холодному сквозняку морозить сетку капилляров на грудной клетке.
Где я, а где тревога. За последние двое суток чересчур много переживаний. Тревога для меня сущий пустяк.
Сказать что мне не страшно. Нет . Я боюсь до одури. До жути.
Хочется проснуться от кошмара. Хочется замереть и не дышать. Хочется стать меньше, исчезнуть.
Хочется умереть на месте. Хочется спрятаться или найти укрытие Хочется поддаться панике и убежать
Хочется, чтобы “все это” поскорее кончилось и как-то разрешилось.
Хочется защиты.
Ни одному из этих "хочется" не суждено быть исполненным. И я, расправив плечи и перекинув волосы на левую сторону, шагаю навстречу. В его руках небольшая канистра.
С помощью какой жеребьевки, вселенная берется исполнять мои желания? Вот и не верь после этого, что мысли материальны. Не все, а только те, что чудовищным образом меняют твое будущее.
Да он не псих! Долбанный одержимый маньяк! Он совсем точно собрался облить бензином ее шмотки и сжечь? Такое возможно? Пробраться в чужое жилище и хозяйничать, как тебе вздумается.
Это мой дом. Мой двор. Какого хера он здесь распоряжается!!!
Всплеск адреналина, и я уже не в себе..
– Остановись! Ты хоть понимаешь, что тебе за это будет?!!! – ору преодолевая допустимую громкость.
– Голос прорезался. – вкладывает удивление. Интуиция подсказывает, что дальше последует неприятная часть, – Собери и отнеси обратно. Что мешает? – ставит канистру на землю и отступает.
Как назло, на самой вершине валяется последнее фото Ады и Германа в ресторане. Он позвал ее замуж, за несколько часов до смерти. Парик с крупными локонами, пепельным осьминогом захватил лежащую под ним одежду. В нем она была тогда, три года назад. В последний раз, когда я ее видела живой.
Смотрю с отвращением. О том, чтобы прикоснуться и мысли не допускаю.
– Я не буду, на это смотреть. Ты, блядь, больной на всю голову.
– Я, Карин?! Я больной ?! – бьет свирепым рыком. Отшатываюсь и фиксирую опору на пятки. Тимур подступает ближе, – Я не ебу телок в угоду пиздастрадальных церемоний, – выбивает голосом скрежет.
Будь я другим человеком, то и рта не посмела бы раскрыть.
– Да что ты! А как же, Ада… Ада, я все помню. Твой запах..твое тело, – язвительно растягиваю слова. – Вы со Стоцким ничем не отличаетесь. Разница в одном, он может купить все, что пожелает. А ты ничего, кроме как подбирать за ним. Мамочка была далеко не дура и понимала, что большим членом никого не удивишь, тем более не обеспечишь, – сказать сказала. О том, чем аукнется подобная грубость, подумала позже. Погибать мне, определенно, предначертано молодой и с гордым выражением на лице. Его я предъявляю, махнув барский жест рукой перед физиономией Северова, – Как закончишь, прибери за собой. Ты же связан со сферой услуг.
Пячусь трусливо, затем резким оборотом вокруг оси разворачиваюсь и устремляюсь внутрь особняка. Не успеваю. Тимур сильным хватом пережимает под ребра. Волосы на затылке путаются в его пальцы. Тянут кожу и вырывают у меня из горла шипение. Я как гадюка, которой перекрыли кислород, извиваюсь по скованным напряжением мышцам под его водолазкой. Пытаюсь изловчиться и расцарапать ему пресс. По итогу, ободрав пряжкой на ремне запястье – затихаю.
– В кого ты такая сука, мне итак ясно. Непонятно другое, откуда этот блядский гонор у шлюхи, – объятия до боли жесткие. Голос вкрадчивый и будто сколом льда проходится по слуховым мембранам, – Стой и смотри, пока я не разрешу уйти. Усекла, Белоснежка. Или еще раз повторить?
– Шизанутый мудак, – хриплю, а затем, извернувшись, бессильно приникаю лбом к его груди. Слезные железы жгут переносицу и выпускают наружу унизительные капли. Плачу громко. Чувство потерянности и беззащитности мутит рассудок. Сама не замечаю, как слабею. Безвольно замыкаю руки в кольцо на его шее, и он смягчает хватку.
