Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 35 страниц)

Часть IV
Обречённый эскадрон

Не участвовали, но виновны

О существовании заговорщицких обществ Николай Павлович узнал за два дня до восстания. Способность оных действовать и серьёзность намерений были явлены 14 декабря. Находясь в самой гуще событий, слыша выстрелы, видя яростные лица пробегавших мимо гренадеров, он не мог не вспоминать о своих убиенных отце и деде. Вечером того же дня в Зимнем начались допросы. Выяснилось, что в кругу заговорщиков обсуждались планы истребления всего царствующего семейства. Он вёл допросы всю ночь и весь следующий день в своей великокняжеской приёмной, уже предназначенной к переделке в учебную комнату для семилетнего наследника. Озирая эти стены, царь вздрагивал. Его преследовало неотвязное видение: щербины от пуль, битое стекло, осыпавшаяся штукатурка, жена и дети в кровавых лужах на полу…

С каждым новым допросом расширялась география заговора, открывались всё более опасные планы, звучали новые имена – и какие! Казалось, тайной сетью опутана вся гвардия, вся армия, вся империя. На вторые-третьи сутки адовой работы царь отчётливо понял: как хирург, спасая раненого в полевом лазарете, он должен отсечь повреждённую часть тела вместе со здоровой плотью, иначе не угашенный «антонов огонь» погубит всё, как погубил несчастного Милорадовича.

Надо искать не только тех, кто действительно был при мятежном каре или мог там оказаться, но и тех, кто не мог, не хотел, кто хотел, да раздумал, кто колебался, боялся… Словом, всех тех, кто имел умысел.

Из Петербурга помчались фельдъегери с приказами об аресте: в Москву, Киев, Псков, Могилёв, Тульчин – во все стороны…

«Курьеры, курьеры, курьеры… Тридцать пять тысяч одних курьеров!»

Эхо петербургских залпов

На курьерских скакать от Петербурга до Москвы двое суток. Первые приказы об арестах московской братии были подписаны в ночь с 18 на 19 декабря и поспели к месту назначения поздним вечером 20-го. В них значились фамилии непосредственных участников заговорщицких ячеек в полках гвардии, лишь по случайности оказавшихся в решительный момент вдали от Петербурга. Но круг обречённых стремительно расширялся. Вскоре и те, кто намеренно пытался избежать участия в выступлении, и те, кто давным-давно покинул тайные общества, оказались захвачены карательным водоворотом. И не только на улицах Москвы и губернских городов, но и на просёлочных дорогах, ведущих в затерянные средь лесов и полей помещичьи усадьбы, зазвенели фельдъегерские колокольцы.

Дело № 50

Пётр Николаевич Свистунов

Православный. Однако, по некоторым данным, до выхода на поселение испытывал глубокие сомнения в вере.

Родился 12 августа (ранее считалось 27 июля) 1803 года в Петербурге.

Отец – действительный камергер Николай Петрович Свистунов, масон, умер в 1815 году. Мать – Мария Алексеевна, урождённая Ржевская, перешла из православия в католичество. Брат Алексей, в 1826 году юнкер лейб-гвардии Конного полка, впоследствии тайный советник, директор департамента Министерства иностранных дел. Сёстры: Александра, Глафира, Варвара. В 1825 году за семьей числится до 5000 душ крепостных в разных губерниях, а также каменный дом в Петербурге, на Большой Морской улице.

Воспитывался в иезуитском пансионе, в пансионе барона Шабо, затем в Пажеском корпусе, в 1823 году выпущен корнетом в лейб-гвардии Кавалергардский полк.

В том же году или в начале следующего принят в Южное общество корнетом Кавалергардского полка Фёдором Вадковским; в 1824 году по указанию Пестеля вместе с Вадковским возглавил Петербургскую управу общества; участвовал также и в Северном. Вовлёк в общество других офицеров-кавалергардов. Обсуждал планы цареубийства.

Музыкален: великолепный виолончелист.

13 декабря 1825 года выехал из Петербурга в Москву вместе с прапорщиком Ипполитом Муравьёвым-Апостолом (последний направлялся далее в Киев и Васильков, к брату).

Приказ об аресте подписан в Петербурге 19 декабря; в ночь на 21 декабря арестован в Москве, 23-го доставлен в Петербург. Находясь под арестом в Петропавловской крепости, в июне 1826 года намеревался покончить жизнь самоубийством: ел битое стекло, а перед тем совершил попытку утопиться.

