Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 34 (всего у книги 35 страниц)

Из дневника Владимира Философова, Минусинск, 1843 год:

«Быв в одной компании молодых людей, он лег на диван и заснул. Его толкают и приказывают присягать. Напрасно бедный уверял всех, что он ничего не слыхал. Нет, ты притворялся, говорят ему. Присягай, или живой не выйдешь из этой комнаты».

Это, конечно, легенда; возможно, шутка минусинских ссыльных, которую Философов принял за чистую монету. Деятельного участия в заговоре Мозгалевский действительно не принимал. Но был упомянут Петром Борисовым, Шимковым и другими как участник лещинских совещаний.

В феврале 1826 года вызван в Житомир, арестован 13-го, доставлен в Петербург 21-го и без промедления отправлен в крепость. Следствие пришло к выводу, что вина его заключается в знании целей общества относительно конституции, в том, что участвовал в совещаниях, и в недонесении об этом. Про цареубийство «при нём не было рассуждаемо».

В Нарыме Тобольской губернии прожил почти десять лет. Согласно жандармскому донесению, жизнь вёл «совершенно крестьянскую, занимаясь хозяйством»; кое-какие гроши зарабатывал обучением местной детворы грамоте. В 1836 году переведён в более благоприятные места: в село Курагино Енисейской губернии, через год в Теснинское рядом с Минусинском и, наконец, в 1839 году в Минусинск.

Из дневника Владимира Философова, Минусинск, 1843 год:

«Видел в церкви государственных преступников, Крюковых и Мозгалевского. Очень порядочные лица… Мозгалевский небольшого роста, в усах, почти совсем седой, обременён огромным семейством и нищ как Ир».

Семейство это образовалось ещё в Нарыме: там в 1829 году Николай Осипович обвенчался с мещанской дочерью Евдокией Ларионовной Агеевой. В Минусинске у них было уже восемь детей, избушка в четыре окошечка, государственное пособие 200 рублей в год да скудный доход от сдачи жилья внаём, так что Философов имел все основания сравнить бывшего подпоручика с нищим в доме Одиссея.

Умер Мозгалевский скоропостижно в 1844 году.

Положение его семейства, и до того незавидное, сделалось после его смерти вовсе бедственным. Дело, заведённое по этому поводу в канцелярии окружного начальника, называется красноречиво: «О призрении семейства умершего государственного преступника Н. Мозгалевского и о дозволении Авдотье Мозгалевской отдать детей своих на пропитание людям, желающим их взять себе».

Дозволение было получено, и желающие нашлись. Дочь Пелагея, как мы уже знаем, воспитывалась в семье декабриста Басаргина и вышла замуж за Павла Ивановича Менделеева, брата знаменитого химика. Другая дочь, Елена, взята на воспитание в дом минусинского окружного начальника князя Кострова, дружественно расположенного к декабристам. Младший сын Виктор принят в 1-й Кадетский корпус. (Он дослужится до генеральского чина, но с роднёй общаться не будет.) Судьбы остальных детей – Павла, Валентина, Александра, Варвары, Прасковьи – сложатся по-разному. С некоторыми из них связаны прямо-таки приключенческие сюжеты. Но рассказ о многочисленном и весьма примечательном потомстве декабриста Мозгалевского никак не уместится в рамки этой книги.

Дело № 119

Об Андрее Шахиреве известно, пожалуй, меньше, чем о ком-либо из декабристов, осуждённых Верховным уголовным судом. Основной источник информации – следственное дело. Оно, кстати, совсем коротенькое – всего 16 листов. Из него узнаём следующее.

Андрей Иванович Шахирев

Православный.

Родился в конце 1799 или в начале 1800 года[291]291
  Согласно собственным показаниям Шахирева, весной 1826 года ему идёт 27-й год, а в формулярном списке, составленном несколькими месяцами раньше, указан возраст 25 лет.


[Закрыть].

Отец – Иван Кононович Шахирев, майор, умер в 1819 году в Одессе.

Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе, выпущен 22 декабря 1816 года прапорщиком в Московский гренадерский полк. 9 мая 1817 года произведён в подпоручики. В апреле 1819 года переведён в Черниговский пехотный полк. Ровно через год произведён в поручики. С 11 декабря 1823 года состоит адъютантом при командире 1-й бригады 9-й пехотной дивизии генерал-майоре Тихановском.

