Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)
Глава 42
Распаковываю пластиковый контейнер с чизкейком. Поделив поровну, выкладываю на две тарелки. Приспособив десертные вилочки, беру большой крафтовый стакан с Американо. Судя по тому, что второй Латте и подписан Каринка. Тот, что покрепче, Тимур взял для себя.
Латте , так Латте.
Кофеин в составе есть, уже что-то . пусть и разбавленный кокосовым молоком и сахаром. По правде сказать, я люблю горький кофе без всяких добавок. Десерты, кстати, тоже не входят в топ употребляемых блюд. Слежу за фигурой и не увлекаюсь антидепрессантом из выпечки.
Претензии неуместны. Да и не тянет их озвучивать. Дрейфуем в равновесии. Так что..
Север побеспокоился и мне уже приятно.
Север и позаботился.
Охренеть можно. Как это понимать?
Утро неожиданное и тоже приятное. Вдвойне неожиданно, что компания из разряда – никого другого видеть не хочу. До головокружения трогает. До расширения единицы, отвечающей за привязанность.
Не надо. Остановись, Карина. Не надо. Не верь. Не сближайся. Стоп.
Бесполезно. Неэффективно. Растет.
Север предельно не разговорчив. То ли не выспался, то ли никак не может переварить, мое ошеломительное приветствие.
Усевшись на подоконник, открывает пластиковую створку на проветривание. Прикуривает без разрешения, выпуская сизые кольца дыма. Пепел стряхивает в цветочный горшок. Благо, что герань засохла еще месяц назад. Ловлю новый приход приятностей, пассивно выкуривая сигарету вместе с ним. Затягиваю, когда он выдыхает. Запах ненавязчивый и я к нему привыкла, потому что он неразделим с самим Тимуром.
Он весь как горький дым. Удушливый газ. Форменный мазохизм. Наносит. раз за разом. порезы и не перестает доставлять удовольствие.
Север …Север… Север..
Что же ты такое…Человек. Демон. Погибель. Что?
Затишье не тяготит. Он рядом и на удивление, душу бороздят волны штиля. Раскатываются по венам седативным воздействием, вынуждая поток крови угомониться. Уравнивает бурление до стабильного равномерного течения.
То, что я неправильная, алогичная и конкретно тронулась умом – доказано, подтверждено и закреплено красной печатью.
Прячу ухмылку, которая так и норовит растянуться в широкую улыбку. Поднимаю голову и снова, накрывает волнение, от закрепленного контакта – глаза в глаза.
Север изучающе – вдумчиво за мной прослеживает.
– Чем ты занимаешься в свободное время, – подаю ему кофе, пригубив свой сладющий и поостывший напиток.
Думаю, что отшутится. Выбросит крепкое словцо, и на этом свернем беседу.
– Тачки гоняем из-за границы. Оптом и на заказ. В основном элитку, – оповещает сухо.
О ! Мы умеем быть серьезными и деловыми. Вау, как интригующе. Ресницы щекочут кромку бровей, настолько сильно поднимаю верхнее веко.
– Легальный бизнес и ты?!! – восклицаю, не забыв приправить удивлением.
Возвращаюсь к столу. Бесцельно хлопаю шкафчиками. Разламываю чизкейк, до рта не доношу, возвращая взгляд к окну. К татуированным рукам Севера. Бычок тушится все в тот же многострадальный горшок.
– Не совсем, – никак не комментирует выявленное мной изумление. Сидит, подпирая задницей подоконник и смотрит, как нарезаю по кухне круги. Как назло, чем он спокойней, тем сильнее завожусь я.
– Угнанные, значит, – оформляю логически. Все срастается. Честный заработок не его формат.
Протягиваю тарелку с десертом. Тим отрицательно машет. Я к своей не притрагиваюсь. Сахара и в Латте с избытком. Подташнивает, а желудок яростно отвергает, даже мысль, протолкнуть это художество из Старбакса в себя. Сладкоежкой мне не быть.
– Фифти – фифти, – скучающе и совсем без желания. – Правда, хочешь об ЭТОМ разговаривать?
Очень хочу, но мы не в тех отношениях. Надо бы насущные дела обсудить. Беру тайм–аут. Причину отсрочки сама не знаю. Скорее всего заебалась, что–то бесконечно решать.
