Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 27 страниц)
Глава 40
За три года до….Карина Мятеж.
Быть красивой куклой – это не значит, потерять человечность. Это значит, надеть маску и по возможности, никогда ее не снимать.
Перетряхиваю скудное содержимое гардероба. Досконально знаю все шмотки в лицо и все же, на что-то надеюсь.
Джинсы и футболки сразу отметаю. Три платья совершенно не вяжутся с тематикой мероприятия, которое мне предстоит посетить. С макияжем и прической, в принципе, не сложно разобраться. Подчеркнуть глаза стрелками. Нанести ровный тон и придать естественное сияние коже хайлайтером. Правильные черты лица не нуждаются в корректировании. Длинные и темные от природы ресницы подкрашиваю в один слой черной туши. Паучьи лапки мне не к чему. Будет смотреться дешево и вульгарно.
Терзают меня сомнения в правильности своего поступка. Все же это эскорт, Детка.
Так ли все безопасно как расписывал наниматель?
О, нет!
Заверял, что это никакая не проституция. Вполне нормальное явление, что богатые мужчины хотят видеть рядом с собой шикарную спутницу.
Я бы поверила в его байки, не будь яркого примера перед глазами.
Почему ты меня ненавидишь?
Последний вопрос, который я ей задала.
Потому, что ты родилась.
Это ее последний ответ.
Аду похоронили месяц назад. Думала, станет легче без ее истерик. Не стало.
Квартира нам не принадлежит, срок ренты истекает через неделю. В институте пришлось взять академический отпуск. Отец оплатил учебу полностью, внес последний вклад в мое будущее и на этом самоустранился. На его помощь рассчитывать глупо.
За свои двадцать лет я его видела от силы трижды, соответственно ни он, ни я никаких родственных чувств не испытали. Но благодарность все же есть, что не бросил и дал хоть какой-то шанс. Ада, как всегда, его отобрала – умерев. На другом континенте было слышно, как она визжала и пыталась оттаскать меня за волосы, узнав какая крупная сумма пролетела мимо ее меркантильных когтей.
Подрабатывать официанткой и учиться, стало не возможно. Куда я Ваню пристрою. Не с собой же его везде таскать.
Детский сад накрылся медным тазом. Обычный Ваня не потянет, а не обычный не потяну я.
Няня?
Няня – это совсем из области фантастики, так что про нормальную работу можно не мечтать.
Жить нам с Ванькой негде, да и не на что, не говоря о том, чтобы оплатить ему логопеда, дефектолога и психолога. Да, черт возьми, у меня в кошельке последние пятьсот рублей и то, взятые в долг у Наташи.
О чем я вообще думаю. Не сегодня – завтра объявятся грозные дамы из ПДН и органов опеки, а притом социальном наборе, что есть на данный момент, случится самое страшное. Его заберут. Вряд ли кто-то станет вникать в наше, безнадежное положение. Слишком уж хорошо я знаю людей, чтобы им доверять.
– Это все не подходит, – добивает авторитетным мнением Наташулька. Поджимает губы и недовольно насупившись, обводит взглядом ворох пестрой одежды, – Карина, блин, ты серьезно?!!! Ты же не такая, – махнув рукой, тычет указательным пальцем в сторону спальни Ады, – Затея – дерьмо. Пошли их нахер, пока не поздно.
– И заплати неустойку. Пятьсот рублей хватит – нет. Тогда и думать нечего. Какая я – уже не важно, – обрезаю вспыльчиво и нервозно, не прекращающиеся потуги меня переубедить. Эффекта – ноль.
Как не силюсь, но все равно, чувствую горящие обручи поперек грудной клетки. Стоит глянуть на запертую дверь и воспоминания о пережитом кошмаре той ночи, заставляют клеточно пропитываться ужасом.
Медуза – Горгона мертва. Я приду за тобой.
Всплывает морочащим сознание кличем. Хватаюсь за виски, пока все это не утихает. Расправляю подскочившую футболку. Меня время не лечит, калечит безжалостно, ожиданием кары.
– Пипец, ты твердолобая. Надеюсь, мылом запаслась, отмываться от грязи, – возмущенно и с тревогой на лице, грозит Наташулька.
Переживает. Волнуется. Но от этого только паршивее. Дурить саму себя, дело не благодарное. Чувствую себя тупицей, отрицающей очевидность.
