Текст книги "От любви до пепла (СИ)"
Автор книги: Анель Ромазова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
Мало представляю, как рассортировать анкету касательно Северова по пунктам, при этом не вызвать подозрение, почему, собственно, меня это интересует.
Черт! Выдохни, Карина, пока есть такая возможность.
Стоцкий до конца недели пробудет в Токио. У меня в запасе шесть дней. Что – нибудь придумаю, как только войду в ресурс.
Нервно кусаю губы, притормозив в слепой зоне. Так, чтобы не попасть под внешние камеры и избежать допроса с пристрастием по поводу владельца авто. Нет гарантий, что Гера по приезду не захочет их глянуть.
Доступа к базе, хранящей записи, я не имею. Вот и думай-гадай, стер ли Тимур видео той ночи. Скорее всего – Да.
Блядь! Мозговой процессор с трудом ворочает свои колеса. Кофе хочу, желательно вприкуску со снотворным. Уснуть мне вряд ли удастся. Бессонница в анамнезе обеспечена.
Со вздохом отстегиваю ремень и лезу в бардачок. Тронув пальцами холодный металл пистолета, отдергиваю, будто мазнув по раскаленный конфорке. Не знаю зачем, но кладу себе в сумку. Нахрена, спрашивается. Я ведь совершенно не умею обращаться с оружием.
Айза принимает свою незавидную участь, потому, как в обращении с собаками мой опыт ограничивается знанием «кормить и выгуливать». Чем и как часто, попробую напрячь интернет. Вот уж, свалилась заботушка на мои плечи.
Поглядываю на, бегущую трусцой по двору, Айзу. Жаль, что Вани нет дома. Его бы гостья привела в неописуемый восторг. После канистерапии с ума сходит по этому виду четырехлапых. А Герман терпеть не может животных, и ему бесполезно доносить, что Ваньке любое живое общение идет на пользу, а не во вред.
Вставляю ключ в замочную скважину. На втором обороте мобильник в недрах сумки тонко вибрирует.
Открываю пришедшее на телефон сообщение.
Обомлев, не сразу понимаю, о чем гласит текст. Фото полностью забирает в фокус.. На ней мертвая девушка, с трудом узнаю в бледном лице черты Ники. Ее шея перевязана красной лентой . Пышный бант – чудовищное украшение. Омерзительное, как на кукле из магазина. Тело в неестественной, неживой позе – сидя, замерло навечно. Кажется, будто она из пластика. Вот так нереалистично пугающе.. Кожа – застывший воск. Едко красной помадой на ее губах нарисована посметрная улыбка.
Мороз прошибает по позвоночнику, и он не от холода. Мой кошмар вновь стал явью.
Ада выглядела точно так же, когда я ее обнаружила.
Глотаю подступившую тошноту. Прикрываю глаза и смаргиваю мутную пеленку.
Возвращаюсь к сообщению. Снова перечитываю. Номер абонента скрыт специальной программой.
********* – " Не разочаровывай меня, девочка. Не становись медузами, как они. Иначе, ты станешь следующей. Под номером 3"
Текст, будто звучит глухим голосом невидимого убийцы.
До последнего удерживаю погружение в ужас. А он неминуемо настигает, клубами черного дыма выползает из углов подсознания. Толкаю дверь и, пошатываясь, бреду. Отчаяние топит все сильнее. Еще секунда, и утону в нем по самую макушку. Стараюсь дышать, но помогает слабо.
– Где ты была?
Ошалев, не замечаю присутсвие Германа в гостинной.
Он встает с кресла. Отряхивает несуществующую складку на брюках. Как всегда безупречен. Светящийся айфон в его руке. Мой,так же моргнув экраном, гаснет. Не могу посмотреть на него прямо. Да я взгляд не могу оторвать от его пальцев на мобильном.
Не он ли настрочил мне сообщение? – вспыхивает парализующий инсайт. Дернувшись опускаю кисть в недра расстегнутой сумки и сжимаю ствол.
– Почему не предупредил, что приедешь, – извергаюсь нелепицей, пытаясь вытащить себя из вакуума.
Глазами цепляюсь за кофейный столик, а точнее, за сумочку Биркен, цвета фуксии. У Ники днем была такая же, она и до этого хвасталась, что урвала, эксклюзивную модель. Что она делает здесь. Стискиваю висок, что бы череп не посыпался. Изобличение детонирует мозг, рвет его в ошметки. Нащупываю курок. Немного якорит. Растягиваюсь в улыбке и сбиваю остроту.