Осуждён по II разряду, приговорён к каторжным работам на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина шесть вершков[109]109
  169 см – для кавалергарда рост невысокий.


[Закрыть], лицо белое, продолговатое, глаза серые, нос большой с маленькою горбинкою, волосы на голове и бровях светло-русые, на левой стороне шеи родимое небольшое пятнышко.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1836 года жил на поселении в Идинском остроге (село Каменка) Иркутской губернии; в 1837 году переведён в Курган. В 1841-м разрешено поступить канцелярским служителем в Тобольское губернское правление. В 1849-м за отличие произведён в коллежские регистраторы, затем по выслуге – в губернские секретари.

В 1842 году женился на приёмной дочери курганского земского исправника Татьяне Александровне Дурановой (по отцу Неугодниковой)[110]110
  Сотоварищ Свистунова по курганской ссылке А. Ф. Бригген в одном из писем характеризует её родню как плутов и пьяниц.


[Закрыть]. Из их детей до взрослых лет дожили Магдалина, Иван, Екатерина, Варвара.

После амнистии 1856 года жил в Калуге, с 1863 года – в Москве. От своего брата, тайного советника, получил часть отцовского наследства: имения в Калужской губернии (более 700 душ крепостных). При начале крестьянской реформы в 1859 году был избран в состав Калужского губернского комитета по устройству быта помещичьих крестьян. Впоследствии служил в Калужском по крестьянским делам присутствии, в губернском статистическом комитете, преподавал французскую словесность в калужской женской гимназии. В 1875 году овдовел.

Опубликовал несколько мемуарно-публицистических статей, в которых резко полемизировал с Дмитрием Завалишиным (из всех декабристов-мемуаристов они оставались в живых последними).

Умер 15 февраля 1889 года в Москве.

Ещё в отрочестве, бродя по залам Русского музея, мы замирали перед портретом смольнянки Глафиры Алымовой кисти Дмитрия Левицкого. Румяная насмешница, перебирая перстами по струнам арфы, парит в кружевах и шелках, в каскадах света.

Это – юная бабушка декабриста Свистунова.

Не диво, что в сию осьмнадцатилетнюю барышню влюбился семидесятилетний вельможа Иван Иванович Бецкой, попечитель всех благородных девиц России, и даже не прочь был на ней жениться. Но она, пожив годик у него во дворце, предпочла всё-таки выйти замуж за другого вельможу – сорокалетнего Алексея Ржевского, поэта и масона. Потом, овдовев, она изберёт себе в мужья француза-учителя моложе её на 20 лет. Внук-заговорщик навестит её в Москве за день до своего ареста.

Дочь Глафиры и Алексея Ржевских Мария тоже не искала простых путей в жизни: её брак с камергером Николаем Свистуновым вызвал немилость императора Павла I, а наступившее через 15 лет вдовство привело её в лоно римско-католической церкви. Поэтому старшего сына своего отдала она в обучение иезуитам.

В характере Петра Свистунова неукротимый бабушкин темперамент стянут корсетом иезуитского воспитания и одет в сюртук масонской таинственности.

Наверное, потому он и вступил в тайное общество – не по политическим мотивам, а по велению натуры.

И на фотографии, сделанной вскоре после возвращения из ссылки, он – в чёрной тройке, при галстуке, с усами и бакенбардами – сгусток нерастраченной энергии, пластичен и бодр в свои 54 года.

Из воспоминаний Марии Владимировны Брызгаловой, внучки Ивана Анненкова, о встрече со Свистуновым в 1885 году:

«…Послышались лёгкие, быстрые шаги, и мы увидели перед собой маленького сухого старика с белой бородой, одетого в чёрный костюм… Меня поразила элегантность: и изящество его манер, и изысканная вежливость».

Скрытая энергия ищет выхода, но, когда находит, разрушает и всё вокруг, и свою оболочку. Конфликт внутреннего пламени и внешнего холода определил противоречивое поведение Свистунова-заговорщика. Более года он деятелен: вовлекает в конспирацию офицеров-однополчан одного за другим, готовит их к решительному бою. Он радикален: единомышленник Пестеля, республиканец, ярый сторонник цареубийства… И вдруг словно теряет интерес к заговору. Вероятно, причиной тому – неприятие северянами Пестеля, окончательно выявившееся к осени 1825 года, и всё же поворот Свистунова слишком резок. Созданная им боевая кавалергардская дружина замирает на всём скаку, причём именно тогда, когда её выступление могло бы стать решающим. В сумятице междуцарствия его как бы нет, а в день восстания нет и в прямом смысле: он намеренно уезжает накануне в Москву, и единственное, в чём соглашается содействовать товарищам по заговору, – вместе с Ипполитом Муравьёвым-Апостолом доставить письмо Трубецкого московскому союзнику Михаилу Орлову.