– Ой, все. Я взрослая девочка, – рыкаю ответно
Наташа – максимально упертая подружка. Наши амбиции наравне, условия жизни, кстати, тоже. Только ее мама трудолюбивая женщина, тянущая на своих плечах четверых детей в скромной однушке. Поэтому каждое предложение – перебраться к ним на неопределенное время – бескомпромиссно отвергаю.
Притащиться и стать нахлебницей, вот уж нет. Какая – никакая гордость у меня все же осталась. Не в рабство себя продаю. Всего на пару часов сдаю в аренду. Не захочу, и никто не заставит, ни с кем спать.
– Чем ты думала, взрослая девочка, когда соглашалась и ходила в агентство. Название «private desire» тебя не смущает, – снова заводит ту же песню. Мне итак тошно. Не имею ни малейшего желания топтаться по теме моего грехопадения, – Сугубо мое мнение, но приват и желания – это как-то пошло и с намеком. Для непонятливых переведу название – грязные желания богатых мудаков, это же ежу понятно, – не унимается добродетель.
Да, блядь! Угомонись уже, а!
Собраться. Сгрести себя в кучу. Не думать ни о чьих желаниях. Провести вечер в неприятной компании. Получить за это свое бумажное «спасибо» Все…. Все будет хорошо – остается где-то за кадром и явно не в моей вселенной.
– Меня смущает пустой холодильник и перспектива рыться в помойке, – утрирую , а разыгравшаяся фантазия, утягивает в ощущение начала конца по самую макушку.
– А чего так. Интересненькое мероприятие. Я креативный дизайнер, в будущем пока, ноо…сляпать достойный плакат, вообще, не проблема. Выйдем на красную площадь и заработаем тебе, сразу на ламборджини, – выпаливает, будто бы я душнила и лишаю ее приключений, на те самые девяносто.
Вяло смеюсь. Тяжко вздыхаю и возвращаюсь к тщательному отбору.
– Да, иди ты. Лучше помоги. Может, вот это, – вытягиваю выпускное платье персикового цвета, длиною в пол. Мятая дешевая ткань при свете солнца выглядит убого.
– В этом, только девственность продавать за три копейки, – Наташа лупит правдой при этом, показательно выкатывает глаза, в сторону вещицы, словно увидела полный кринж, а не то, в чем девушки прощаются с детством.
Мое детство и не начиналось, поэтому лишь удрученно пожимаю плечами.
От атавизма невинности я еще в школе избавилась. Опыт не из приятных. Мать и здесь постаралась все испортить, точнее ее слава.
Да уж, никогда не забуду лицо Олега, и пренебрежительное высказывание, что ожидал чего-то больше, чем трепетную лань, смущенно взирающую на вставший член.
– Ладно, позориться, так со всем шиком. Тащи чугунную сковородку, – со всей деловитостью заключает Наташулька. Хрустит пальцами, словно готовится к бою. Затем и вовсе, как боксер выдает пару подготовительных инсинуаций. Подпрыгивает, размахивая кулаками, что при ее небольшом росте и миловидности смотрится весьма комично.
– Зачем, – выдыхаю наряжено. Без пояснений знаю, но переспрашиваю.
– Нужно же мне чем-то обороняться от духа Ады. Сидит поди в шкафу и охраняет свои Гуччи. Шарахну ей разок промеж рог, при жизни очень хотелось, но не фортануло, – мне не до смеха. Со всей серьезностью и напрямую соприкасаюсь с паранормальным. Мне бы психолог не помешал. Сникаю, закусывая подушечки пальцев. Наташа осуждающе крутит головой, – Пойду, поищу что-то подходящее, ты же и ногой не ступишь в обитель зла.
– Спасибо.
– Мугу, пожалуйста.
Сердце замирает в страхе. Обтираю потные ладошки о домашние шорты. Хочу ей крикнуть, что не смогу. Но…
Меня, как деревянную змейку, буквально перебирает по суставам, стоит только вообразить, что надену ношеное Адой платье. Убежденно приказываю себе, что могу абстрагироваться, сделать все как надо.
Растоптать неуверенность и воссоздать сильную личность. Когда ныряешь глубоко в болото, главное не дышать. Не барахтаться и не сопротивляться, в ином случае, топи затянут тебя быстрее, а так есть вероятность, хоть что-то сохранить на поверхности.