– Нет. О чем хочу, ты не расскажешь.
– Спроси напрямую, Каринка, и узнаешь, – фруктовая имитация моего имени, вызывает невесомую усмешку. Как-то оно мягче произносится, чем нарицательное – Белоснежка. Змея меня, в принципе не будоражит, и никакой революции не провоцирует. Змеи – достойная уважения живность. За свое потомство покусают и отравят так, что мало не покажется.
– Детский дом. Как тебе там жилось? – тихо произношу.
Спрашиваю не для того, чтобы себя подготовить к худшему. Этому не бывать. Только если Герман перешагнет через мой труп.
– Да нормально. Как всем. Змея, хватить кружить, – сузив глаза, фокусируется на мне. Потягивается, скрестив кисти на затылке, – Иди сюда. Успокою. От твоей розовой накидки, реально, в глазах двоится.
Подтягиваю носом воздух. К Тиму подхожу, ведомая незримой нитью. Живущий в нем демон сматывает клубок, привлекая к себе. Стоять поодаль зябко. Тим источник тепла, на дне зрачков тлеет порочный костер и свет манит.
Встаю между его раздвинутых ног.
Сначала трогаю лицо. Большими пальцами обвожу контур лезвий на его висках. Тим зарывается носом, опаляя дыханием впадину на горле.
В молчании таится наше золото моментов. Не каждому дано, без слов понять друг друга. Убрав с глаз ширму, вдруг, начинаю видеть, как сильно горячий Север мной приручен.
Вот ты и попался в ловушку. По – хорошему мне бы смотаться отсюда быстрее, но…
Не отказываю в желанной ласке, и не, потому что заслужил. Потому что достоин.
Блядь! Как же нас круто запутало.
Перебегаю кончиками пальцев на затылок, к колючим и жестким волоскам. По телу снова сетями электроды опутывают. Но это не возбуждение ради прелюдии, просто не могу не реагировать на его близость. Мы два сопряженных устройства и наш блютус всегда включен. Передача чувственной информации следует непрерывно.
Сажусь ему на колено, сближаю губы до шага от поцелуя.
– Я хочу знать про это, – задрав свитер, расплющиваю ладони на его груди. На коже иссеченной дробью шрамов. Обвожу каждый. Пересчитываю по инерции.
Скулы Тима натягиваются, рисуя выражение тотального напряжения. Тема болезненная и не очень приятная, но я готова ко всему. По крайней мере, думаю, что это так.
Глаза – зеркало души.
Так вот его душа горит в аду. По самому Тимуру этого не скажешь. В узкую щелку окна задувает сквозняк, моя грудь под тонкой тканью отзывается на это соответственно, выявляя соски. Север прослеживает, затем тревожит вершинку, сглаживая подушечкой. Второй комок цепляет зубами. Оттягивает. Цепная реакция простреливает, минуя слои эпителия, мышц. На костях рикошетит, посылая импульсы в потаенные уголки моего организма. Низ живота наливается томительной тяжестью. Долю мгновения и позволяю себе по слабости простонать.
Отрываю Тима и прекращаю обоюдное возгорание, плотно сжав ладони на его щеках.
– Там ничего интересного, – отвечает спустя длительную паузу
– Мне и не надо интересно. Просто расскажи, – акцентирую, что соскочить не получится.
– Просто, – хмыкнув достает из пачки сигарету. Едва она попадает ему в рот, дергаю и выбрасываю в окно Северу через голову. Правда, злюсь, из-за танцев вокруг да около.
Тим негатива не выказывает, в ответ на мои действия. Обнимает, плотно сковав в области талии. Подбородок упирает в мое плечо.
Выговаривает монотонно и над самым ухом, приглушив связки. Озноб околачивает от того, что я слышу. Он определенно сказочник, но сказки у него совсем не детские, не для впечатлительных натур. И совсем точно не на ночь.
– В детском доме все ровно. В приемной семье было весело. За провинности Джаброил тушил сигареты и как понимаешь не в пепельницу. За крупные косяки садил на цепь. Жрачку и воду ставил в собачью миску. Пока не сожрешь – на свободу ходу нет. Кто-то через час все вылизывал, кто-то до утра выдерживал, но потом… , – жжет мочку одним выдохом , – Да, блядь, один хер все ломались, – заключает скептически.
– А ты?
– Никогда.