В Москве его настигает известие о петербургских событиях. Он сжигает письмо Орлову, прощается с Ипполитом, спешащим навстречу судьбе, а сам преспокойно делает визиты (к дяде Ржевскому, бабушке Глафире, госпоже Полине Гёбль с весточкой от Анненкова) и дожидается ареста.

Результат разрушителен: он сам и все, кто был с ним, – в казематах, юный Ипполит – мёртвый на заснеженном поле близ Устимовки: застрелился, не желая сдаваться.

Нет, Свистунов не мямля и не трус. Его взор ясен и рука тверда; его показания на следствии практически не меняются от первого допроса к последнему и подтверждаются показаниями других. Он не запирается, не откровенничает, не маневрирует, не выбирает тактику, не исписывает листы признаний, а всё излагает кратко, ёмко, как есть. Будто бы он спокоен и ему всё равно. Вдруг попытка самоубийства, глотание стекла…

Из рапорта коменданта Сукина от 17 июня 1826 года:

«…Подпоручик Фролов для освежения воздухом арестанта Кавалергардского полка корнета Свистунова вёл по берму[111]111
  Берм, берма – уступ у подошвы крепостной стены.


[Закрыть]вдоль стены от бастиона императрицы Екатерины 1-й к Трубецкого[112]112
  То есть от Невских ворот мимо Нарышкина бастиона и Екатерининской куртины к Трубецкому бастиону. Сия прискорбная сцена разыгралась на том самом месте, где сейчас пляж и в солнечную погоду безмятежно загорают петербуржцы.


[Закрыть]. Свистунов, подходя к тому бастиону, побежал в реку; но как в сем месте на довольное расстояние от берега весьма мелко, то Фролов с фейерверкером Федотовым удобно могли его поймать и отвели в каземат».

Не удалось. И снова ледяное спокойствие. Выслушивает приговор, едет в Сибирь, живёт девять лет в каторжных тюрьмах.

Только через полвека выяснится, каково ему было там, в тюрьме, под непрестанный говор и бряцание цепей.

Из статьи Александра Фролова, написанной при участии Свистунова, «Воспоминания по поводу статей Д. И. Завалишина» (1881 год):

«Первое время пребывания в Читинском остроге помещение наше поистине было ужасно: в небольшой сравнительно комнате с нарами помещалось 16 человек, так что, когда ложились спать, то на каждого не приходилось и аршина. Нельзя было перевернуться с одного бока на другой, не разбудив товарища».

После каторги жизненный путь Свистунова бесхитростен, прям и долог. И не омрачён материальными проблемами. Его семейство не только богатое, но и дружное: сначала мать, а после её смерти брат и сёстры помогают ему насколько возможно, так что уже в 1838 году в Кургане он обзаводится собственным домом за три с лишним тысячи рублей (вспомним: именно этой суммы недоставало Краснокутскому для целебной поездки на кавказские воды). Прочно обустроившись, вступает в брак, весьма удачный и, главное, бесконфликтный, о чём мы можем судить по отсутствию пересудов вокруг женитьбы.

Пожалуй, последняя вспышка сокрытого в этом человеке пламени – полемика, а лучше сказать, смертельная публицистическая дуэль с бывшим соузником по каторжной темнице Дмитрием Завалишиным. Вдаваться в её подробности мы не будем, но не упомянуть не можем по той причине, что отсюда тянется шлейф обвинений Свистунова в разврате и прочих смертных грехах. Это не что иное, как месть одержимого манией величия Завалишина тому, кто гением его не признал. Доверять россказням осьмидесятилетнего старца о девицах и мальчиках, совращённых в незапамятные времена его конкурентом-критиком, не стоит, хотя и опровергнуть невозможно. Не утверждая, что корнет, а затем каторжник Свистунов всегда был морально безупречен, мы лучше приведём другое, более нейтральное свидетельство.