Цель оправдывает средства.
Это я помню.
Моя единственная цель, оправдывает любые средства.
Напоминаю себе еще раз, выходя из подъезда через два часа. На город уже опускается ночь. Мелкий дождик теплой моросью покрывает мои голые плечи. Черный ролс-ройс слепит яркими фарами. Моргаю и выравниваю осанку, придавая товару еще более презентабельный вид.
Двадцатисантиметровая шпилька делает походку плавной и неторопливой. Плыву к машине по мокрому асфальту, как модель по подиуму. Крошечный клатч, то и дело, норовит выскользнуть из пальцев. Водитель открывает заднюю дверь, галантно подает руку, помогая забраться в салон.
– Малишшь, ты прекрасна. Как я рад, что не прогадал и разглядел бриллиант среди десяти кукол, – с гадким акцентом меня обливают сомнительным комплиментом.
Смотрины состоялись вчера и он мне не понравился. Коренастый блондин, около сорока. Не красавец, но и не урод.
– Меня зовут, Карина, – внушаю ему с гонором. Не смотря на обстоятельства, требую к себе уважения.
– Какая мне разница, Карина ты или Марина. Мне что, заняться больше не чем, как имена шлюх запоминать. Давай без вот этого всего. Отработаешь на приеме, потом поедем в отель.
Сцепляю перед собой ладони и вздергиваю подбородок.
– На отель мы не договаривались.
– Договоримся. Йенсен своих девочек не обижает, тем более таких красивых как ты, Малишшь.
Мерзкое прозвище, еще и под налетом исковерканной транскрипции, залипает в уши, как жвачка.
Он сухими и холодными пальцами трогает мое лицо. У меня душа заходится плачем, что придется терпеть. Улыбаюсь через "не могу"
Йенсен нагло опускает глаза на край платья, немного не достающий, чтобы прикрыть колени. Опасение жалобно скулит в груди. Дернуться и натянуть по самые икры подол, все же как-то сдерживаюсь.
– Какая послушная умница. Давно этим занимаешься, что-то я раньше тебя не видел?
– Первый раз, – включаюсь в беседу, потому что тогда, он перестает пахабно разглядывать глубокое декольте темно-синего вечернего платья.
Две половинки сходятся под углом и удерживают жестким лифом грудь. Белья, кроме бесшовных трусиков, на мне нет. Дальше, эта полоска расходится до самого пупка, драпируя тело полупрозрачным капроном.
Это единственный наряд с биркой из магазина. А значит, Ада его еще не надевала. В ином случае, представления не имею, как бы я его нацепила. Спина обнажена до ямочек на пояснице и ладонь Йенсена, сползая по сиденью, оказывается именно там.
Креплюсь не расцарапать ему рожу. Холеный и подтянутый, но вызывает омерзение. От него отвратительно пахнет. Слащавый, приторный запах сандала и прогорклого табака плотно утрамбовывается в ноздри. По ощущениям не выветрится никогда. Дорого, но отвратительно.
– Ауч! Туше, малишшь . Сделай все, чтобы мне понравиться и пока не надоешь, обещаю хорошо платить. Квартиру и машину точно не жди. Побрякушками побалую.
Судя по восторженным жестикуляциям, меня перевели из ширпотреба в разряд дорогостоящих игрушек. Радость-то какая.
– Нет. Только вечер и только компания. Остальное приберегите для кого-то без принципов, – мысленно хвалю себя за ровный и беспристрастный тон.
Йенсен гогочет. До меня же доходит, какую глупость сморозила.
– Смешная кукла. Всем плевать на твои принципы. Аппетит уже разыгрался, – хлопает меня по коленке. Рефлекторно стряхиваю, на что он высмеивает мои действия, скривив тонкие губы, – Похвастаюсь приобретением, а потом уж и по назначению найду применение. Вот этому , – сначала тычет пальцем с массивной печаткой на мой рот, затем и ниже указывает. Я скукоживаюсь и кляну себя, что ввязалась в безрассудную авантюру. Йенсен наклоняется слишком близко. Оскалившись и дыхнув, продолжает, – Захочу, и яйца будешь мне вылизывать, стоя на коленях. Поняла, Карина, – имя мое выплюнуто с издевкой.