– Как долго ... – язык немеет. Не поворачивается спросить, сколько ему было и сколько, его держали.
– Три дня. Четыре. Зависело от того, как быстро вырубишься с голоду или от обезвоживания, – внешне звучит безэмоционально. Ровно как то, если бы он рассказал, что они подростками сигареты тырили.
Шок парализует.
– Твою мать! – вдох гоню, но всосать хоть каплю кислорода, сдавленная спазмом грудь не дает.
Порыв мой не несет в себе ни капли жалости. Я не глупая и Тим, несомненно, отвергнет проявление человеческого, но принижающего его непомерный гонор, качества. Впиваюсь в его, искривленные едкой ухмылкой губы ради того, чтобы свою психику уберечь от ломающей и травмирующей истины.
Ударяет наотмашь. Вырубает до темноты. Мне больно за него. Больно за то, что было. Больно, что это вершилось в самый пик уязвимости. Что был один, за это тоже больно.
Больно невыносимо, что Ваня сын Стоцкого. Его плоть и кровь. Тим тоже. И он...дважды так поступает....блядь..
Больно..Больно.. Больно..
Блядь...Тварь бесчувственная
Ищу в Севере поддержке, чтобы слезами не захлебнуться. В отчаянии не сгореть.
Блядь....
Поцелуй горький и неистовый. Секунду за секундой стираем кожу. Выгружаем между собой откровение с горячей обреченностью. С кровоточащими ранами наружу. Раздетые до души.
Меня сотрясает, как вулкан перед извержением. Вероятность высока, что меня разобьет истерикой. Не только внутри.
Если бы, там осталось.
Во вне альтернативный дисбаланс выплеснет. На показ выявит, как глубоко затронуло.
Критично. Горю.
Больше чем на сто процентов, поражен мой внутренний мир.
Север переносит поцелуй. В уголок губы. По скуле скользит. Касается внешних уголоков глаз, собирает выкатившиеся слезинки. Трепетно. Бережно. Потом выше поднимается. На виске останавливается.
– Никогда так не делай, – хрипит, зависая на пульсе. Все вены трепещут, трудно не уловить, что меня разбомбило.
– Не целовать? – спрашиваю шепотом, ощущая мощнейшие удары его аорты.
Нас обоих ядерная катастрофа из эмоций раскачивает.
– Не жалей.
Все еще держит. Все еще прижимаюсь.
– Ты не так понял… Это из-за Ваньки. Я представила..и..Мне к нему надо, – торопливо догоняю нужную мысль.
Усмехается. Смотрю на него, поднимая со дна противоречие. Совсем не смешно. До сих пор судорожно всхлипываю. Подскакиваю, отлетая на приличный метр.
– Жаль..надеялся ты в меня по уши втрескалась, – объявляет с апломбом.
– В тебя?!! – фыркаю, – Еще чего. Не дождешься, Север, – шиплю и злюсь, что разбудил неудобные чувства. Самое время сосредоточится. А я…
Видимо, перестаравшись, слишком явно, особу царских кровей предъявляю. У Тимура тоже – ума палата. Расшаркивается передо мной.
– Ах, блядь, простите, ваше змеиное высочество, – раздраженно и как бы дает понять, что и ему не комильфо все это. Качаю головой и собираюсь идти за одеждой.
– Набери своим этим…Ратмиру и Владу, – бросаю со спины, вспомнив про охрану от якобы Стоцкого, – Минут через десять буду готова.
Север основательно подсуетился, подослав своих людей в логово Германа. Да уж, с планированием у него все ОК! Не то, что у меня.
– Змея.
– Что? – отзываюсь не поворачиваясь.
Достигнув выхода в коридор – останавливаюсь. В нерешительности стыну.
– Почему не боишься. Блядь, как по – русски выразиться. То что было не в счет, но сегодня и вчера…ты другая..не волнует, что я Аду мог прикончить. Ответь, ради интереса, что в твоей голове, – интонация не читаемая.
Лопатками ощущаю, вставший за спиной живой щит.
Ты. Ты в моей голове. С первой встречи там обитаешь. Прошу уйди, но я этого не хочу.
В противовес полыхнувшему жару, выставляю холодно.
– Всю сознательную жизнь я ненавидела Аду. И ты ее не убивал, – формирую лаконично, без лишних подробностей.