Из письма Евгения Якушкина (сына декабриста) жене, 1855 год:

«Свистунов рассказывал мне, как он обратился. По окончании срока каторжной работы он был сослан на поселение, где должен был жить совершенно один… Жизнь ему стала чрезвычайно тяжела, не с кем было перемолвить слова, читать было нечего, делать тоже нечего. Он делался всё мрачнее и мрачнее; не имея никакой веры в будущее, он завидовал тем, у которых есть религиозная вера, и, как говорил сам, старался даже поверить, наконец поверил, стал молиться, и ему сделалось очень легко.

Он, разумеется, уверяет, что на него сошла благодать Божия».

Дело № 51

Фёдор Фёдорович Вадковский

Православный.

Родился в 1800 году в имении родителей, селе Пятницком Елецкого уезда.

Отец – Фёдор Фёдорович Вадковский, друг юности императора Павла I, сенатор, умер в 1806 году. Мать – Екатерина Ивановна, урождённая графиня Чернышёва, тётка Захара Чернышёва (декабриста, см. дело № 53), помещица (в 1826 году за ней числилось более 800 душ крепостных, из них почти 200 были в залоге). Старшие братья: Иван и Павел; младший Александр, подпоручик, участник Южного общества[113]113
  Суду предан не был, после полугода заключения в крепости отправлен на Кавказ.


[Закрыть]. Сёстры: Екатерина, Софья.

Воспитывался в Московском университетском пансионе, затем в Петербурге, в частных пансионах. В 1818 году вступил в службу подпрапорщиком лейб-гвардии Семёновского полка; в 1820 году (до «семёновской истории») переведён юнкером в Кавалергардский полк; в 1822-м корнет. В 1824 году отправлен с переименованием в прапорщики в Нежинский конно-егерский полк, в Ахтырку Харьковской губернии, «за неприличное поведение» (за шутки в адрес венценосных особ).

Участник тайных обществ, вероятно с 1823 года. Впоследствии по указанию Пестеля вместе со Свистуновым организовал в Петербурге отделение Южного общества. Имел умыслы на цареубийство[114]114
  Причём весьма оригинальные: например, вместе с товарищами-кавалергардами заколоть всю императорскую семью во время дворцового бала или подкараулить Александра I во время прогулки на Каменном острове и застрелить из духового ружья.


[Закрыть].

Арестован в Курске 11 декабря 1825 года (за три дня до восстания)[115]115
  Получается, что именно его арестом открывается тюремно-каторжная эпопея декабристов. «Первым декабристом» часто называют майора Владимира Раевского, арестованного в 1823 году (о нём мы упоминали в деле Пестеля). Но нам это представляется не вполне корректным: всё-таки к декабрьским событиям В. Ф. Раевский не имел ни прямого, ни косвенного отношения.


[Закрыть] и доставлен в Шлиссельбург, оттуда 21 декабря в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; срок сокращён до 13 лет. Был заключён в Кексгольмской, затем Шлиссельбургской крепостях, каторгу отбывал в Читинском остроге и Петровском заводе.

Замечательный скрипач. В тюремном квартете играл первую скрипку (вторая скрипка – Николай Крюков, альт – Юшневский, виолончель – Свистунов).

Приметы: рост два аршина десять вершков[116]116
  Примерно 186 см.


[Закрыть], лицом бел, чист, волосом светло-рус, глаза карие, нос продолговат.

В 1839 году был определён на поселение в селе Манзурка Иркутской губернии, куда из-за чахотки не смог ехать. С высочайшего дозволения отправился для излечения на Туркинские воды, затем в Иркутск, после чего получил разрешение на жительство в селе Оёк Иркутской губернии. Там жил, занимаясь хлебною торговлей, с марта 1841 года до смерти, последовавшей 8 января 1844 года после мучительной болезни.

Записка Николая I коменданту Сукину, 21 декабря:

«Надо держать Ватковского совершенно втайне, но дать ему писать, что хочет, на мое [117]117
  Именно так: Николай I презирал и никогда не употреблял букву «ё».


[Закрыть] лицо или кому хочет».

Почему же он арестован за три дня до восстания? И почему надо «держать его совершенно втайне»?