Член Общества соединённых славян.

С октября 1825-го по 21 января 1826 года находился в отпуске в Херсоне и Тирасполе для разрешения судебной тяжбы. В событиях декабря 1825 года – января 1826 года участия не принимал.

Арестован 10 февраля 1826 года, 22 февраля доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке в Сибирь на поселение вечно, срок сокращён до 20 лет.

Приметы: рост два аршина четыре с половиною вершка[292]292
  Примерно 162 см.


[Закрыть], волосы темно-русые, брови те же, глаза серые, нос горбоват, рот прямой, подбородок обыкновенный, лицо смуглое, на котором на левой щеке два чёрные небольшие пятна.

Отправлен в Сургут Тобольской губернии. Умер 17 мая 1828 года.

Недвижимого имения ни за отцом, ни за сыном Шахиревыми не было. Тяжба, ради которой поручик отпросился в отпуск, заключалась во взыскании пяти тысяч рублей по долгу некоего штабс-капитана Шостака покойному отцу; деньги сии были взысканы, но догнали владельца уже в Сибири. Сведений о матери, родных братьях и сёстрах нет. Похоже, Андрей Шахирев после смерти отца остался круглым сиротой: когда он сам умрёт, оставшееся после него имущество (в том числе и отсуженные деньги) будет передано двоюродному брату, Михаилу Григорьевичу Шахиреву, бухгалтеру Кронштадтского порта, и двоюродной сестре, по мужу Остолоповой.

В тайное общество был принят 8 или 9 сентября 1825 года в лагере при Лещине. Вся вина неприметного Шахирева в том, что один раз был на встрече «славян» с Бестужевым и слушал там крамольные речи. Можно было бы и отпустить восвояси под строжайший надзор. Но он на следствии не каялся и не оправдывался.

В Сургуте, куда он был сослан, прожить ему было суждено всего полтора года.

Из донесения исправляющего должность тобольского гражданского губернатора:

«Государственный преступник Шахирев, находившийся в Сургуте, 16-го числа мая [1828 года], отлучась от оного в седьмом часу вечера без дозволения сургутского отдельного заседателя с мещанином Силиным версты за четыре для промысла птицы, на другой день 17-го числа, обращаясь в Сургут, умер скоропостижно. б…с Смерть Шахирева последовала от апоплексического удара… Хотя не было произведено мёртвому телу медицинского свидетельства по неимению там лекаря, но свидетельством находившихся в Сургуте соляного пристава, сотника казачьей команды, мещанского старосты и священника удостоверено, что по наружности на теле Шахирева нет никаких знаков, могущих причинить насильственную смерть, кроме багровых пятен на шее и всём теле».

Дело № 120

Выгодовский – самый нетипичный декабрист. Не офицер, не дворянин; даже не чиновник – так, канцелярист, не имеющий классного чина. Происхождение и вовсе неподходящее: крестьянский сын. Правда, в коротеньком формуляре, подшитом к следственному делу, указано: «из дворян». Но это невинный обман, благодаря которому он, собственно, и удостоился чести быть судимым Верховным уголовным судом, а не то – пошёл бы под шпицрутены наравне с солдатами. Так что он ещё и обманщик!

Павел Фомич Выгодовский. Так он сам назвал себя, представ перед Следственным комитетом, и под этим именем был осуждён. Лишь позднее, когда стали собирать сведения об имущественном положении семей государственных преступников, выяснилось, что отец его – Подольской губернии крестьянин Тимофей Дунцов.

Павел Выгодовский (как предполагается, настоящая фамилия Дунцов).

Возраст. По его собственному заявлению, во время следствия ему 24 года, то есть родился в 1801 или 1802 году.

Вероисповедание: католик…

В 1819 году покинул родительский дом. В 1823 году поступил на службу канцеляристом в Ровенский нижний земский суд, в 1824 году переведён в канцелярию волынского гражданского губернатора.

Член Общества соединённых славян.

Арестован 19 февраля 1826 года, доставлен в Петербург вместе с Люблинским 26-го. Несколько дней содержался на главной гауптвахте, 2 марта переведён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VII разряду, приговорён в каторжную работу на два года, срок сокращён до года.

Приметы: рост два аршина пять вершков и три четверти[293]293
  167,5 см.


[Закрыть], лицо белое, мало рябоватое, глаза серые, нос прямой, туповат, волосы на голове и бровях светло-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге. Затем определён в Нарым Томской губернии.