Унижена, дальше некуда. Содрогаюсь тошнотой. Глотаю разлившуюся по языку желчь.
Заткнуть бы по-детски уши. Закрыть глаза.
Твою мать! Выпусти меня, – ору мысленно. Сижу и вдавливаю ногти в бедро, как мазохист, проворачиваю над собой экзекуцию. Удовольствие не получаю. Облегчения тоже.
Сокрушаться поздно. Я оказалась в собственной ловушке, которую сама же и сотворила.
***
Я никогда не была на светских приемах. Тушуюсь и корчу из себя, не пойми что. Эдакий гибрид врожденного гонора и диковатой неуверенности, ведут между собой не равный бой. Лаять и кусаться сквозь намордник, пока что не научилась.
Подобающая обстановка, многомиллионные украшения на дамах. Загородный дом, одного из богатеев, стилизован дорого – богато и со вкусом.
Роскошный, вычурный интерьер помещения по типу Арт – нуво, мне импонирует. Мягкая эстетика, плавные линии растительных мотивов. Неординарно и не режет глаз, наличием множества сторонних деталей и ярких цветов. Тут больше натуральные оттенки, приближенные к природной гамме. Светлый беж и темная древесина ласкают взор.
При ином стечении обстоятельств, вызвало бы восхищение и желание полюбоваться. Рассмотреть. Нахвататься приемчиков стилистики этого направления в дизайне.
Сейчас, едва замечаю.
Приглашенных больше сотни, кто обладатель сего великолепия – не ясно. Они все ведут себя, как хозяева жизни. На мне платье не последней коллекции, да и в целом, никак могу откинуть ощущение своей инородности.
Кто-то пришел с женами. Кто-то с любовницами, это видно невооруженным глазом, как девицы хихикают и виснут на своих спутниках. Женам, априори, не положено так вести себя на людях. Тем более под прицелом камер папарацци.
Я не в первой когорте женщин с правами, но и ко второй, продажной, причислять себя не стану. Мечтать, что не все потеряно – наше все, хоть и крайне вредно, баловаться самообманом. Путь через грезы – ведет в никуда.
В эту секунду беспокойный дятел выдалбливает дыры в мозгу. Что будет после…Как этого избежать…Он будет трогать мое голое тело. Фу, блядь!
Девочка, балансирующая на краю бездны, безудержно падает вниз. С меня в один миг, словно кожу срывает, стоит только представить.
Переключаю внимание. Отбрасываю стыд, обозвав его ложным. Краем уха вслушиваюсь в болтовню Йенсена, с очередной компашкой.
Живой оркестр играет современную классику. Создает особый вид психоделии. Растянутыми нотами, погружает сознание под гипноз неизбежности. Внутренне бьюсь о клетку в истерике. Снаружи являю собой послушную марионетку.
Два часа в компании высшего общества тянутся невыносимо долго. Бесцельно болтаюсь, как красивый аксессуар. Бесполезная пустышка для утех обеспеченного бизнесмена. Вот, кем я вижу себя со стороны.
Складывается впечатление, что в их глазах я ночная фиалка. Сорняк, занесенный порывам ветра в дивный сад. Йенсен усугубляет, бесцеремонно лапая у всех на виду. Скидку на мой дискомфорт и зажатость он, конечно же, не делает.
Наташулька была права, отмываться от мерзких щупалец, побывших практически везде, мне придется в кипятке, возможно даже в едком хлоре, иначе не избавиться от поганых намеков из его, не менее поганого, рта .
– Поешь что–нибудь, Малишь, силы тебе понадобятся, – Йенсен, не убирая рук с моей талии, подводит к фуршетному столу.
– Не хочу, – угрюмо отвергаю.
Желудок, при одном взгляде на еду, сжимается. Йенсен лениво прогуливается глазами в область декольте, чем вызывает болезненный приступ паники во всем организме. Облизывается. Прищуривается.
Черт! Блядь!
Глядя на похотливую рожу, осознаю одно – мое время вышло. Совсем скоро он скажет, что нам пора. Что в таком случае делать? Куда бежать. Да и как, на высоченных шпильках по трассе через весь город.
– Нужных людей сегодня не будет, поэтому.. – оповещает небрежно.
– Мне в дамскую комнату…надо, – взрываюсь скоропалительно, перебив и не дав договорить.