– Завидная уверенность, – иронизирует, еще и с непонятным подтекстом.
Колеблюсь с минуту. Показывать фото либо оставить себе, как напоминание, что может случится, если ошибусь.
– У меня есть доказательства. Пойдем – покажу, – говорю и шагаю в спальню за телефоном.
Не застеленная кровать – поле боя. Диву даюсь, как уснула на комках простыней. Открыв папку избранных изображений, тычу айфон Северу в лицо. Мертвая Ника навечно останется в моей памяти. Еще и зная, что чудовище совсем близко, и мне надо общаться с ним каждый гребаный день.
– Узнаешь? Обрати внимание на бант и "прекрасную" улыбку, – проговариваю и омерзение с панической атакой, накидывают удушье, за ним и тахикардия подтягивается.
– Ну и что?
– Я видела Аду сразу.. после..., – замолкаю, только протолкнув в горле ком, продолжаю, – В общем, один в один. Смерть Ады не на твоей совести, как и Ники. Я – твое алиби, если забыл. Остается Герман. Они с Никой были любовниками.
– В ее мечтах. Он с ней не спал, – откатывает жестко. Впериваюсь в Севера взглядом.
– А ты осведомлен, я смотрю, – получается с долей ревности.
Тимур сжимает кулаки, и я воочию наблюдаю, как его гневом нахлобучивает. Отступаю на шаг, он как бы непредсказуемый.
– Не важно, Каринка. Шутки на этом кончились. Как и игры. К Стоцкому ты не вернешься.
Сердце ухает вниз, там его подхватывают и отправляют прочь, не щадя грудной клетки. Лицо обдает кипятком. Голова тяжелеет, как наковальня, а его слова – молот, бьют с немереной силой.
– Ты охренел, такие условия ставить. Я не могу не вернуться, – ошарашено обороняюсь.
– Меня не ебет твое мнение. Я хочу, чтобы ты жила. Ты со мной? Либо я все решаю один, и боюсь, тебе не понравится, – вколачивает, словно бетонную сваю в застывший асфальт. Треск в моей периферии аналогичный. Север берет мое лицо в свои ладони. Вглядывается, – Обещаю, что помогу, – намного мягче и черт обнадеживающе.
По факту у него все козыри в руках. А у меня ни единого выхода. Риск. Безумный. Но кто не рискует, никогда не будет свободен.
– С тобой, – говорю твердо.
Осознаю, на что согласилась, уже сидя в машине по пути к дому. Север за рулем, а я рядом.
Глава 43
Ночь и утро в объятиях Змеи ломают кости. Весь опорно – двигательный аппарат и внутренние органы измельчают. Затем, самым мистическим образом, заливают образовавшиеся трещины ядом, который, сука, вопреки всему оказывается целебным. Шизоидная хуета-маета вторым планом, если не сказать, за самым дальним рубежом, отсвечивает.
Не болит так яростно. Ноет, блядь, но в кои веки не выкручивает по всем долбоебучим плоскостям агонии. Стремительно выбрасывает из – под земли в небо. Все равно вдребезги разбивает, пока одну за одной пересекаю слои атмосферы.
Вырываюсь из одного капкана и попадаю в другой. Более крепкий, во много раз опаснее. В капкан ее объятий. В мощнейшую зависимость и глухую привязку.
Знаю про эту свою особенность, и поэтому старательно избегал. Знаю, что если втюхаюсь, то один раз и до смерти.
Неотвратимое чувство. Не перепутаешь с банальной похотью и себя не обманешь.Уверен в том что чувствую , больше чем на сто.
Настигло – таки семейное проклятье – Любить до гроба.
Ненависть к садисту-папаше границ не имеет. До Каринки была определенность, что и как делать. Да я, мать вашу, тупо знал, чего хочу и к чему отчаянно приближаюсь: шикарно и пафосно стереть наш гребаный прогнивший род с лица земли. Себя и его превратить в труху, чтобы никто не помнил, не страдал и, блядь, просто считали, что династии Стоцких в помине не водилось.
Первым Ванька нарушил мою схему.
Пацан тут не при чем , что его гены, как и мои, еще в утробе отравлены. Тут уже ничего не изменишь, но надежда, сука, из тех баб , что до последнего в нутряке зависает и уходить не спешит. Он маленький , да и Змея его поодаль от происходящего мракобесия держит. Есть большая вероятность, что не пойдет по нашим стопам и останется человеком.