В 1855 году вновь осуждён и приговорён к ссылке; направлен в Вилюйск Якутской области. В последние годы жил в Иркутске.

Умер в 1881 (?) году.

Данные о семье и об образовании содержатся в вышеупомянутой справке об имущественном положении семьи: «Отец его крестьянин Тимофей Дунцов, уроженец Подольской губернии Проскуровского повета селения Ружичной, обучал означенного сына своего сперва у церковного дьячка селения Ружичной, а после отдал его для того Ушицкого повета в селение Приворотье в духовное училище… Родители осуждённого – поведения хорошего, состояние их заключается из 3 лошадей, 2 коров, 16 ульев пчел и 10 овец, а тётка Выгодовского Мария находится в замужестве за крестьянином селения Ружичной Григорием Шведовым, имеющим также своё состояние».

Этот документ вызывает больше вопросов, чем содержит ответов. Начальное образование получил у церковного дьячка, то есть у служителя православной церкви. Похоже, что воспитан был в православии. Но почему сын Тимофея называет себя Фомичом? Откуда взялось прозвание Выгодовский? Что за фамилия такая – Дунцов, не очень характерная для крестьян Подолии? И фамилия ли это или именование по отцу? – ведь крестьянам в те времена фамилий не полагалось… Некоторая неуверенность составителей документа проявляется в заключительных словах: «Об означенном канцеляристе Выгодовском забираются подольским гражданским губернатором от волынского дальнейшие сведения». То есть установление личности требует целого расследования в пределах двух губерний. Это уже несколько заинтриговывает. Но самое интересное читаем выше, после слов об отдаче в духовное училище: «…Откуда по достижении 17-летнего возраста бежал, и назвавшись Выгодовским, служил в канцелярии Ровенского городничего. О месте же нахождения своего никогда не уведомлял родителей, известно только было родителям его, что он служил в местечке Тофиполе[294]294
  Местечко Теофиполь между Кременцом и Староконстантиновом.


[Закрыть] при детях профессора Мацея Хенцинского».

Согласно показаниям Выгодовского на следствии, он вовсе не прислуживал в профессорском семействе, а был у профессора секретарём, в Теофиполе же обучался «у римско-католических ксёндзов тринитарского закона», то есть у монахов Ордена тринитариев. Так или иначе, примерно с 1819 года загадочный юноша полностью разрывает отношения с семейством (родным или приёмным?) и отныне именует себя дворянином Выгодовским. Что с ним происходило в следующие четыре года – тайна, покрытая мраком.

В 1823 году он принят канцеляристом в нижний земский суд в городе Ровно – соответствующей записью от 8 ноября открывается его послужной список. Вторая, и последняя, запись от 16 июня 1824 года: «Переведён по способностям к делам [в канцелярию] волынского гражданского губернатора», в Новоград-Волынский. Был «командирован к делам», связанным с рекрутскими наборами.

Вот по этим-то делам, надо полагать, поехал в Житомир, в штаб 3-го корпуса. Там познакомился с чиновником Ивановым, «а чрез оного с некоторыми офицерами того же корпуса» – Борисовым, Бечасным и другими. (Это с его слов; мы не исключаем, что и ранее, в Новограде, мог быть знаком по католическому обществу с Люблинским, а через него с Петром Борисовым.) И так оказался в Славянском обществе. Что он там делал, кроме того, что мечтал вместе с прочими о Великом Преобразовании Вселенной, мы не знаем. Но именно у него при аресте будет изъят каллиграфически написанный текст «Правил соединённых славян», датированный 3 мая 1825 года, и обрывок текста присяги этого превыспреннего общества.

Фрагмент присяги, подшитый к делу Выгодовского:

«…Сей меч, настигая виновного, пускай покроет его ранами и бесславием и, собравши на главу того все тягости физических и нравственных зол, и напечатлеют на сем челе печать отвержения от целой природы».

Из «Правил», заключительный 17-й пункт (без «ё»):

«Желаешь иметь сие, соединись с твоими братьями, от которых невежество отцов твоих тебя отлучило, желаешь все сие иметь, будешь жертвовать десятою частью годовых твоих доходов и будешь обитать в сердцах друзей твоих. Дух рабства показывается натурально надменным, подобно как дух вольности бодрым, а дух истинной великости простым. Вот что вы наблюдать должны».