Дело в том, что 3 декабря 1825 года, будучи в Курске, Вадковский написал письмо Пестелю. И не нашёл для доставки лучшей оказии, чем с военно-поселенческим унтер-офицером Иваном Шервудом, коего знал уже около года как надёжного человека, сочувствующего планам заговорщиков. В тот же день Шервуд передал письмо казачьему полковнику Николаеву, командированному в Курск с секретной миссией. Тот же, не медля ни минуты, помчался в Таганрог, и утром 8 декабря конверт был уже в руках начальника Главного штаба генерал-адъютанта И. И. Дибича. Содержание письма – на полутора десятках страниц убористым почерком – не оставляло ни малейшего сомнения: и автора, и адресата надобно схватить немедленно. Что и было сделано.

Из письма Вадковского Пестелю (оригинал по-французски):

«Полк, в котором я служил и в котором нас было, как вы помните, только четверо, обладает теперь уже десятью членами. Так же хорошо идёт дело и в других полках. В Измайловском, например, по заявлению Свистунова, он надеется в скором времени принять пятерых или шестерых. б…с Я принял также здесь при их проезде трёх членов, один из них служит в конной гвардии, другой в кирасирах императрицы, третий в корпусе Щербатова, своего собственного дяди. б…с

Я думаю, что смерть Александра есть одно из тех событий, которое должно сколь возможно ускорить наши действия. По моему мнению, если бы можно было её предвидеть, принять соответствующие меры, это был бы подходящий момент для открытого выступления…»

Как видим, раскрыто всё, что можно раскрыть.

И вдобавок о Шервуде:

«Я принял его в общество, и приём этот, хотя и поспешный, всё же самый прекрасный и самый замечательный из всех, которые я когда-либо делал. б…с По складу характера он англичанин, непреклонной воли, проникнутый чувством чести, верный своему слову и устремленный к одной цели».

В этих словах правда только то, что Шервуд англичанин. По меньшей мере с лета того же года, а вероятно, раньше, он осуществлял слежку за участниками Южного общества и регулярно доносил кому следует – не только Дибичу, но даже лично государю императору.

Как Вадковскому удалось попасть до такой степени впросак? Ведь ему всё же не восемнадцать лет, а двадцать пять и он уже года два в заговоре. Неужто столь наивен? Или тут присутствует хитроумный расчёт и некая скрытая от нас цель? Раньше не сомневались в прекраснодушной простоте прапорщика; в наше время, когда в декабристах перестали видеть исключительно рыцарей чести, краснеющих от единого слова неправды, популярностью пользуется предположение о скрытой цели.

Какой же? Видимо, это и хотел узнать Николай I, повелевая держать его в совершенной тайне, но при этом дать писать что хочет.

…На поселении верной подругой Вадковского была скрипка, с которой он не расставался до последних дней жизни. Говорят, прислана она была в Сибирь кем-то из близких, а приобретена в Париже за шесть тысяч франков – это цена большого каменного дома в Иркутске. Перед смертью Вадковский завещал свою певучую подругу собрату-музыканту, ссыльному поляку; дальнейшая судьба её неизвестна.

Дело № 52

Василий Петрович Ивашев

Православного вероисповедания.

Родился 13 октября 1797 года.

Отец – Пётр Никифорович Ивашев, генерал-майор, военный инженер, в кампанию 1812 года отвечал за наведение переправ, участвовал в строительстве полевых укреплений на Бородинской позиции. Мать – Вера Александровна, урождённая Толстая. Сёстры: Елизавета, Екатерина (в замужестве княгиня Хованская, будущая воспитательница детей своего брата), Мария (глухонемая от рождения), Александра. Семья богатая: в Симбирской губернии 3000 душ крепостных, дом в Москве, оценённый в 100 тысяч рублей.

Получил домашнее образование, затем учился в Пажеском корпусе, откуда в 1815 году выпущен корнетом в Кавалергардский полк. В 1816 году поручик, в 1818-м штаб-ротмистр. В 1821 году произведён в ротмистры и откомандирован адъютантом к главнокомандующему 2-й армией П. Х. Витгенштейну в Тульчин.

По его собственному признанию, был принят в Союз благоденствия то ли в 1819, то ли в 1820 году. В Тульчине близко сошёлся с Пестелем, Юшневским, князем Барятинским и другими вольнодумцами и под их влиянием примкнул к Южному обществу. Участвовал в собраниях, соглашался на захват государя императора и его семьи и даже на цареубийство.