– Ума хватит, чтобы не пуститься в бега, – проницательно подмечает.
Страшное осознание пугает. Я, в принципе, не собиралась сбегать. Это чревато и усложнит мое положение.
– Давно бы это сделала, если б не понимала последствия.
Удивительно, да? Сама поражаюсь, от той мудрости, что вещают уста.
– А ты мне нравишься, кукла, все больше и больше, – нарочно понижает голос.
– А ты мне нет. Все больше и больше, – произношу с горяча и абсолютно не обдумав. Видимо порыв благоразумия был кратковременным.
Что на меня нашло – неизвестно. Желание, как можно скорее избавиться от человека напротив, побеждает. Судя по тому, что Йенсен меняется в лице, сказала я это, зря.
– Повтори, – подается всем корпусом вперед. Стою по стойке смирно, придавив весом на пятки. Не сдвигаюсь не на сантиметр. Подкатившую к горлу тревожность оставляю за ширмой морозящего выражения.
Вру безбожно, что я не боюсь полыхнувшего гнева.
Я не строю иллюзий, что получится выкрутиться, или в Йенсене проснется благородство. Он нацелился, меня трахнуть. Если откажусь, то не заплатит агентству те, в свою очередь, штрафанут за неисполнение и испорченный имидж.
В контракте все прописано, кроме небольшого нюанса – Спать с клиентом обязательно. Не надо быть гением, чтобы определить, на чьей стороне окажется правда. Такими как Йенсен не разбрасываются. Такие как я – расходный материал, на их мнение всем наплевать.
– Ты мне противен, но это не имеет значения, – чеканю со всем апломбом.
Лебезить и пресмыкаться уж точно не стану. Если мне суждено распрощаться с достоинством, то сделаю это достойно.
Ага, очень смешно. Продолжу в том же духе, и мое тело попользуют как раз, со всем положенным достоинством. Отторжение незамедлительно прокатывается тошнотворной волной. Обнимаю себя за плечи, чтобы устоять и не пошатнуться.
– Вот именно. Клыки спрячь. Не выросла еще, быть сукой. Через пятнадцать минут жду тебя в холле, – тон резко меняется, стирая томный подтекст, только жесткая ирония, указавшая мне мое место. Он упивается властью и моей безвыходностью.
Презрительно фыркнув, поворачиваюсь и ухожу.
Хочется отправить мудака, искать себе удовольствий с другой девушкой. Послать куда подальше, наряженную в модельные луки свору, и больше никогда не появляться в аквариуме золотых пираний, где каждое желание, они могут исполнить сами. Мне, мои хотелки, выйдут боком. За них придется дорого платить.
Толкаю неприметную дверь в конце узкого коридора. Подхожу к раковине и достаю из клатча компактную упаковку влажных салфеток. Макияж в полном порядке, поправляю несуществующие огрехи.
Вместо того чтобы выпустить на свободу буйный характер, обуздываю его. Глубоко вдыхаю через нос, ртом выпускаю струю, почти незаметно, но успокаиваюсь. Оживляю перед глазами картинку, где мы Ванечкой ни в чем не нуждаемся и ни от кого не зависим.
Соглашаюсь с тем, что ради брата – перетерплю. Все в этом мире продается, чем я лучше. Решение принято, но собранный в голове консилиум, все же подкидывает разные варианты, освобождения из персонально уготованного мне ада. Чувствую себя овечкой на заклании. Винить некого. Это мой выбор. Вынужденный, но кому от этого легче.
Стройная шатенка в коротком платье-комбинации винного цвета, врывается рыжим вихрем в уборную, нарушая уединение.
– Ты здесь одна ? – спрашивает суматошно вытряхивая содержимое сумочки на полку.
– Да, – отвечаю, с интересом разглядывая мадам хаос. Как-то она не похожа на девочку с золотой ложкой во рту.
– Тогда, запри дверь, – выпаливает просьбу.
Неожиданно. Бросаю на нее косой взгляд и иду закрывать. Повернув щеколду, прислоняюсь к коричневому полотну спиной.
– Майя. А ты?
– Карина, – приподнимаю удивленно бровь, взирая на мини-набор. По отточенным действиям – эта Майя любительница эйфории со стажем.