Чем бы ни вдохновлялся интеллигент-разночинец в Обществе соединённых славян, всё это утратило значение в сентябре 1825 года. Братство мечтателей превратилось в военный заговор, которому не нужны штатские философы. Но имя Выгодовского прозвучало в показаниях Андрея Борисова и Горбачевского.

После каторги, с лета 1828 года жил на поселении в Нарыме Томской губернии. От этого времени сохранилась небезынтересная канцелярская переписка. Ссыльный Выгодовский в связи с отсутствием средств к существованию просит вернуть ему отобранные при аресте 250 рублей, причём прошение написано на французском языке, однако оные средства годом ранее были возвращены отцу его Тимофею Дунцову. После некоторых проволочек Выгодовскому назначено пособие: 132 рубля 50 копеек ассигнациями в год.

О жизни его в Нарыме практически ничего не известно. Он вообще как бы пропал. О нём забыли надолго: на четверть века.

В 1854 году имя Выгодовского вновь замелькало на листах надзорных и судебных дел. Что именно случилось – не совсем ясно. Очевидно, сохранил Павел Фомич (или Тимофеевич) волю к борьбе за всеобщее счастье. Согласно рапорту генерал-губернатора Западной Сибири Гасфорда от 24 февраля 1855 года, указанный ссыльный «за ослушание и дерзость против местного начальства» и за «употребление им в официальной жалобе оскорбительных насчёт некоторых должностных лиц выражений» предан суду и заключен в тюрьму в Томске. В III Отделение отправились 3588 листов его рукописей, написанных всё тем же писарским каллиграфическим почерком и «наполненных самыми дерзкими и сумасбродными идеями о правительстве и общественных учреждениях, с превратными толкованиями некоторых мест Св. Писания». Там листы сии сгинули.

Приговор Томского суда был утверждён в июне 1855 года, чуть более чем за год до амнистии декабристам. В отличие от прочих, Дунцов-Выгодовский отправился не на запад, а на восток: местом новой ссылки ему был определён Вилюйск. Там следы его, возможно, затерялись бы, если бы не одно неожиданное обстоятельство. В 1871 году туда же, в Вилюйск, был направлен политический ссыльный новой волны – литератор Николай Чернышевский. Дабы избежать пагубного контакта поколений, семидесятилетнего Выгодовского переселили из Вилюйска в Урик, где когда-то жила бурной жизнью большая колония декабристов, а теперь только память о них вспыхивала искрами в рассказах местных жителей.

Но в Урике старик не прижился. Последние годы жизни провёл в Иркутске, где добрый поляк, ксёндз Швермицкий, приютил его при костёле Девы Марии.

Там он и умер – последний декабрист в Сибири – по одним данным, 12 декабря 1881 года, по другим – в 1886 году.

Заключительное слово
О закономерностях и случайностях

Мы наконец положили обратно на полку последнее из намеченных к пересмотру дел. Взглянув на календарь, с интересом обнаружили, что там написано: 13 июля 2025-го. Год двухсотлетия восстания и дата казни декабристов, правда по новому стилю. Это получилось совершенно случайно. Совпадение.

Получили ли мы ответы на интересующие нас вопросы?

Не уверен.

С полной определённостью мы выяснили только то, что декабристы были люди беспокойные. Родным и близким приходилось с ними несладко.

Надо сказать, и нам было очень трудно писать о декабристах.

Тому есть три причины.

Причина первая – ужасная идеологизированность темы.

Начиная с первых газетных публикаций о «происшествии 14 декабря» и вплоть до нашего времени всё, или почти всё, связанное с декабристами, рассматривалось через призму той или иной идеологии. Идеологических схем было три: самодержавная, либеральная и советская. В самодержавной схеме декабристы – преступники, изменники или безумцы, проникнутые чуждым русскому народу иноземным духом, разрушители государства Российского. В схеме либеральной они – герои – провозвестники свободы, рыцари без страха и упрёка, борцы за права человека. В советской концепции классовой борьбы им отведено место почётное, но несколько обидное: они – революционеры дворянские, то есть неполноценные; они хотели хорошего и шли путём прогресса, за что их надобно хвалить, но в силу своей классовой природы ничего не могли сделать как следует; их роль – проторить путь следующим, более правильным поколениям революционеров.