– Комон, Каринка, что за дичь. Это всего лишь куча дерьма, от которого надо просто избавиться, – отразив подавленным тембром презрение, губами высушивает соленую влагу на моих щеках. Меня на краткий промежуток окатывает теплым и мягким волнением. Откуда ему взяться в страшной сказке, где Белоснежка так и остается спать в хрустальном гробу до конца существования.Совсем не понимаю. С огромным усилием поднимаю со дна утихшую ненависть.
Дергаюсь назад и отхожу подальше. Тимур продолжает неотрывно следить за мной. Подцепляет взглядом на крючок и расползается ироничной ухмылкой. Как же не подметить, сколь обманчива порой красота. Внешне Северов неотразим. Как Дориан Грей. Только тот прятал пороки на портрете. Тимур же скрывает истинное отражение под татуировками.
Абстрагируюсь, но коршуны неотвратимости рвут сердце на клочья. Стоцкий по приезду меня в порошок сотрет. Выкинет как беспородную шавку и к Ваньке, ни за что не подпустит.
Будь, что будет – мне уже все равно. Насрать на грядущую катастрофу. На Северова поливающего горючей смесью тряпье.
Сажусь на качели. Отталкиваюсь от земли. Жесткая спинка давит лопатки. А я отрешенно смотрю, как надо мной покачивается практически черное небо.
– Скажешь что-нибудь на прощание? – перехватив поручни, подает бутылку. Мазнув по этикетке Дэниэлса, возвращаю ему непокорный взгляд , украсив его факом.
Следующего за этим действия, никак не ожидаю. Соответственно реакция срабатывает с опозданием. Тимур, глотнув с горла, цепляет подбородок и просто вливает из своего рта виски, мне в рот.
Губы на губах, и алкоголь помеха. Перебивает его вкус. Глотательный рефлекс срабатывает четко, горло тут же жжёт от крепкого напитка. По телу диссонанс и рвется сумасшедший трепет. Какие–то нужные для самообороны атомы, покидают цепочки. Я массово рассыпаюсь, теряя стержень.Тепло с гортани протекает в желудок, заносит в организм ненужное расслабление. Тимур вжимается настойчиво, всей пятерней фиксируя скулы.
Целует поверхностно и недолго, лишь секунду. Успеваю расправить сжатые кулаки у него на груди. Промять, скованные в железные прутья мускулы, а затем оттолкнуть.
– Не смей. Меня. Трогать, – отплевываюсь и заношу руку, чтобы вознаградить пощечиной. Он отсекает. Напряжение в глазах такое, моргну и заплачу. Слёз с меня хватит. Тимур нарочито – медленно достает пачку сигарет. Ни слова, ни жеста на мой гневный вид. Вертит между пальцами упаковку, якобы, раздумывая.
– Трогать я тебя буду часто. Ты моя кукла, Каринка. Моя покорная сучка, а про Стоцкого забудь. Ему светит большой и кровавый пиздец, – равномерно распределив нагрузку во фразах, считывает произведенный эффект. Эффект разорвавшейся бомбы.
– О Господи! – непроизвольно восклицаю. Откровенно шокирует самонадеянность его заявления.
– Не угадала, но спасибо, – насмехается кратко. Подкуривает, пряча в дыму звериный оскал.
Его губы созданы принимать в себя никотиновую отраву. Сурово втянутые скулы придают его мрачному облику нуар, как в голливудской драме 40-х годов. Такой весь гангстер в атмосфере недоверия, разочарования и изрядно циничный.
Дым узкими струйками проливается из носа, пока он одной затяжкой сжигает половину сигареты. Пепел слетает с истлевшего кончика. Седая пыльца кружит перед глазами, и я думаю о том, что от кучи вещей, которыми Ада дорожила до трясучки, скоро останется такая же горстка пепла.