Красивая моя. Отверженная. Себя на алтарь кинула ради невинного комка живой плоти. Как этим не восхищаться. Я и восхищаюсь, но втихоря. Редкое сочетание: внутри и снаружи быть идеальной.
Моей уникальной одержимостью. Катаю на языке приторные вариации...Моя змея. Моя Каринка. Моя мания. Нравится? Да, я, блядь, в восторге. Ахуительно. А как еще? Особенно приставка «моя».
Веселенькая заваруха наклевывается. Гребаный Гера, мало того, что чайлд фри, еще и маньяк – санитар. Аду прикончил, над глупой влюбленной Никой поглумился, меня подставил и остался в «белом пальто».
Как остаться в стороне? Как можно добровольно отдать то, что под кожей проросло?
Только если кожу с себя содрать. Ко всем, уже имеющимся, душевным портакам, мазохизмом не страдаю.
Вина за смерть Матвея все еще гложет, и это навсегда, но он подождет и поддержит. Змею на растерзание Стоцкому я не отдам. Пора остановиться и трезво взглянуть на вещи.
Не ждал от жизни ништяков, но... я ж фартовый. Не везет в смерти – повезет в любви что ли... И это, мать вашу, самая крупная ставка, которую могу себе позволить.
Искал отмщения, но оказалось, все куда навороченней, и у меня другое предназначение.
Они – мое искупление. Помогу, может, и для себя лазейку выкрою. Благие дела, они же где-то на небесах фиксируются, не так ли? Чем не оправдание резкого сдвига по целям.
Кручу руль в сторону особняка и первый раз за дорогу к Карине поворачиваюсь. Она, притихше и встревоженно, озирается по сторонам. Беру за ледяную ладошку. Пальцы переплетаю, хотя они у нее в оцепенении сжаты.
– Не бойся, Змея, – ко рту подношу ее ладонь. Растираю. Грею дыханием, – сделаю вам новые документы, а потом в Лондон увезу. Жить там есть где, с деньгами проблем не будет. По лечению Ваньки тоже не напрягайся, найдем тьютеров, всех, кто нужен и по – русски шарит. Захочешь работать, и это уладим, – формирую разумно и в нужном порядке.
– Север, это прям предложение руки и сердца , – не может обойтись без сарказма.
– Тебе оно надо ? – так же интонирую и глушу зажигание. Слишком живо визуализирую Карину в обнимку с каким–нибудь пиздатым хлыщом. Запрещенный прием. Болевой. Скрипнув зубами, изгоняю ненужный слайд.
– Нет, конечно, – ваяет бровями высокомерный финт.
– Вот и договорились. Натурой оплату за услуги возьму, – откидываю шутку, чтобы привести ее в тонус.
– Кто бы сомневался, – выдернув свою руку, щелкает ремнем.
В унисон со всей дури дверцами тачки долбим. Я от того, что тянет папаше пулю в лоб выпустить и закончить, Каринка, видимо, лютый нервяк испытывает, но Титаник уже на дне, куда ей деваться. Я не позволю соскочить.
Набирает пароль, я ее сзади крышую, попутно обстановку на наличие неугодных «сюрпризов» сканирую.
– Твою мать, Герман уже дома, – выплескивает на пониженной ноте. Мой пульс и зрение только на ней сконцентрированы. Нежданчик от Геры меня, мягко говоря, не ебет. Минутой раньше , днем позже узнает о нас, это уже ничего не меняет. Все по – другому. Абсолютно все. Расставляю приоритеты грамотно. Сначала их безопасность, потом все остальное.
– Вперед, в светлое будущее, – подцепляю засуетившуюся змейку за руку. Часть налетевшей паники в себя перегружаю, настойчиво держа и поглаживая центр ладони. Набирает одним рывком полные легкие, будто готовится сигануть без парашюта.
– Все будет хорошо? – останавливается, захлебнувшись воздухом. Перекрещиваю свой взгляд с ее небесно синим сиянием. – Пообещай.
– Ахуенно будет. Клянусь, – вливаю убойную дозу искреннего утверждения.
Софиты глаз искрят, будто я ей вагон запредельного удовольствия подогнал. Искренняя улыбка на порнушных губах – лучшая награда.