Эти схемы, взаимодействуя на протяжении двух столетий, въелись в наше общее сознание и исказили зрение. Нужно приложить немало усилий, чтобы увидеть декабристов такими, какими они были на самом деле: живыми, а не медальными, не картинными, не карикатурными и не зализанными, как на гравюрах Питча.

Вторая причина трудностей заключается в источниках исторической информации. Их великое море, и обнаруживаются новые, и многие ещё таятся в архивах. Но все они врут… Нет, лучше выразимся корректно: очень многие источники информации о декабристском движении и о событиях, с ним связанных, заведомо искажают истину. Понятно, что лукавят материалы следственных дел: подследственные стремятся оправдать себя, следствие же нисколько не озабочено установлением истины, а только занято подбором достаточных обоснований для осуждения. Но и другие нарративные источники не менее, если не более затуманивают картину. Вот мемуары. К общему пороку мемуарного жанра (автор всегда видит прошлое не таким, каким оно было, а таким, каким хочет, чтобы оно было) добавляются идеологические искажения и не угасшие эмоции. Ненависть клокочет в записках Николая I, негодованием и скорбью дышат воспоминания его сторонников. Мемуары самих декабристов и их близких в большинстве случаев проникнуты пафосом самооправдания и самовосхваления. Откровенно апологетический характер присущ, например, «Запискам» Розена, который с одинаковой убеждённостью пишет о том, что видел своими глазами, и о том, про что узнал из третьих-четвёртых уст, и во всём утверждает несокрушимую правоту своих соратников. Другие, как, скажем, воспоминания Горбачевского или Якушкина, имеют весьма запутанную историю написания и публикации, и невозможно точно установить, что в них принадлежит автору, а что является следствием позднейшей идеологической редактуры. И все они очень часто выдают желаемое за действительное и слухи передают как достоверные факты.

Нельзя полагаться и на такой обычно незамутнённый источник, как письма. Переписка декабристов перлюстрировалась не только после суда (поначалу на каторге она была и вовсе запрещена), но и до восстания, причём в руках правительства могли оказаться даже письма, отправленные не по почте, а с оказией: яркий пример – письмо Вадковского Пестелю, переданное через Шервуда. Авторы и адресаты прекрасно знали, что в их письма заглядывают чужие глаза. Поэтому в эпистолярном наследии декабристов содержится много ценной бытовой информации и очень мало сведений об их деятельности и об образе мыслей.

Есть и ещё одна проблема, связанная с источниками. Они публиковались (или не публиковались) под влиянием вышеназванных идеологических установок. То, что не укладывалось в идеологическую схему, зачастую отбрасывалось и замалчивалось. Особенно это касается личной жизни и религиозных взглядов декабристов. В рамках идеологических схем они или герои, или злодеи. Ни у злодея, ни у героя не может быть нормальной личной жизни с её простенькими, неказистыми, порой комичными деталями; в плане же религиозном тот и другой могут быть лишь безбожниками или богоборцами. Если же обнаружится факт, показывающий иное, лучше отложить его в сторону и забыть о нём, дабы не портить картину. Романтические похождения Рылеева, отвергнутое сватовство Пестеля, библейские штудии Фонвизина, православное музицирование Свистунова, католические вдохновения Лунина – это и многое подобное вычёркивалось из канонической повести о героях/злодеях 14 декабря. Любовь и вера декабристов в истинном, не раскрашенном романтическими красками обличье лишь недавно стали безбоязненно выглядывать из архивной тьмы.

Но две вышеназванные причины возникших у нас трудностей – ничто по сравнению с третьей.

Третья, и главная, причина заключается в том, что мы очень плохо понимаем декабристов – их нравственные ориентиры, их поведенческий код. Как не понимаем и царя в его неумолимом преследовании давно поверженных противников. Декабристы и царь говорят на неведомом нам языке, подобно тому как масоны общаются при помощи таинственных символов. Мотивы их поступков, причины обид, поводы гордиться и гневаться, совершенно очевидные для них и людей их круга, невнятны нам, непосвящённым. За что Якубович возненавидел Александра I? Кем представлял себя в грядущем государственном устройстве Трубецкой? Почему целенаправленно стремился к погибели и гнал туда же других расчётливый Рылеев? Что вдохновляло в заговоре и что мучило блистательных кавалергардов? Как сочетались в этих благородных головах стремление к нравственному совершенствованию и намерение истребить всё царское семейство от мала до велика? И в конце концов – чего все они хотели добиться?