В подготовке переворота и декабрьских событиях 1825 года не участвовал: с февраля находился в годичном отпуске, в имении родителей Ундоры Симбирской губернии. Выехал к месту службы во второй половине января 1826 года.

Приказ об аресте подписан 30 декабря. Арестован 23 января 1826 года в Москве, доставлен в Петербург.

Осуждён по II разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина 5⁵/₈ вершка[118]118
  Примерно 168 см.


[Закрыть], лицо белое, продолговатое, глаза голубые, нос небольшой, продолговат, волосы на голове и бровях светло-русые, левая рука от перелома немного короче.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и в Петровском заводе.

В 1831 году в Петровском заводе вступил в брак с Камиллой Петровной Ле-Дантю, француженкой, дочерью гувернантки в семействе Ивашевых.

В 1835 году определён на поселение с женой и детьми в Туринске Тобольской губернии. Был соседом и другом Пущина и Оболенского. В 1839 году овдовел.

Умер скоропостижно в ночь с 27 на 28 декабря 1840 года и был похоронен в годовщину смерти жены.

Сюжет о любви декабриста Василия Ивашева и юной француженки Камиллы Ле-Дантю не менее романтичен, чем Ивана Анненкова и Полины Гёбль. Он почти принц, она почти служанка, между ними вспыхивает любовь, но они не могут и помыслить о браке; но вот его уносит злой рок, она бросается за ним следом, отыскивает в темнице… И так далее. Подобные истории очень нравятся публике. Герцен в «Былом и думах» развернул ее в социально-политическом ключе. В фильме «Звезда пленительного счастья» лирическое напряжение данной сюжетной линии достигает героического пафоса. А вот как передают эту историю очевидцы, товарищи Ивашева по ссылке.

Из очерка Ивана Якушкина «Воспоминания о К. П. Ивашевой»:

«М-mе Ledantu[119]119
  Мадам Ле-Дантю (фр.).


[Закрыть]жила гувернанткой при сёстрах Ивашева с своей дочерью Камиллою; молодой кавалергард, бывши в отпуску, от нечего делать за ней ухаживал; жениться же на ней, как он сам после рассказывал, ему не приходило на мысль; она также в то время не помышляла быть его женой… Когда Ивашев был сослан в Сибирь, его родители и сёстры, страстно его любившие, желая облегчить его положение, предложили ему жениться на m-llе Ledantu[120]120
  Мадемуазель Ле-Дантю (фр.).


[Закрыть]; он не видал её уже лет семь и осемь, долго колебался и, согласившись на предложение родных, не был уверен, что поступает разумно, соединяя судьбу свою с судьбою молодой особы, которую почти не знал. Какие причины заставили m-llе Ledantu ехать добровольно в ссылку, чтобы быть женой Ивашева, трудно вполне определить, но очень верно только то, что в природе её не было ничего восторженного… Имея очень неблестящее положение в свете, выходя замуж за ссыльно-каторжного государственного преступника, она вместе с тем вступала в знакомую ей семью как невестка генерала Ивашева, богатого помещика…»

(Полагаем всё же, что влюблённость в обаятельного кавалергарда, даже и с некоторой долей восторженности, имела место со стороны Камиллы. Француженкам вообще свойственно совмещать самые искренние чувства с трезвым житейским расчётом – искусство, недоступное большинству русских девушек. Но это так, к слову.)

Продолжает Якушкин:

«Согласившись на предложение ехать в Сибирь и быть женой Ивашева, она написала письмо к императрице, в котором рассказала давнишнюю и непреодолимую любовь свою к изгнаннику и просила одной милости: дозволения соединиться с ним законным браком. Письмо это произвело желанное действие…»

Вспоминает Мария Волконская:

«Свадьба состоялась при менее мрачных обстоятельствах, чем свадьба Анненковой: не было больше кандалов на ногах, жених вошел торжественно со своими шаферами (хотя и в сопровождении солдат без оружия). Я была посаженой матерью молодой четы; все наши дамы проводили их в церковь. Мы пили чай у молодых и на другой день у них обедали».

Продолжает Якушкин:

«После свадьбы Ивашева перешла к мужу и поместилась с ним в небольшом каземате, довольно тёмном и во всех отношениях для женщины очень неудобном… Всё окружавшее бедную Ивашеву было ей чуждо, и даже с своим мужем она была ещё мало знакома. Все неудобства такого существования первое время явно тяготили её; но это продолжалось недолго. Ивашев… кротким и разумным своим поведением всякий раз успокаивал молодую свою жену, и окончательно умел возбудить в ней чувства, которые она прежде не знала. б…с С этих пор супруги пошли рука об руку и шли, пока смерть не разлучила их, деля и радость жизни, и горе – всё пополам».