– Сюрприз хотел сделать. Прождал тебя всю ночь, но ты так и не появилась, – с жестким упреком выговаривает Герман. И повторяет, – Где ты была, Карина. И не смей говорить, что у Арса. Ему я звонил.
– Откуда здесь сумка Ники? – атакую с нахлестом.
– Ревнуешь, Каро? Не стоит, мне кроме тебя никто не нужен. Так, где ты провела ночь? Ответишь, наконец.
Трещу от натуги выразить правдоподобную ложь. Моему воображению не хватает мощности. Растерянность, оцепенение – вот краткое резюме. Ничего иного воспроизвести не в состоянии. Установки – я твердее стали – нет и приблизительно. Потерялась, захлебнувшись в эмоциях.
Телефон Стоцкого оживает и отвлекает. Поспешно сбегаю за стаканом воды.
– Ты уверен, что это Он, – Герман интонирует с нажимом в разговоре с собеседником. Делает паузу, вслушиваясь. Да и я замираю с той же целью в проеме, – Опять. Да, понимаю. Не выпускай, пока я не подъеду. – обрывки фраз, и вот я не понимаю ни черта.
– Поднимись наверх, Каро. Кое–кто открыв глаза, будет очень рад тебя видеть, – говорит Герман пред тем, как уйти.
Куда Стоцкий ломанулся так поспешно, уже не волнует. Ванька дома – вот на чем концентрируюсь.
Глава 30
Руки Каринкой пахнут.
Ее стойкую шанель, даже неповторимое амбре насквозь пропитавшее стены КПЗ, перебить не в состоянии. Насыщенная субстанция, будоражащим жжением нутряк шмонает. Если не вдохну, то совершенно точно, своими же углекислыми испарениями отравлюсь. А это вроде детоксикации организма , чтобы разумней мыслить и не совершить непоправимую дичь.
Занюхиваю с ладони змеиный афродизиак, что на всех живущих во мне бесов, как усыпляющий газ действует. Вся развеселая братва укурившись, где то глубоко внутри, по углам кайфовать разлеглась. Не орут, не требуют, по – тихому сопят и спокойно сидеть не мешают.
Сколько себя не убеждаю , что подставился исключительно в своих же интересах. Нихуя не так. Я об этом совсем не думал в тот момент, когда менты в хату ворвались. Наебнуло неоспоримой дурью – прикрыть Белоснежку собой. Защитить.
Я бы совсем точно под пули полез, если бы хоть одна гнида ее, хоть пальцем тронула.
Мне можно, другим – нет.
Видимо так эта херобора с присвоением работает. Заклеймил своей, вот и получай обратную сторону медали. Знал бы раньше, про теневой подтекст. Ни за что не подписался.
КАКОГО, МАТЬ ВАШУ, ХЕРА?????!!!!
ПОЧЕМУ С НЕЙ???!!!
Вот так эти вопросы. Капслоком в башке выбиваются. Если бы, еще жирным шрифтом ответы на них, моя нейронная сеть накатала. Но ни хера подобного. Строчит многоточие без пробелов.
Видел в ее глазах панику. Ебаный страх спровоцированный не мной, а тем, что Каринку по всем семи кругам ада протащат, и явно не с ознакомительной экскурсией. А прям конкретно, в каждый котел страданий окунут.
Охуеваю тут же, как стремительно и прочно на нее подсаживаюсь. Как на иглу. Так же, блядь, по эйфории двигаюсь, а вот потом ...
Потом, ломка и вся вытекающая паранойя, от нехватки дозы накрывает.
Беру паузу, чтобы систематизировать кучу мыслей. Понять окончательно, что с катушек слетаю. Прихожу к выводу, что тупо отрицать уже не получится.
Карина ..Карина..Каринка.
Моя шиза. Мания. Моя одержимость.
И я прекрасно помню, что последняя штука, на мне вполсилы и адекватно не работает. Понимаю, что не приторможу, потому что снова тупо ограничителей не вижу. Вылетаю в область – нравится смотреть. Нравится слушать. Целовать ее нравится. По дикому. По беспределу. Врубать запрет бестолку. Он как, ни странно, тоже отказывается включаться. Хочу, но могу.