У кого-то нервишки тоже пошаливают. Майя расторопно распечатывает пакетик с белым порошком. Высыпает дорожку на зеркальце. Прикрыв кончиком пальца одну ноздрю, втягивает дурь через трубочку. Трясу головой, потому что это нечто нереальное. Ни раз, видела в фильмах, как это делают наркоманы, но в жизни никогда. И не скажу, что это захватывающее зрелище.
– Будешь? – предлагает, смахнув белую пыльцу в крыльев носа и теперь, усердно втирая эту же дрянь в десна. Обдолбаться мне до полного счастья не хватало.
– Нет, пожалуй, воздержусь, – отрицательно и интенсивно машу руками.
– ЗОЖница и энтузиастка, значит, – резюмирует коротко хихикнув.
– В каком смысле.
– Ну как, трахаешься с папиком на трезвую голову. И не надо мне лечить, что он тебе нравится. Меня от своего блевать тянет, без дозы никак. Твой ничем не лучше, уж поверь. Не первый год замужем.
– Так заметно? – не расширяю вопрос, что конкретно подразумеваю про «блевать» или про «папика».
– Другим, может, и нет, но я тебя в агентстве видела.
Сомневаюсь, что для улыбки есть повод, но растягиваю губы чем-то похожим.
План рождается, как вспыхнувшая лампа посреди ночи. Опускаю глаза на острые носки ее черных туфель. Взвешиваю все за и против.
– Сколько нужно этого, – указываю на остатки наркоты и иду ва-банк, – Чтобы отключиться и на утро ничего не помнить.
Майя. замявшись на секунду, прикрывает глаз. Чешет бровь, с видом неопытного провизора, раздумывает.
– Примерно полторы дозы и бокал шампанского. Но ты же не самоубийца.
– Нет, потому и спрашиваю у профессионала. Одолжишь? – копирую ее елейную доброжелательность.
– Вот и правильно, – одобряюще кивает, посчитав, что я все же решилась. Достает из потайного карманчика сумки еще один пакетик, – Вот держи, потом рассчитаешься, когда заплатят.
– Да, конечно. Ты закончила , а то меня ждут, – подгоняю поторопиться. Майя снова кивает, но уже слегка заторможено. Безмятежная улыбка и стеклянная пленка поверх зрачков. Ставлю ей диагноз, что стадо разноцветных единорогов уже на подходе.
Открываю засов и вполне уверенно возвращаюсь в зал. Сформировав дальнейший план, следую прямиком к зеркальному столику с выстроенной на нем башней из бокалов, наполненных золотистой жидкостью.
Какое-то время присматриваюсь, чтобы ненароком не разбить хрупкую композицию. Проскальзывает мысль – дернуть нижний и устроить феерический погром, но аккуратно вытягиваюсь и беру с самого верха два фужера.
Оглядываюсь по сторонам, нахожу взглядом Йенсена в компании довольно импозантных мужчин. Салютую и демонстративно делаю глоток.
Репродукция картины «Поцелуй» Густава Климта, занимающая практически половину стены, служит отличным прикрытием для моей, скажем так, махинации, и не вызовет подозрения, какого хрена я тут зависла.
Предусмотрительно допиваю свой бокал и сую на поднос официанту. Фужер для Йенсена прячу перед собой, засыпаю в него содержимое пакета и тщательно взбалтываю, пока порошок полностью не растворится.
Видимо мои молитвы все же слышат там наверху, проворачиваю дельце никем не замеченной.
Что я творю? Что из этого выйдет? Может бросить затею, вылить шампанское в вазон? Послать Йенсена к черту и уйти ?
Я, наверно, подлая тварь, но при этом мне ужасно стыдно. Да и переживаю. В конце концов, с тяжелым выдохом изгоняю противоречивый диссонанс. Игнорирую озноб. Медленно пересекаю кипящий людьми зал.
Вмешиваться в разговор не вежливо. Отдаю бокал молча. Йенсен, даже не глянув на меня, берет. Пить не спешит, увлекшись беседой с брюнетом, чуть постарше второго мужчины. По насыщенным уважением интонациям, делаю вывод о важности человека, и зовут его Герман. Имя–то какое благородное. Где его пиковая дама потерялась?