Камилла Петровна умерла, родив пятого ребенка (ребенок тоже погиб). Даже и смерть разлучила Ивашевых ненадолго: ровно на год.

Из писем Ивана Пущина Якушкину. 19 января 1840 года:

«Верно, молва прежде меня уже известила вас о несчастии в семействе Ивашева – он лишился доброй и милой Камиллы Петровны. 30 декабря она скончалась, после десятидневной нервической горячки… Ивашев с покорностию переносит тяжёлую потерю; почтенная m-me Ledantu примером своим поддерживает его. Счастие для него и для сирот, что она здесь».

17 января 1841 года:

«Ивашев… распорядился насчет службы в кладбищенской церкви к 30-му числу… пошёл перекрестить сонных детей, благословил их в кроватках и отправился наверх спать… Пришедши к себе, послал за доктором – и лёг в постель. Через полчаса пришёл Карл. Тронул его пульс – рука холодная… Ивашев уже не существует».

Детям Марии, Петру и Вере после смерти родителей было разрешено вместе с бабушкой, Марией Ле-Дантю, выехать в Симбирск: воспитывались они у тётки – княгини Екатерины Петровны Хованской под фамилией Васильевых. В 1856 году, после амнистии, им были возвращены отцовская фамилия и дворянство.

Дело № 53

Граф Захар Григорьевич Чернышёв

Православный.

Родился 14 декабря 1797 года.

Отец – граф Григорий Иванович Чернышёв, царедворец и масон, владелец огромных имений, чьё состояние после кончины в 1831 году оценивалось почти в три миллиона рублей. Мать – Елизавета Петровна, урождённая Квашнина-Самарина. Дед по отцу – фельдмаршал граф Иван Григорьевич; прадед – Григорий Петрович, денщик Петра Великого, граф и генерал-аншеф, основатель наследственного имения Ярополец[121]121
  Любопытно, что одним из прежних владельцев этого села был пленный гетман Украины Пётр Дорошенко, заклятый враг московского самодержавия.


[Закрыть]. Прадед по матери – фельдмаршал Пётр Салтыков, победитель Фридриха Великого при Кунерсдорфе. Сёстры: Софья, в замужестве Кругликова, с 1832-го графиня Чернышёва-Кругликова[122]122
  Софья Григорьевна Чернышёва (1799–1847) вышла замуж в 1828 году за полковника Ивана Гавриловича Кругликова, в 1832 году передала ему графский титул и майорат Чернышёвых. Помимо собственных детей, в семье Чернышёвых-Кругликовых воспитывались две старшие дочери декабриста Василия Давыдова, осуждённого по I разряду.


[Закрыть]; Александра, жена осуждённого по I разряду Никиты Муравьёва; Елизавета, в замужестве Черткова; Наталья, жена Николая Муравьёва (в прошлом участника тайных обществ, впоследствии генерала от инфантерии Н. Н. Муравьёва-Карского); Вера, в замужестве графиня Пален; Надежда, в замужестве княгиня Долгорукова. Двоюродный брат – осуждённый по I разряду Фёдор Вадковский.

Получил домашнее образование, затем учился в Московском учебном заведении для колонновожатых. В службу вступил в 1815 году колонновожатым в свиту по квартирмейстерской части. В 1817 году переведен эстандарт-юнкером в Кавалергардский полк; в 1818-м корнет; в 1819-м поручик; в 1821-м штаб-ротмистр; в 1824-м ротмистр. С 19 сентября 1825 года в отпуске.

В Северное общество принят в 1825 году (когда именно – не упомнит) корнетом Александром Муравьёвым.

Приказ об аресте подписан 17 декабря. Арестован в отцовском имении Тагино Орловской губернии. Доставлен в Петербург и помещён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по VII разряду, приговорён в каторжные работы на два года; срок сокращён до года[123]123
  В зачёт срока не входит время пребывания в Петропавловской крепости.


[Закрыть]. Отправлен из Петропавловской крепости в Читинский острог в феврале 1827 года.

Приметы: рост два аршина семь и три четверти вершка[124]124
  Примерно 176 см.