Эта информация полоснув ножом по нервам, капитально точку контроля срывает. Пробки слетают. Темнота на глаза забралом падает и в этой темноте ярко-синие очи, как огни маяка, зовут на свой свет.
Ебашу кулаками по стенке, пока тонкую пленку, с только затянувшихся ран, не срываю. Пока этот паршивый морок от боли не гаснет. Ублюдский холод все вены схватывает. Прикрывает вентиль горячему течению, только тогда успокаиваюсь и возвращаюсь в привычное состояние.
Промакиваю кровищу своей же футболкой, потому как на нарах постельное белье не зафиксировано.
Ментовская гниль меня совсем не колышет. Чистосердечным признанием, максимум, смогут подтереться. Водительские права и свидетель, совсем не аргумент. Трахались мы с Никой пару раз, вот и все дела.
Есть аргумент по – весомей. Сторож с кладбища подтвердит, где я был и во сколько, а приличный адвокат размотает их версию в пух и прах.
Так что тут, волнения абсолютно нулевые. Отделаюсь подпиской о невыезде. В Лондон я, в ближайшее время, не планирую возвращаться. Пока все норм.
– Хасанов, на выход, – такое обращение не перестает, каждый ебаный раз, по мозгам кипятком шпарить.
С абсолютной отрешенностью становлюсь лицом к стене. Руки за спину. Жду, пока охранник откроет двери каземата и зацепит наручники. Под конвоем ведут по коридору в допросную.
Заебала эта муторная процедура. Играем в бесполезный треп.
Клуб знатоков и Что? Где? Когда?
Наивный следователь не теряет надежд, угадать – что скрыто в черном ящике, моей черепной коробки. А там двойное дно, и не с его интеллектом «умные» теории задвигать.
Конвоиры пропускают внутрь. Сажусь на ближайший стул, из двух в помещении. Они перестегивают наручники из-за спины вперед и крепят к кольцу по центру столешницы. Видимо, вызываю я у них опасения. Да и правильно, кто знает, в каком моменте меня триггернет.
В полутемной допросной, все наглухо пропитано затхлостью и влажным воздухом с ароматом плесени.
В общем, все располагает к душевным откровениям.
Разминаю шею и без интереса разглядываю однотипный, как под копирку, интерьер. От этого увлекательного занятия, меня отвлекает омерзительный скрип, открывающейся двери.
– Ну, хоть бы петли смазал, начальник, это ж отдельный вид пыток, – с раздражением кривлюсь и начинаю это делать еще сильнее, когда замечаю, кто вплывает в эту цитадель убожества.
Вальяжно и неторопливо. Первое, на что обращаю внимание.
Гордо задрав голову, чуть ли не царапая важным носом обшарпанный потолок, перед моим взором, будто образцово-показательный глава семейства из любого американского ситкома, предстает, сам его, мать вашу, Герман Стоцкий.
Исподлобья лицезрею этот перфоманс, и не могу сдержать кривой ухмылки, ползущей по моему лицу. Да и не хочу.
Его визит немного не вписывается в мои планы, но их же всегда можно скорректировать.
Стоцкий не моргает.
В принципе, всю выразительность пренебрежением гасит. Очень ясно изображает, как страдают его амбиции в дерьмовой ментовке.
Естественный и единственный позыв – вцепиться ему в горло, перекрыть ему кислород и наблюдать как он корчится. Предполагал, что наша встреча не за горами. А тут эффектно и неожиданно.
Планирую остаться бескомпромиссным и при своем мнении, но по тому, как шкалит давление и по злобе растаскивает, спокойное равнодушие мне не светит.
Смотрю и жду первого хода.
– Наручники снять? – спрашивает перед уходом охрана.
– Нет, спасибо, – отпечатывает папаша. Ссыт, что я его как при прошлой встрече «поприветствую». И не зря. Чуханы за стеной, вряд ли мне помешают. Быстрота и ловкость отточены улицей. Так что, он не то крякнуть, не вздохнуть не успеет. Невольно рыпаюсь, когда он двумя руками на стол опирается, аккурат у меня над лицом зависает, – Здравствуй, Тимур, Не хотелось бы разговаривать в таком месте ..и при таких обстоятельствах, – толкает речь со всем пафосом не доказанного аристократизма.