– Арсений Лавицкий, для друзей просто Арс, – высокий мускулистый блондин в темно-сером пиджаке и рубашке цвета блеклого асфальта, протягивает руку. На запястье поблескивают плоские часы , на кожаном ремешке. О запредельной стоимости лучше не думать. Я оцениваюсь раз в десять дешевле. Вместо того, чтобы пожать мою, целует тыльную сторону кисти. Изящностью манер вгоняет в краску. Растерявшись, хватаю воздух как рыба, выброшенная на берег. Слов, естественно, не нахожу, – Как вам поцелуй? – в спокойном сером взгляде появляются лукавые искорки.
– Неожиданно, – дерзко прищуриваюсь, неловко переминаясь с ноги на ногу. Не очень, понимаю. Насмехается ли, обращаясь со мной как с равной. Либо же сам не понимает, кто я и зачем здесь.
– По мне, так Климт дохрена экспрессии вложил в свою мазню, – потешается над тем, как я краснею еще больше от посетивших крамольных мыслей, что он ко мне подкатывает.
– Ам..я не особо разбираюсь в картинах. Карина Мятеж, – представляюсь с запозданием.
Впечатляюще суровое искажение рисуется на лице Арсения. Стоящий рядом Герман оборачивается так быстро, будто я выпустила пулю ему висок. Задев плечом фужер в пальцах Йенсена, выбивает и тот с жалобным треском бьется о пол. Как и моя надежда, отлежаться бревном рядом с бессознательным телом.
– Ада Мятеж случайно не твоя.., – высекает Герман в принудительном тоне. Не отвечу правдиво, и он схватит меня за грудки, а затем и душу вытрясет. Ну, нет же ,Господи! Чертово воображение совсем разбушевалось.
– Моя мать. Вы ее знали? – договариваю нехотя, но довольно ровно.
Образовавшаяся пауза, поистине достойна аплодисментов.
В меня прицельно всматриваются три пары глаз. Йенсен с негодованием.
Чем оно обосновано? Тем, что нарушила его планы?
Пусть, спасибо скажет. У меня были иные намерения. Опоить, а потом упорно лгать, что секс был и мне понравилось. Прикрепить пару фото для достоверности. Прибегнуть к шантажу. Много чего поднакидали, припертые к стенке эмоции. Но все планы канули в лету.
Шампанское лужицей растеклось по полу, а я стою, окруженная тремя, разгневанными мужчинами.
Занавес. Начало второго акта. У меня главная, твою мать, роль. Крайне неприятно.
– Если вы близко знали Аду, то могу вам только посочувствовать, – разбиваю гнетущий, хрустальным звоном, звуковой промежуток. Прикрываюсь ресницами от, мерцающего недовольства, в глубине серых глаз Германа.
– Близко?!! О! Еще как! – вступается возмущенно, с толикой презрения Арсений, – Гера собирался на ней жениться. Шесть лет потратил на это подобие женщины. Жену просрал ради полоумной вертихвостки. Да, Гера? – не в упрек мне, а скорее реагирует на ситуацию в целом.
Пробившее мозг предположение, это как тыкнуть пальцем в небо, но…
Трактую его в угоду себе.
Ада, не переставала твердить, что отец Вани обязательно женится, узнав о ребенке. Что он из тех самых владельцев: заводов, газет, пароходов и обладатель прочих, наиважнейших для нее, человеческих качеств.
Разъяснять, нет надобности, что ее интересовали деньги, шмотки и ничего кроме. О том, что ее, наконец, оценили по достоинству, она тоже не переставала твердить.
Тогда, я не воспринимала всерьез ее влажные фантазии.
Мужиков побывавших в постели моей матери было чересчур много, но этого Ада как-то обособленно выделяла. Потом ее азарт поутих. Единственное знаю, что кандидат на отцовство на пару лет покинул страну, с законной женой, естественно. Они шушукались об этом на кухне со Стеллой. Ада была вне себя от ярости, даже собиралась пойти на аборт, но по неведомой мне причине оставила Ваньку.
Разгадать лабиринты ее разума, мне не дано.
Получается, Ада встречалась с этим Германом шесть лет. Вполне возможно, что именно он – безымянный отец моего малыша.
Совершенно нелепо, вешать ребенка на шею первому встречному, но больше такого шанса не представится.
Есть тесты ДНК. Легко доказать что верно, а что нет. Герман обеспечен. Может себе позволить, позаботиться о сыне должным образом.