Докурив, Тимур, небрежно щелкнув пальцами, роняет окурок в бензиновую лужицу. Предполагаю, что огонь не вспыхнет от единственной искры. Все же встряхиваюсь и тихонько охаю. Позёр блть! Злорадно стебётся над моим испугом . Чиркает спичкой, выпуская стихию на волю.
Костер расползается ржавым туманом. Охватывает и уничтожает, постепенно набирая силу. Языки пламени голодно пожирают поднесенные им дары.
Есть во всем этом что-то мистическое. Тимур в поплывшем зареве выглядит угрожающе естественно. Как владыка загробного мира, что отправляет неуспокоенные души прямиком в ад.
Глава 13
Огонь мерно колышется перед глазами и заставляет вспоминать. Самым ярким памятным узлом возникает день, когда мне было десять.
Придя из школы, первым делом открываю холодильник. Очень хочется есть. На завтрак ничего не было. Мама еще спала, когда я уходила. За школьную столовую мы уже полгода не платим. Она забывает. Или твердит, что в этом месяце деньги закончились, но это не отменяет потребностей организма. К тому же вчерашний ужин составили крекер и молоко.
На стеклянной полке банка просроченного йогурта и четвертинка засохшего лайма. Еще бутылка вина. Ада всегда грозится, что голову оторвет, если я ее нечаянно разобью. Вытягиваю шею, на звук открывшейся входной двери.
– Кариш, ты дома? – по голосу слышно, что Ада в настроении. Выхожу в коридор и вижу кипу пакетов. Некоторые бренды мне знакомы, как и примерная стоимость.
– Дай денег, я продуктами схожу, – более чем робко, изучаю ее полупрозрачную блузку и кожаную юбку-карандаш, которые безупречно сидят на точеной фигуре.
Ада снимает темные очки, поправляет каштановую прядь за ухо, затем укоризненно складывает брови домиком. Пожалуйста – молюсь про себя – только не говори, что ты все потратила.
– В школе ешь, дома опять про еду. Ты что, в самом деле, хочешь превратиться в свиноматку. Я на диете, Карина, и ты тоже, – упрек перетекает в обвинение. Она никогда не повышает тона, но может стоять и смотреть так пристально, что невольно сжимаешься.
– Опять все на шмотки спустила, – огрызаюсь, шмыгая носом, – Ты ни копейки не внесла за обеды. Я уже два дня, почти ничего не ем. Ты..ты гулящая дура. Ненавижу тебя. Я в опеку пойду, и тебя лишат прав, – заикаюсь от обиды.
– Иди. В приюте тебя будут называть жирной свиньей и плаксой, – Ада глядит свысока, выказывая столько пренебрежения, что и не каждый взрослый выдержит.
Оторопев, стягиваю на кофте рукава.
Чувствую себя, как те котята, которых видела утром на помойке. Соседка сказала, лучше бы их утопили, чем мучили. Лучше бы Ада сделала аборт и не рожала меня. Разозлившись до черных мушек в глазах, убегаю в ванну. Хватаю в шкафчике отбеливатель. На полпути отвинчиваю колпачок. Ада не верит, что я это сделаю.
– Я тебя прибью, маленькая тварь. Выкину в мусоропровод, – нагоняет угрозу, пристукивая носком красных туфель.
Я в отчаянии, но храбрюсь. Знаю, что наказание последует незамедлительно. Дальше, все как в тумане.
Выливаю бутылку поверх пакетов. Бросаю на пол и сажусь, прижав голову к коленям. Выдерживаю побои не проронив не звука. Закрываю глаза, чтобы не плакать. Аду страшно злит, что я не хнычу и не прошу прощения. Удовлетворяется тем, что не щадя стегает шнуром от зарядки по рукам, затылку, спине. Боль жуткая, но я терплю.
После этого она принимает душ, красится, едет в ресторан и пропадает на неделю. Я предоставлена сама себе. Мелочи, отрытой по карманам, хватает на три булочки. Их я съедаю за два дня. Оставшееся время хожу в школу с пустым желудком, падаю на физкультуре в голодный обморок, и меня отвозят в больницу. Молоденькая девушка врач, из детского отделения, допытывается, чем исполосована кожа и откуда синяки на руках. Молчу, потупив глаза в бирюзовую стену. Мне стыдно признаваться, что мама периодически бьет и морит голодом. И как ее за глаза называют соседи, меня при этом они не стесняются. Чтобы я не говорила, я не хочу в детский дом.