[Закрыть], лицо круглое, белое, глаза темно-карие, нос прямой, продолговатый, волосы темно-русые.

С июня 1828 года жил на поселении в Якутске, в одном доме с Александром Бестужевым. Через год определён рядовым в Нижегородский драгунский полк на Кавказ, затем переведён в 41-й егерский полк. В 1830 году ранен пулей в грудь навылет. В 1832 году произведён в унтер-офицеры, в 1833-м в прапорщики, в 1834 году произведён в подпоручики.

В 1834 году женился на Екатерине Алексеевне Тепловой, дочери сенатора. Их единственный сын Григорий, родившийся в 1836 году, прожил всего два года.

В 1837 году уволен в отставку подпоручиком. До 1841 года жил безвыездно под надзором в имении своей сестры, Софьи Чернышёвой-Кругликовой, Яропольце, близ Волоколамска.

По высочайшему дозволению в 1841 году поступил на службу в Орловское дворянское депутатское собрание с чином губернского секретаря; затем служил в канцелярии московского гражданского губернатора. После амнистии в 1856 году и восстановления в правах выехал с женой за границу. Умер в Риме в мае 1862 года[125]125
  Похоронен на кладбище Тестаччо. Рядом с ним покоится и его жена, пережившая мужа на 16 лет.


[Закрыть].

Из показаний Захара Чернышёва на следствии:

«Я сознаюсь, что точно был принят в тайное общество корнетом Александром Муравьёвым в 1825 году, и он мне открыл, что цель оного была введение конституции».

Захар Чернышёв – добрый малый, немного избалованный богатством. Богатство-то и погубило его. И ещё родственные связи.

Невезение началось с того, что в одном полку с Захаром оказался его двоюродный брат Фёдор Вадковский. Он хоть и моложе, но энергичнее: словно плохой мальчишка, подчинил своему влиянию хорошего. Как потом напишет Захар Чернышёв в камере Петропавловской крепости: «Он в моих глазах порочил правительство и говорил, что он думает, как все благомыслящие люди». «Все благомыслящие» – это, например, Муравьёв-младший, который в конце концов и принял Захара в общество. Правда, в какое и зачем – не очень отчётливо понимали оба.

Из показаний Захара Чернышёва:

«Корнет Муравьёв, принимая меня, спросил у меня: „Хочешь ли ты быть нашим?“ На мой вопрос: „Что значит вашим?“ – он мне отвечал: „Мы составляем общество благомыслящих людей, хотим со временем ввести Конституцию в государство; есть люди, у которых она уже написана; со временем больше узнаешь“. Таким образом, я, дав ему слово, сделался членом».

«В моём же последнем свидании с Вадковским узнал я, что тайное общество разделялось на Северное и на Южное и что я принадлежал к Северному».

Степень вовлечённости Чернышёва в заговор невелика. Во всяком случае, он нисколько не виновнее тех кавалергардов – Васильчикова, Депрерадовича и других, – которые отделались переводом в армию. Тем не менее осуждён в каторгу, то есть лишён прав состояния. Ключевое слово тут – последнее. Именно состояние графов Чернышёвых, коего главным наследником являлся Захар, и стало причиной сурового приговора. Так, во всяком случае, считали современники. И прямо указывали виновника.

Подмосковное владение Чернышёвых Ярополец являлось майоратом, то есть нераздельным и наследуемым старшим в роде по нисходящей мужской линии. Таковым был до судебного приговора Захар. Приговор лишил его имущественных прав. Едва только он отправился на каторгу, в Сенат поступило прошение о признании майоратных прав за… – кем бы вы думали? За Чернышёвым Александром Ивановичем, генерал-адъютантом, следователем и ярым преследователем декабристов, кому молва приписывала повторную казнь сорвавшихся висельников. Современники не сомневались, что он-то и добился для Захара приговора, лишавшего его прав.

Однако в этом деле Чернышёву-генералу не повезло: он не смог доказать своё родство с Чернышёвыми-графами. В 1832 году, после смерти графа Григория Ивановича, Ярополецкий майорат вместе с графским титулом перешёл к Ивану Кругликову, мужу Софьи, старшей из сестёр Захара. В имении зятя (которое могло быть его собственным) Захар Чернышёв провёл несколько лет покойной жизни после тюрьмы, солдатчины и полного тревог служения на Кавказе.