– А я тебя и не звал, для разговоров, – перебиваю и рублю с притупленной яростью.
Я сижу, а он стоит по другую сторону стола. Как-то такое расположение напрягает.
– Сразу озвучу позицию, чтобы исключить недопонимание. Аду, в ее действиях, я не оправдываю. Да и ты, по – моему, за все поквитался. Пора бы уже отпустить и жить своей жизнью.
– С Адой мы вопрос закрыли, но есть еще ты, – пускаю ответный бумеранг. Интересно, чем отобьет.
– А я тебя прощаю за все, – хмыкаю в ответ. Сегодня не воскресенье, с чего бы это. Хмурит брови. Да и весь, как таджикский урюк кривится, – Вину свою давным – давно искупил, можно сказать, своими руками закапывая каждый твой труп. И этот закапаю, но думаю этого достаточно. Ника последняя. Остановись! Помогать больше не стану, – цедит все более зло.
Откровение как шокирует, так и выносит злость на новый уровень. Так себя чувствуешь, когда одной рукой тебя гладят, а вот другой со всей жестокостью в спине нож проворачивают.
– То есть, когда ты мои документы менял на документы Матвея. Ты мне помогал, – лютым сарказмом его обливаю. Обтекает, продолжая так же прицельно, взглядом у меня в черепе ковыряться. Что там ищет. Там, кроме ненависти и презрения к его персоне, иного не найдет.
– По – другому прикрыть убийство, было не возможно. Или ты хотел сгнить в камере? Так скажи, вернем время вспять. Улики как скрыли, так и обнаружить могут.
Вот оно как. Шантажом Герман Эмильевич не брезгует, значит.
– Да нет, спасибо, я уже планами обзавелся на ближайшее будущее, – располагаюсь поудобней. Морщусь не получая никакого удовлетворения
– К матери у тебя претензий нет, как я понимаю, – с чего-то вдруг перескакивает, на другую засохшую ветку родового древа.
Мать. Отдельный организм в нашей гнилой ячейке. Живет в Питере. Строит карьеру, не обременяя себя наличием детей. И ее существование, на моем эмоциональном фоне, никак не отражается. Стерильная баба – вот и вся моя ей характеристика.
– У меня и к тебе претензий не было, пока вы с Адой не отобрали у меня семью, – не вижу смысла молчать. Он все равно атрофированной душой не допрет, о чем я.
– Искренне советую, принять тот факт, что в той истории все виновные уже очень давно наказаны. И по закону и по справедливости. Не имеет смысла, дальше гробить свою жизнь и разрушать себя никчемной местью. Жить надо, сын, жить дальше, – поучительно нагнетает.
– Мота верни. Олю верни, и разойдемся с миром. Если нет, тогда мне не интересно слушать, что коптит твой больной мозг.
Стоцкий мрачно зыркает.
А я пытаюсь загнать эмоции под контроль. Но эти беспощадные суки основательно распоясались. Дышу смрадом воспоминаний, и ребра так туго сжимает. На яву треск костей ощущаю. Долбаные флешбеки подтряхивают. Мало того, что свои ценности по пизде пустили, так и нормальным, шанса не оставили. Я не в счет.
– Тимур, правда такова, что я никогда не испытывал по отношению к тебе отческих чувств. Не было их, и сейчас нет. Я дал Свете денег на аборт, о том что ты родился, узнал спустя четырнадцать лет. К себе забрать не мог, да и не хотел, если честно. Но я позаботился о тебе и нашел хорошую семью. Искренне не понимаю, за что ты меня ненавидишь, – сообщает, гордясь тем, что не боится – правду в лицо высказать. Одна поправочка, я это сам знаю. Ненавижу и мщу совсем за другое, сраный ты философ.
– То есть, мне сейчас в благодарностях рассыпаться. Нахуй бы ты не пошел, – свирепо, жестко, но как есть.
– Ладно, не мне тебя воспитывать. Можешь остаться в Москве. Знаю что у вас бизнес намечается. Если нужна финансовая поддержка обращайся. Как там говорится, деньги забирай, но приближаться не советую, – слышу в голосе угрозу.