Ада, появившись через сутки, при персонале разыгрывает душещипательную сцену. Со слезами проклинает несуществующую няню, а она вернулась с ровным загаром из командировки. Творится сущий абсурд, который я в силу возраста, осмыслить, не способна. Она проводит две ночи без сна в больничной палате, рассказывая красивые истории о том, где побывала. Кормит с ложечки, заплетает мне волосы и демонстрирует нежную любовь, как и положено, матери. Так продолжается целый месяц. Подаркам нет счета. Я начинаю испытывать сожаление за то, что повела себя отвратительно. В конце концов, ломаюсь и забираюсь ночью к ней под одеяло.
– Мамочка..прости, я больше никогда так не буду, – шепчу. Ада молчит, обнимаю со спины и упрашиваю повернуться. Помню нестерпимое желание почувствовать ее тепло, – Ты меня любишь? Я тебя да.
– Никто в этой жизни, тебя не любит. Ни я, ни твой отец. Ты мне нужна, пока он платит за содержание. Восемнадцать исполнится, вышвырну сразу же, – поворачивается и меня пугает то, каким жестоким блеском в полумраке озаряются ее глаза, – Запомни, сделаешь что-то подобное, я превращу твое существование в ад. А теперь иди к себе. И..сладких кошмаров, доченька.
Ада не умела любить. Не умела прощать. Умела выжидать время, чтобы сделать удар еще больнее, попав в эпицентр максимальной уязвимости.
О мертвых либо хорошо, либо никак. Но из хорошего вспомнить нечего. Ада кошмарила меня много лет, отыгрываясь за каждую свою неудачу. Я думаю о ней слишком часто. Лавицкий прав, мы с Германом преумножаем душевную боль и мешаем ей растворяться. Причина язвы не в том, что вы едите, а в том, что гложет вас.
Костер затухает, доедая деревянную ножку стола. Впервые осознаю, что ее нет. Ада сгинула из моей головы. Не до конца, и не настолько, чтобы я смогла забыть. Но легче. Мысли чище и яснее.
Дышать легче. Вдыхаю, распирая грудную клетку до невозможных размеров. Никаких препятствий. Выдыхаю так же свободно. Не передаваемое ощущение, будто с легких сняли многотонную гирю.
Как не пытаюсь найти этому объяснение, ничего не получается. Должна же негодовать на Тимура, но перевес эмоций близок к благодарности.
Причину его ненависти, даже знать не хочу. Своих предостаточно. Все, что имеет значимость – благополучие Ваньки. Северов вмешательством колышет хлипкую опору. Единственная моя цель, не дать ей упасть. Его раздутые грезы о моей покорности, и вовсе, не беру во внимание. Стоцкого ему не одолеть, рассуждаю логикой разумного человека. Моей помощи он не дождется, только не после всего, что он мне устроил. Ох, Тим, ты не представляешь, какую из моих сущностей высвободил из пут страха.
Принимаю оставленное Адой наследство. Мое тело, это оружие. Разыгранная покорность станет криптонитом, что выявит все его слабости. Я ведь могу воспользоваться уроком от мамочки. Она очень старалась донести простые истины. Оказывается, лишь в должной атмосфере получилось, эти истины постичь . Все мужчины хотят одного и того же секса, денег и власти. Чем упорней им отказывать, тем одержимей они становятся. Вот и разгадка мотивов Северова.
Сердце оглушительно расколачивает грудь. Лоскуты мыслей треплются под порывами ветра безумия. Я совсем не уверена, что притворятся, выйдет столь же убедительно.
Опустевшие качели, мягко скрипнув, остаются позади. Моя улыбка – провокация и вызов. Беру виски, невесомо проскользнув по его пальцам. Отдав безмолвный, примирительный тост, приникаю к горлышку. Плебейская привычка сосать из горла, но раз ему так нравится, я поддержу. Жидкость огнем проносится по слизистой и я, зажав рот, тихонько кашляю.