А вдруг, я ошибаюсь. Вдруг это не он.
Да и вообще пофиг, что они обо мне подумают, когда столько всего стоит на кону.
– Арс, заткнись, – Герман грубо осекает друга и останавливает мой мозговой штурм.
– Подождите, вы говорите, что встречались шесть лет. Я не могу вам всего объяснить, но Ада родила ребенка и возможно, это ваш сын, – выбиваю речь и замираю. Атмосфера вокруг рассыпается, как домино.
Что я наделала?
Стыдно? Да.
Жалею? Не совсем так.
Хотелось бы, выглядеть вменяемой. Впрочем, уже не имеет значения.
Высказанное назад не отмотаешь. Кто тянул меня за язык.
Твою мать, Карина!! Твою, гребаную, мать!
Отлив крови по венам, незамедлительно, холодит конечности. Я чувствую, как гравитацией неминуемо тянет к низу. Еще секунда тягостного молчания и просто – напросто грохнусь бездыханной массой на пол. Дрожь, обуявшую с ног до головы, скрыть не могу. Руки трясутся. покачиваюсь осенним листом на ветру.
– Нихера себе, Гера. Вот это новости. Любовь все твоей жизни умеет преподносить сюрпризы…даже после смерти, – Лавицкий юморит по-черному.
– Девочка моя, как можно, так бессовестно лгать. Пользоваться тем, что Ада ничего не подтвердит и не опровергнет. Мне тебя искренне жаль, но потакать, устроенному фарсу, никто не станет. Это мерзко – порочить ее имя. Она же твоя мать. Что, ты, за дрянь такая, – отчитывает как малолетнюю идиотку.
Хотя бы выслушай до конца, а потом делай выводы.
Как донести постороннему человеку, что я беспомощная заложница ситуации. Никогда бы не стала действовать импульсивно. Но тут, или пан, или пропал.
– Это я дрянь?!! – восклицаю, – Видимо мы говорим о двух разных людях. Дрянью, была моя мать, а я всего лишь пытаюсь разгрести кучу дел, которые она наворотила. Вы – болван, Герман, и вы ее совсем не знали. Точнее не знали, на что она была способна, – высказываюсь взвинченным тоном.
– Арс, пошли. Даже слушать не хочу, эту наглую, меркантильную особу.
Пробежавшись по мне взглядом, полноценно показывает, какой лживой потаскухой меня считает. Конченой шлюхой, готовой на все лишь бы обогатиться.
– Извини, Герман, перепила наверно мамзель. Вот и несет бред, – Йенсен хватает меня под локоть. Терпеливо сношу, подготавливая себя к тому, что все кончено. Мне не поверили. Более того, вывернули все так, что стало намного хуже, чем могло быть, – Надеюсь, на наши деловые отношения это никак не повлияет?
– А я надеюсь, что в следующий раз ты выберешь кого-то поприличней, – Герман высказывается в ответ категорично.
Что меня ждет – боюсь представить. Йенсен сжимает предплечье до боли, врезая короткие ногти в кожу. Шикаю и изо всех сил пытаюсь выдернуть. Пульсирующие спазмы атакуют виски.
– Не рыпайся, маленькая шлюха. Я тебя научу, как себя правильно вести, до конца своих дней запомнишь. Продать себя подороже решила? Ну? Чего молчишь? Надурить меня хотела, шалава? – сипит мне на ухо, силком вытаскивая на парковку. Расторопно передвигаю ноги и едва успеваю за его широкими шагами.
– Пошел в жопу ублюдок. Я никуда с тобой не поеду. Сам себя трахай урод, Яйца вылизывай и что там еще, – взрываюсь всем накопившимся напалмом.
– Что ты сказала?
Не то, что пискнуть, отшатнуться не успеваю. Рассвирепевшая глыба валит меня на капот. Впившись пальцами в горло, наотмашь бьет по лицу. Искры летят перед глазами. В ушах звенит, будто меня лбом со всей дури приложили о колокол. Еще один удар и я слышу хруст в шее. Когда пытаюсь подняться или хотя бы обороняться, Йенсен придушивает до перешения в горле. Кислород перестает поступать. Задыхаюсь и отчаянно скребу ногтями по пиджаку. Это не просто больно. Это смертельно.