Цели их жизненных устремлений скрыты от нас в историческом тумане. И нам время от времени начинает казаться, что всё декабристское движение – хаотичное столкновение характеров, взглядов, амбиций, вереница ошибок и случайных стечений обстоятельств.

Случайного в истории декабристского феномена действительно много.

Не раз, распутывая узелки этих замысловато переплетающихся событий и судеб, мы задавались дурацким вопросом: «А что было бы, если бы?»

Вот Пестель – посватался бы к Валевской в более удачный момент, когда красавица скучала и, желательно, до неприятной отставки Пестеля-отца. Сватовство, вполне вероятно, было бы благосклонно принято, сын сибирского генерал-губернатора женился бы на прекрасной Изабелле, обзавёлся детьми, озаботился хозяйством и карьерой, как это сделает чуть позже его брат Владимир… Забыл бы о заговоре.

Или, допустим, не случилась бы «семёновская история» или случилась бы, когда государь находился дома, в Петербурге, а не раскладывал сложный политический пасьянс в моравской Опаве. Не раздулось бы из пустяка великое дело, обиженные офицеры не разлетелись бы по армейским полкам, не оказался бы Сергей Муравьёв-Апостол в Черниговском полку, Бестужев-Рюмин – в Полтавском, Тютчев – в Пензенском. Не было бы никакого заговора в 1-й армии.

Или разминулись бы в Лещинском лагере Мишель Бестужев и капитан Тютчев, не встретились бы, не успели бы поговорить по душам. «Соединённые славяне» не слились бы в едином порыве с Васильковской управой Южного общества, и заговор с клятвой на образе не состоялся бы.

Или Рылеев заболел бы «горловою жабой» чуточку попозже и посильнее. И 12–13 декабря провалялся бы в постели в жару или вовсе без чувств. Ведь северные заговорщики, не подхлёстываемые им, пожалуй, не рискнули бы выступить.

Ну и, конечно, самое главное: а что, если бы Александр I не умер так загадочно и внезапно? По мнению окружающих, он был совершенно здоров, когда выезжал и Петербурга в Таганрог, и даже тогда, когда из Таганрога отправился в путешествие по Крыму.

Правда, мы несколько сомневаемся в его цветущем на тот момент здоровье. Нам кажется, что он давно уже чувствовал ухудшение телесного состояния, но тщательно скрывал это от всех, в том числе от врачей. После великого петербургского наводнения, случившегося 7 ноября 1824-го, он как будто теряет жизненную энергию. Весь этот год… (А ведь любопытно, что 7 ноября по старому стилю – это 19 ноября по новому: цифры совпадают с датой его смерти…) Так вот, весь этот год он странно недеятелен, апатичен – как раненый, который ещё не знает глубины и опасности своего ранения: идёт с поля боя осторожно, не делая резких движений, в сторону лазарета. Но состояние здоровья самодержца есть великая тайна, раскрытие которой чревато большими политическими потрясениями. И он делает вид, что совершенно здоров, и отправляется на юг под предлогом лечения больной жены (с которой давно уже не близок), дабы поискать себе самому исцеления.

Вот почему он темнит в вопросе престолонаследия. Вот почему он так нерешителен с заговорщиками. Он уже почти собрал перед своим мысленным взором мозаику заговора, но до последнего момента медлит с принятием необратимых решений. Он боится задеть больные струны в себе и в окружающем пространстве. Он думает, что успеет. Он не знает, что до кончины остаются не месяцы и не недели, а считаные дни…

Он держит палец на спусковом крючке. Но решающее движение сделает за него смертная судорога.

Впрочем, это только наши догадки и предположения.

А если бы он тогда не умер?

Странно, но мало кто из декабристов задавался этим вопросом. Они этот вопрос старательно игнорировали, как будто чего-то боялись. Не побоялся на старости лет поставить его ребром нестандартный человек князь Сергей Волконский. Он в мемуарах прямо заявляет, что царь, если бы остался жив, ни за что не поднял бы шум по поводу насквозь известного ему заговора, а постарался бы ликвидировать его потихоньку. Арестовали бы нескольких ключевых деятелей тайных обществ (их всех император прекрасно знал), без лишнего шума засадили бы в какую-нибудь крепость, ещё пару десятков человек сослали бы куда подальше, и тем бы дело кончилось.