– Невеста у тебя красивая. Ебабельная штучка. Перед такой трудно устоять. Как ее зовут? Каринка кажется .. – чуть–чуть с опозданием предупреждаю, но так даже лучше. Вижу, как Герман наяривает жевлакими, изо всех сил удерживая нейтральность. Да сука! Вот оно твое слабое место. Прожимаю глубже, чтобы его поганое нутро на изнанку вывернуть, – Справляешься, а то может чем помочь, по – мужской части… Чисто так по – дружески… У нас же вроде в таком контексте диалог течет…. В дружеском… Аду ты не слишком устраивал… Подозреваю, что и Каринку не потянешь, – паузы в речи выразительно высвечиваю, чтобы дошло.
Башню у безупречно холодного Германа срывает.
– Не смей к ней приближаться!!! – разряжает ором, позабыв про манеры.
Хуясе его торкнуло. Бальзам на душу. Это ты к ней тварь не притронешься. Застолбил. Пометил. Все блядь. Теперь твоя очередь исчезать, и в отличие от меня, навсегда.
– Не кипятись, отец. Ты мне бабки, я тебе помощь . Все честно. Телку нам делить не впервой, – самого передергивает, и по негативу сей факт раскачивает. Это я упорно стараюсь изгнать из памяти про него и Карину.
Однако порыв его высокомерную рожу расхлестать о стол, до кипящей тряски жилы скручивает. Кандалы на запястьях держат. Больше ничего.
– Нда, скорее всего я ошибся и поторопился, выпускать тебя на свободу, – выдыхает риторически.
Колебанием головы, даю знак, что не просто ошибся. Фатально облажался. Я хоть и сволочь, но принципам своим не изменяю.
– Герман, – зову, когда он уже поворачивается к двери, – Ваньку своего любишь? – интересуюсь без интереса. Хоть – да. Хоть – нет. Мне наплевать.
– Иван – мое искупление за тебя и твои грехи. Одно могу пообещать – таким ублюдком он не вырастет. Всего тебе хорошего. Надеюсь, мы друг друга поняли правильно.
Вот тут прокол. Как это правильно, мне такую дисциплину не преподавали.
Глава 31
– Что ты чувствуешь, когда она толкается?
Отрываю взгляд от наших сплетенных рук на моем округлившемся животе и очертаний крошечной ножки. Как передать словами ощущение, что в тебе шевелится ребенок. По-моему, это невозможно.
– Почему ты думаешь, что будет девочка, – возвращаю вопрос приглушенно, так и не найдя прилагательных для описания.
– Я это знаю. – Прикосновение губ к затылку вызывает невыразимо трепетную дрожь. Чувство особенности и своей красоты по объему превосходит то, что я могу вместить. Больше от того, что кроха внутри вновь переворачивается.
Комната соткана из солнечного света, и разглядеть что-то, кроме белоснежной простыни под нами, не удается.
Нас окружает тепло и спокойствие. Вполне осязаемый флер умиротворения. Ветер колышет, невесомый в своей прозрачности, тюль на окне. И запах такой вокруг, до боли родной, Тот, что высечен днк – символами на всех хромосомах. Рецепторы его не распознают. Он неуловимый. Просто есть, и ты это знаешь.
Движения пальцев на коже неторопливые. Безгранично нежные. Ведет кончиками вслед за волной и останавливается, разглаживая образовавшуюся выпуклость. Как – будто, человек позади опасается навредить мне или малышу неосторожным жестом.
Я не хочу терять это ощущение. Хочу впитать его всей своей сутью.
– Тебе не больно? – теплое дыхание согревает шею.
– Нет, мне приятно, – так же свободно выдыхаю и наслаждаюсь.
Во всех смыслах – это самый сакральный акт что я испытывала.
Наполнен нежностью. Насыщен бережливостью. Сейчас мне нечего бояться. Я – священный сосуд, который ценой своей жизни, но сохранят невредимым. Это исходит от того, кто крепко держит в объятиях, оставаясь в тени. Я прислоняюсь спиной к твердой опоре его груди.
Если существует переливание эмоций через телесный контакт , то его эмоция – это любовь.
Очень хочу обернуться и посмотреть в его глаза, но боюсь испортить момент. По той же причине не рушу эфемерность ни единым звуком.
– Ты будешь хорошей мамой...мама ..мамочка, – почему то слово расползается. Летит в воздухе и отдается с акустикой по периферии. Затем и вовсе трансформируется в многократное эхо.
– Мама... – голос меняется от мужского тембра до тревожного детского.
Мамочка ..мама..