Возле двери снова беру за руку, чтобы, как положено, у Германа благословения попросить.
Заходим. Неосознанно ассоциирую, что мы Харли и Джокер. Будем взрывать.
Так и есть.
Стоцкого чутка подкидывает в кресле, но быстро восстанавливает положенное статусу хладнокровие.
– Здравствуй, Тимур, – не сказать, что Герман выглядит удивленным, или впечатленным нашим тандемом. Лениво играя янтарной жидкостью в бокале, он окидывает нас с Кариной нечитаемым хлестким взглядом. – У нас семейный ужин? Не помню, чтобы я тебя приглашал, – тем не менее, еле заметная, источающая яд ухмылка ложится тенью на его угловатое лицо.
Карина невольно щемится за мою спину. Такое поведение обусловлено далеко не робостью, или страхом, несомненно мечется в правильности решения и опасениями по поводу ребенка. Незаметно сжимаю пальцами ее маленькую ладошку, ментально вкладывая в нее спокойствие.
– И тебе не болеть…Но это не от чистого сердца, – предостерегающе скалюсь, когда он пытается сделать шаг вперед. – Семейные посиделки у камина отменяются, мы не на долго.
Трескучий воздух сотрясается от звука его хриплого раскатистого смеха на грани истерики.
– Что – то такое я и предполагал. Надеялся, что Карина окажется умнее. Но..нет, – залпом осушает бокал, хреново пряча за этим действием мнимое спокойствие. – Что ж, моя девочка, можешь идти, куда хочешь. Иван останется здесь, – вполне ожидаемо переходит к попытке шантажа.
– Нет, Герман. Пока я жива, Ванька остается со мной. Сейчас я его заберу, и мы уедем. Далеко и навсегда, – непоколебимый тон Змеи впечатляет даже меня.
– Не слишком ли эгоистично, подвергать мальчика такому стрессу? Незнакомые люди, незнакомая обстановка. Ты подумала, как это может сказаться на его психике? – Герман на нее давит и кивает в мою сторону, – Он убийца, Каро. Он убил твою мать.
– Это ты мне об этом будешь рассказывать?!!! Ты..ты ..Герман, ты мразь. Я тебе открыто заявляю: ты подлая больная мразь! – сцепив зубы, дрожит от злости и напряжения.
– А еще я отец Ивана и имею все права подать заявление о краже ребенка. Подключить спецслужбы и нанять лучших частных детективов. Жаль, Карина, жаль. У тебя ничего общего с Адой. Ты меня очень сильно разочаровала, – картинно щелкает кончиком языка по зубам, выражая в полной мере степень своего огорчения.
При упоминании этого имени Каринка ощутимо вздрагивает. Чисто физически ощущаю, как начинают холодеть ее руки. Герману надо отдать должное, с нашей последней встречи он поднабрался выдержки. Но я уже вижу, как она трещит по швам под его играющими желваками.
Честно, вообще похую на его реакцию. Даже странно. Ждал триумфа, но тут больше мерзким душком тянет. Стоять и размусоливать тут больше нечего. Слушать бред и угрозы – себя не уважать.
Обнимаю Змею и целую в губы, не для показухи. На самом деле глобально пытаюсь донести, что благородный упырь не стоит и капли ее волнений.
– Иди, забирай кудрявого. Из вещей только самое необходимое, – выгружаю емко.
Смотрю на Каринку. Она такой же впечетляюще – открытый взгляд возвращает.
– Знаешь же, в каком эквиваленте принимаю оплату, – шепотом говорю так, чтобы было слышно ей одной, – Улыбнись, моя Змея.
– Я вам не мешаю? – деликатное покашливание сменяется грубым тоном.
Дожидаюсь, когда Каринка скроется в лабиринтах, холла. Еще минуту вслушиваюсь, как тихой поступью поднимается на три ступеньки, только потом нарушаю загробную тишину и удостаиваю говнопапашу ответом.
– Мешаешь. По – хорошему, тебя бы пристрелить, но есть дела поважнее...
Петушится глубоким выдохом, словно готовится к лекции. Вне всякого сомнения, наверстывать пробелы в воспитании, мы не будем.