– Это то, о чем я думаю, – в негромкой речи сквозит недоверие, к контрастам в моем поведении.
Настораживаюсь от скребущих хриплых ноток. Волна дрожи пролетает от затылка, вдоль позвоночника в ту часть, которая обязана помалкивать. Не отзываться запретно потягивая. Хотеть его неправильно. Недопустимо. Но физиология оказывается глуха, к моим истинным желаниям.
– Предпочитаю остаться на стороне сильного, уж если Герман, дело прошлое..пожалуй, переметнусь к тебе, – напускаю в голос игривой беззаботности. Нерешительность не входит в комплект моих качеств. Забираюсь под одежду и нагло грею ладони на твердом прессе. Чисто эстетически, не могу игнорировать переливающуюся упругость. Мускулы бугрятся и я волей – неволей обрисовываю их рельеф.
У Тимура какая-то мания, вцепляться в волосы. Натягивает, заставляя шею изломится в беззащитном положении. Совсем не больно, я бы даже сказала приятно, поэтому не вырываюсь. Пуховик мешает прочувствовать, как твердеет его желание. Но глубина расширившихся зрачков, дает это понять яснее некуда.
– О твоем праве – выбирать, речь не шла. Разве что, трахать я тебя буду так, что ты захочешь еще и еще. Вот тут, ради бога, проси на сколько выносливости хватит.
Поднебесная завышенность его самооценки. Это что-то с чем-то. Смешок соскакивает невольно. Сдерживаю высказывание – поумерить аппетиты, но нахожу гораздо более емкую дерзость.
– Ну, спасибо. Мне не подходит. Я очень дорогая кукла, и не каждому психу по карману со мной играть. Стоцкий, хотя бы платит за секс. А ты.. – удрученно поджимаю губы. Попытка не засчитана, мои торги безжалостно отвергли.
– А я, Каринка, предупредил заранее. Будь умнее и выдои из него все, что сможешь. У вас же шлюх это основная дисциплина, после минета ? – запечатывает оскорбление в вопросе.
В самообладании разрастается брешь. Разум утягивает в черную воронку злобы. Втыкаю ногти, что есть силы и расцарапываю. Тимур, ни одним дрогнувшем мускулом на лице, не выдает, что ему больно. А я старюсь, до ломоты в ногтевых пластинах.
– Второстепенная. Сперва, нас учат не размениваться на самовлюбленных козлов, возомнивших себя львами. Господи, как ты жалок. Вместо того, чтобы воевать с Германом, решил отыграться на мне. Очень умно.. Хотя, чему удивляться, если мозгом управляет член, – выталкиваю презрительно..
– Иди, пока я тебе шею не свернул…как Аде, – отпихивает от себя, будто я нечто ядовитое или напитаное кислотой. Брезгливо оттирает ладони об куртку. Но это не то, что беспокоит воспаленное сознание.
– Это ты ее убил, – не вопросительно, я констатирую данность. Молчание красноречивей всех произнесенных “Да”
Бегство в моем случае сравнимо с экстримом. И то, что он не догоняет, ничего не значит. Это обманка. Фора подающая надежду. В разламывающейся от паники голове, всплывает эпизод.
Выходи, Карина, медуза – горгона мертва. Бояться больше нечего. Постарайся не стать, такой как она, иначе я приду за тобой.
Устрашающий шепот убийцы, мерещится отовсюду.
Ноги сами несут к гаражу. Вверх по винтовой лестнице и перебегаю в лабиринт кладовок. Дальше следует перешеек, соединяющий основную часть дома с зимним садом. В нем я оказываюсь уже максимально забитая страхом. В тугом уплотнении, эта эмоция мешает развиться второму дыханию. Сдавленная сорванными выдохами грудь, приближает к гипоксии. Яростными стуками сердце выбивает кипучую кровь по мягким тканям. Разлитым жжением опаляет тревожно дрожащие мышцы.
Немыслимым усилием вспоминаю, что на Ванькином рисовальном столике, в пенале, есть острый нож, для картона.