Оборачиваюсь, чтобы поймать ускользающую картинку, но передо мной черная бездна глазниц веселого Роджера. Темнота тянет меня на поверхность. Прокрутив в сером облаке, выбрасывает из света в реальность. Отчего – то ощущаю горькое послевкусие и настороженность.
Сердце тарахтит. Учащенное дыхание.
Все это мутит рассудок, далеко не сразу определяю причины беспокойства. Тревога крадется по задворкам души. Почему физиология бьет боевой клич? Мне не ясно.
Инстинктивно прикрываю все еще плоский живот и поднимаю тяжелые веки. Вот тогда прихожу к пониманию, что это нелепый сон.
Мне лишь приснилась беременность. Спускаю затяжной выдох. Все я в норме. И мой мир, к сожалению, не так безопасен.
Тело ужасно затекло в неудобной позе. Осадок от сновидения тяжким грузом давит под ребра. Отнекиваюсь от нехорошего предчувствия. Убеждаю себя – наглотавшись впечатлений, подсознание выкинет что угодно. Не в нашей власти им управлять.
Отлепляюсь от прикроватной тумбочки. Прихожу в сознание окончательно и понимаю, что задремала на полу.
– Мамочка, проснись, – Ванькины теплые ладошки скользят у меня по лицу.
– Я проснулась, – разминаю позвоночник и понимаюсь с пола. Пересаживаюсь на кровать. Чмокаю поочередно румяные щечки. Вглядываюсь в полусонные серые глазки. – Привет. Я соскучилась по тебе.
Боже, едва фраза покидает пределы моего рта, слезы наворачиваются. Себе удивляюсь, как пережила тоску и разлуку с самым родным, с самым дорогим моим человечком. Вот это значительная боль, а все что кроме – не важно. Перетерпи, и рассосется. Рабочая мантра, и не раз мной проверена.
Смотрю на него, и удержать многочисленные приливы материнских чувств – крайне сложно. Вся в нем растворяюсь без остатка. Характерное подрагивание нижней губки, и Ванька вот – вот расплачется.
– Ваня плакал без мамы, – сразу озвучивает мои опасения, поджимает трясущиеся губки. Я, в не меньшей степени, креплюсь, чтобы не развести мокрые дела, от которых будет лишь хуже.
Сменяю тактику, дабы рассмешить.
Набираю в рот воздуха и вдуваю в мягкое пузко. Ванька заразительно хохочет. Сгибается пополам и маленькой коалой виснет у меня на шее.
– Кто мой сладкий арбузик, кто же… кто.. – целунькаю, куда придется. Шейку, плечики. Утапливаю лицо в мягкие волосики, источающие аромат детского шампуня. Ваньке скоро семь, но мне до сих пор кажется, что он, как младенец, пахнет молочком.
– Ваня арбузик, – тараторит, попискивая от щекотки, когда захожу на новый вираж, громко чмокая наичувствительное местечко между ключиц.
– Я..Я арбузик, – автоматически поправляю, отучая Ваньку говорить о себе в третьем лице.
Ваня прижимается ближе, требуя, чтобы я пустила его на колени. Носиком проводит по кромке моих волос на лбу, посапывая и удерживая мои щеки ладошками.
Радуюсь тому, что между нами все, как и прежде. Мои опасения не подтвердились. Ваня, как и до поездки, нуждается во мне. Любит. Возможно, такие размышления эгоистичны, но у меня, кроме него, ничего нет.
После того, как ритуал воссоединения соблюден, несу мишутку в ванную, чтобы почистить зубы и умыть.
Как обычно, проговариваем каждый предмет и действие. Трудно не заметить изменения и, надо сказать, в лучшую сторону.
Ванька почти не зависает , углубляясь во внутренний мир. Стереотипных движений стало немного меньше и реже. Он не щелкает пальцами, не цокает, когда пытается совладать с эмоциями. Всего лишь дважды, и то, когда наношу пенку ему на лицо и трогаю волосы.
Клиника оказалась не так уж плоха, раз за три недели коррекция дала видимый результат.
– Что ты хочешь на завтрак? – ловлю блуждающий взгляд и удерживаю, мысленно отсчитываю, сколько секунд он продержится.
И он не только смотрит, но и понимает вопрос, который я задаю. Он справляется с обработкой информации из двух источников, Раньше это невозможно было совместить. Неизменно приводило к перегрузу, и Ванька замыкался.