– Сын, послушай меня, хотя бы один единственный раз и вдумчиво. Я давал тебе шанс. Дам еще. .Просто нужно развернуться и уйти. Зачем ты путаешь Карину? навязывая ей то, чего она не хочет. О чем будет сильно жалеть. Ты же нестабилен. Понимаю, что возможно тобой движут благие намерения, но не будем забывать, к чему они ведут. Ты для нее опасен, – внушает на полутонах, словно пытается в транс ввести и навязать то, что ему выгодно.
А выгодно ему выставлять меня психом, убийцей и больным на всю голову. Убедить всех, что это я, а не он, бывших, как нехер делать, передушил.
Да, Гера, гни свою линию до конца. Вижу, что бесполезно обвинительные перипетии затевать. Не признается. Да и мне оно не нужно. Я. ВСЕ. Знаю.
Его «Сын» с орбит сносит. Отторгаю родство. Открещиваюсь и посылаю на хуй.
– Герман Эмильевич, не надо со мной пиздеть тоном мозгоправа, – надменный официоз для окраски матом разбавляю, – Психопат тут один, и это не я. Кошмары по ночам не мучают?
Молотит челюстями. Гневается, сука.
– Хорошо, по – нормальному мы общаться не сможем. Прости, Тимур, со всем сожалением, но ты не оставляешь мне выбора, – пробивает с впечатляющим состраданием. Будто в муках мне приговор рожает.
– Засунь сожаление поглубже, и никому не показывай, – наблюдаю со спокойным еблом, как он берет со стола телефон и трезвонит охране.
– Ратмир, возьми Влада и срочно зайдите в дом, – глазеет на меня в упор, проговаривая с максимальной четкостью, – Оружие с собой обязательно.
– Думаешь, успеют? – подаюсь резко вперед, как будто драться намереваюсь.
Чисто гипотетически, припугиваю. У папаши две трещины в ребрах, зацепило малек взрывной волной. Но хорохорится. Кривит харю и остается беспристрастно холодным.
Желание такое, что зубами бы разорвал. Смакуя и с хрустом его ебаную горделивую осанку распиздякал. Но не при ребенке же, и не при Каринке кровавую бойню затевать. Сохраняю разум стабильно чистым, что уже фантастический прогресс. Казнь откладывается на неопределенный срок .
Звериная сущность начесывает клыки об обшивку грудины. Наружу простится. Не нравится ей на коротком поводке.
А что же делать?
С озверением я пока что завязал. Змея моя рядом. Рычу недовольно, но не агрессирую. Держу волю в кулаке, не разжимая.
Влад заходит, через стеклянную дверь, что ведет во внутренний двор.
– Уходи, Тимур, – скрипя голосом, выпихивает Стоцкий, – Уходи сейчас, потом будет поздно.
Дергаю уголком губы. Ничего не отвечаю.
По шагам рассчитываю приближение Рата сзади. Щелчок затвора, и его ствол тычется в затылок.
– Извини, Тим, но в нашей профессии хозяин может быть лишь один. Что с ним делать, Герман Эмильевич? – Рат хрипит и с натягом каждое слово выдавливает.
Обана!
Вот и доверяй людям. Теперь предельно ясно, кто Германа о наших с Кариной отношениях оповестил.
Засада, но не конец.
К такому повороту я оказываюсь не готов. Дух вышибает. Влад следом выставляет огнестрел, целясь в лоб. Кровь неотвратимо закипает. Вполне очевидно, что бешенство настигает семимильными шагами. Плоть горит адским пламенем. Стремительно из хомо сапиенс в порождение самой преисподней превращаюсь.
– Убить, но сделать это не в доме, – Герман стык в стык мои мысли озвучивает.
Оборачиваюсь, чтобы Ратмиру в его ссучившиеся глаза глянуть перед тем, как глотку порвать. Фатальные пять секунд, но решают многое.
– Есть еще я, Герман. Меня тоже убьешь?
Мать ее…
Врезаюсь взглядом в Карину. Она у Стоцкого за спиной. Уверенно и с побледневшим лицом его на мушке держит.
Глаза в глаза. Мы сейчас так близко, что ближе быть уже не возможно. Мы одно целое. Разрывные эмоции. Молниеносно на колени ставит. Ментально я у ее ног и жду, когда скажет – убей их всех ради меня. Я готов. Жду.
– Я люблю тебя, – четко и в голос проговариваю. Она улыбается.
Похер, что будет потом.