То есть не умри Александр I именно там и тогда – ничего бы и не было. Ни стрельбы на Сенатской площади, ни отчаянных шараханий Черниговского полка, ни рухнувшей виселицы на кронверкском валу, ни утопших, ни забитых шпицрутенами, ни спятивших с ума, ни жён декабристов, ни, наконец, самих декабристов. А кто был бы? Обыкновенные люди с заурядными судьбами?

И Пушкин не написал бы послание в Сибирь, и Герцен не выпустил бы свою «Полярную звезду» с портретами пяти повешенных, и не было бы того бесконечного шлейфа событий, который тянется от восстания на Сенатской площади, как хвост от ядра кометы.

Какая-то вообще была бы другая история.

Но – неужто всё в мире так зависит от случая?

Неужто нет во всём этом разумной закономерности?

Нахмурив брови и сделав серьёзное лицо, мы попытаемся высказать наше понимание закономерности декабристского феномена.

На протяжении трёх столетий Московское, а затем Российское государство росло во всех аспектах – этническом, территориальном, политическом, хозяйственном, духовном, культурном. Процесс этот обеспечивали три динамично взаимодействующие составляющие: православная церковь, самодержавная власть, сословно-иерархический строй, возглавляемый дворянством. Однако рост порождает проблему управляемости. Конфликт по вопросу «кто главный?» породил на рубеже XVII и XVIII веков кризис в отношениях между церковью и двумя другими компонентами системы, проявившийся в церковном расколе и завершившийся синодальной реформой Петра I. Церковь перестала быть самостоятельной действующей силой государственного строительства, а нагрузка, ею несомая, оказалась переложена на верхнюю ступень сословной иерархии – дворянство.

Такое решение вопроса повысило управляемость системы и обеспечило ещё целое столетие всестороннего роста. Но перераспределение нагрузки создало новые напряжения. Дворянство, ответственное теперь за всё – мечи, орала, судебные весы и поэтические перья, – стало уставать от своей исключительной роли и от сурового режиссёра – самодержавной власти. Самодержавная власть очень много требует от дворянина и слишком мало даёт взамен. Самодержавная власть не хочет (или не может) решить главную проблему дворянина: обеспечение достойного будущего его потомства и славу рода. А род умножается, и обеспечение его будущности становится всё более проблематичным.

Декабристский феномен в этом контексте есть не что иное, как надлом сословной системы, на которую опиралось самодержавие. Ведущее сословие – дворянство – раскололось от перенапряжения, подобно тому как ранее раскололась русская церковь, и отколовшаяся часть попыталась уничтожить самодержавную власть. Самодержавие устояло и победило, но лишилось надёжной опоры. На дворянство полагаться отныне стало невозможно (самодержцу так и не удалось искоренить раскол и полностью иссечь вольнодумную заразу из сословного организма), а другие сословия непригодны для той роли, которую ранее играло дворянство. Самодержавие будет балансировать на шатких подпорках, всё более теряя устойчивость, ещё почти столетие, пока новый революционный кризис не взорвёт его вместе с остаточными конструкциями прежней российской государственности.

Кажется, мы это очень ловко сформулировали. Вера в историческую закономерность восстановлена.

Впрочем, не до конца. Всё равно в декабристской пьесе остаётся много необъяснимого. Какие бы законы исторического развития ни выводило наше сознание, они всё равно не объясняют, отчего милый растяпа Кюхля наводил свой подмокший пистолет на бледного всадника в шляпе с плюмажем и что хотел он этим своим действием доказать. И зачем чья-то рука смахнула порох с пистолетной полки. А если бы не смахнула?

Случайность есть непосредственное явление Божьей воли.

Поэтому у нас продолжает что-то свербеть в душе.

Зачем всё это было нужно Творцу истории?

Неужто ради того, чтобы эти 120 образов, плюс ещё несколько десятков, им сопутствующих, не исчезли в равнодушном тумане прошлого, а запечатлелись в акварелях и гравюрах, в стихах, прозе, спектаклях, фильмах и песнях – в исторической памяти и культурном коде русскоговорящих поколений?

Ради того, чтобы рукописи Кюхельбекера не пошли на растопку печек и на обёртку для селёдок и чтобы мы время от времени собирались вместе и декламировали его неуклюжие стихи, глядя в чёрный проём окна, где когда-то мелькала его фигура…