– Молочко – выпаливает без запинки.
– Хорошо, молочко, а еще что, – по замешательству вижу, что перебарщиваю, поэтому прямыми подсказками подталкиваю к ответу, – Хлопья.
– Неть, – судя по искоркам в глазах, Ванька полностью включился в игру.
Очень хорошо знаю, что именно он хочет, но нарочно путаю, подстегивая к недолгому диалогу. У Вани нет проблем с речью. Сейчас уже нет. Есть проблема заставить его активно ей пользоваться.
– Яички.
– Неть.
– Ага, я догадалась, – проливаю интригу и восклицание, – Ваня хочет сырники, – едва напоминаю про любимое блюдо, мой детеныш ускоренно кивает, потряхивая темными кудряшками.
Спускаемся вниз, пересчитывая количество ступенек, так и не отпускаю Ваньку с рук. Свой груз не тянет, поэтому, кроме безграничного умиления его потешными выпадами, иного не замечаю. Чего только стоит «р» в цифре три. Очень энергозатратная буква, к концу пути у нас обоих щиплет языки.
Усаживаю его за стол, разминать творог. Достаю из холодильника продукты. Смешиваю, затем, таким же слаженным тандемом приступаем к лепке. Отвлекаю себя от порывистых и хаотичных мыслей обыденным процессом.
Пышные сырнички подрумяниваются, я разогреваю молоко и постоянно оглядываюсь на Ваньку, листающего в планшете видео про собак.
Выложив на большую тарелку готовое блюдо, решаю перенести завтрак в беседку на свежий воздух. Бедная псина так и осталась за порогом. Собачатник из меня – лучше не придумаешь, если бы не лай из динамика, то и не вспомнила бы про Айзу.
– У меня что-то для тебя есть. Показать? – присаживаюсь перед ним на корточки.
– Показать, – повторяет за мной, не отвлекаясь от экрана.
– Побудь здесь, я схожу за курткой, – пробегаюсь кончиками пальцев по его плечику, он тут же выставляет ладошку, прижимая к моим губам. Что значит, целуй и не приставай ко мне, я занят.
В скором темпе накидываю пуховик. Хватаю с вешалки Ванькину курточку и дутыши. Озадачиваю мальчугана, который без особого энтузиазма одевается сам. В этом отношении няня – Яна его балует. Категорично толкаю сапожки обратно, когда хитруша делает вид, что не может их натянуть, и подсовывает их мне вместе с ножкой.
Поцелуй он, конечно, получает, а вот помощь – извини, родной, но помощь должна быть во благо. Так ты еще не скоро приучишься к самостоятельности.
Земля во дворе подморожена, но, на освещенных солнцем участках, уже пробивается первая слякоть. Идем за ручку по дорожке, второй ловко удерживаю поднос.
Айза появляется из-за угла дома, услышав наши хрустящие шаги. По-хозяйски чешет к беседке, а Ванька застывает в немом восторге.
Как мало ребенку нужно для счастья. Мама и собака. При том, что я в подвязке с итальянкой, явно теряю баллы. Совершенно не огорчает. С любованием впитываю его восхищение и бурную реакцию, последовавшую после затишья.
Подхватываю Айзу за ошейник и сохраняю между ними дистанцию. Собака послушно опускает морду вниз, не выявляя ни капли агрессии. Ванька на коленках заглядывает ей в глаза, налаживая контакт.
Милая сценка рождает не менее милую улыбку у меня лице. Понаблюдав за ними несколько минут, и не увидев угрозы, подгоняю сдружившуюся банду к столу.
Разместившись на мягких подушках, кидаю одну ту, что побольше, новому члену нашей компании. Мой сердобольный малышок скармливает первую порцию питомцу. Айза, как настоящая леди, аккуратно принимает половинку сырника, облизывается и просит еще.
У меня аппетита нет. Образовавшийся в горле ком, даже кофе из термокружки не смягчает. С ужасом жду появление Германа. Разумных оправданий, где я провела ночь, так и не придумано.
Черт! Еще и бентли в хламину.
Очень скоро ему позвонят и сообщат об этом. Есть шанс, что Лавицкого первого поставят в известность, но это не точно. Впрочем, как и все, что меня окружает.
Как-то не вовремя у Стоцкого проснулась любовь-морковь. Если, ко всему прочему, совместить нахлынувшие на него чувства с убийством Ники, то откровенно пугает.
Не разочаровывай меня, девочка.
Фото, словно сохранившись на сетчатке, всплывают перед глазами. Тело прошивает колючими иглами и я невольно встряхиваюсь.
Тимур не убивал Нику, следовательно, и к смерти Ады не причастен на прямую. Визитная карточка с бантом, основательно в этом убеждает. Сходство, черт возьми, безупречное.
Кандидатом номер один – остается Герман.
Я не наблюдала в Германе такой жестокости. Жесткий местами, это Да , но не жестокий. То–то и оно. Сколько маньяков вели достойную жизнь и зарекомендовали себя прекрасными семьянинами? Дохрена. В ютубе завались подобных примеров.
Как не хочу избавиться от подобных бредней, но ощущение грядущего пиздеца не отпускает. Мина, заложенная в сердце, тикает. Как бы ей не рвануть под гнетом того, что творится вокруг.
До вечера еще как–то сохраняю уверенность, местами ловлю позитив, благодаря Ванечке. Он засыпает около девяти без задних ног, умотавшись на улице и не отлипая от Айзы, но довольный.
Я?
Я, как обычно, примеряю ненавистную мне роль. Надеваю элегантное белое платье с глухим верхом, длинными рукавами и высоким горлом, скрывающим бордовые засосы, наставленные Аидом.
Длина достаточно скромная, чуть ниже колен, с тем же умыслом. Отметины на бедрах красноречивые. Кричащие, что ко мне прикасался мужчина и, как на карте, обозначил все места путешествия по моему телу. Единственный нюанс платья, оно в обтяжку. Сидит по фигуре, как влитое, в целом, это меня не смущает, никакой провокации, если присмотреться.
Наношу минимум макияжа. Чтобы уничтожить следы от усталости и бледность, кладу побольше румян и хайлайтер. Собираю волосы в невысокий хвост. Из украшений на мне только помолвочное кольцо и тонкая цепочка с кулоном – каплей.
Страх трепещет по венам, и мне кажется, что этот запах осязаемо наполняет воздух. Смачиваю запястья духами, в надежде перебить тошнотый аромат серы, который как предвестник приближения моего персонального пекла, фантомно распыляется воображением.
Репетирую театральную улыбку. Накладываю табу на поток мыслей о Севере. Эгоистично выбираю себя, чтобы не растерять настрой. Не утрировать отвращение в случае, если Герман ко мне притронется.
Контакт неизбежен, и в арсенале есть пара уловок, как избежать интима. Использую лишь потому, что я этого сама не желаю. Всеми фибрами. Каждой своей клеткой отторгаю, А не потому, что Тимур приказал. Предпочитаю пользоваться своим умом, а не раболепно подстраиваться под любого, возомнившего себя доминантом.
Прогоняю ненужные эмоции. Напоминаю себе, что железа во мне предостаточно, чтобы не сломаться.
Входная дверь со стуком бахает. Следует голосовая атака.
Лавицкий, Стоцкий и между ними конфликт, вычленяю отдаленно и по накалу страстей.. Тело, будто потеряв пластичность, отказывается слушаться. Пренебрегаю слабостью. Пренебрегаю оглушившим аларм! издаваемым нервными окончаниями.
Застываю соляным столбом, не попав в поле их зрения,
– Нет, Гера, не понимаю. Я нормальный, Гера, и именно поэтому, не понимаю ваших НЕ здоровых, но высоких отношений. Ты – чертов идиот! Блядь, – Арс срывается на мат, что очень редко с ним бывает. Повышенные тона в разговоре с Германом никогда не присутствовали.
– Громкость приглуши.
Герман предельно скуп в мимике, но тут из него агрессия шпарит наружу. Заведен настолько, что я на расстояния вижу покрасневшие белки глаз.
– Я не шучу, Гера. У нас два варианта: либо упечь этого невминяемого в психбольницу, либо убить, второе, как по мне, намного гуманней, чтоб не мучился.
– Ты соображаешь, что ты несешь!!
– Это ты несешь, а я реально смотрю на вещи. Он убил двоих .. Двоих людей, Гера. Кто следующий: Ты, я, или прохожий, который ему просто не понравится. Он нестабильный, его нужно в клетке держать.
