Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 35 страниц)

С 1839 года жил на поселении в Чите. Женился на Аполлинарии Семёновне Смольяниновой, дочери горного чиновника. В 1847 году овдовел. После амнистии 1856 года остался в Чите. Занимался писанием мемуаров, публицистикой и разоблачительной деятельностью, направленной, в частности, против губернатора Восточной Сибири Николая Муравьёва (с 1858 года – графа Муравьёва-Амурского), инициатора присоединения к России Приамурья и Дальневосточного Приморья. Дело кончилось тем, что в 1863 году по высочайшему повелению Завалишин был выслан из Читы под надзор в Казань – редчайший случай высылки из Сибири на запад, в Европу. Вскоре получил разрешение на жительство в Москве. В 1871 году женился вторично на девятнадцатилетней Зинаиде Павловне Сергеевой, дочери титулярного советника. В этом браке родились шестеро детей, из которых до взрослых лет дожили дочери Мария, Вера, Зинаида и Екатерина. В последние десятилетия жизни яростно полемизировал в печати с другими остававшимися в живых декабристами. Пережил их всех, а также и свою вторую жену.

Часть V.
Пламя юга

Заговорщики в армии

Северное общество, Южное общество – условные наименования. По сути, тайное общество было одно и имело несколько центров – Петербург, Москва, Киев, Тульчин, Каменка, Васильков, – разделяемых расстояниями и разногласиями. У «северян» поместья на юге; «южане» по службе связаны с Петербургом; многие замечены и там, и там. И всё же между северным заговором и южным есть существенное различие. Основа первого – гвардия, второй вызревал в армейских полках и штабах.

Перемещаясь из гвардейского столичного круга в армию, мы попадаем в другой мир. Ни блестящих мундиров, ни парадов, ни дворцовых караулов; проспекты, сияющие особняки и гранитные набережные сменяются немощёными улочками, обрамлёнными обывательскими домишками и утопающими в густой зелени; собор с высокой колокольней и несколько каменных строений вокруг площади, посредине коей красуется вечная миргородская лужа. Куры, гуси, свиньи с поросятами; бабы в платках и понёвах, возы с сеном, управляемые неказистыми личностями в серых зипунах; кое-где долгополый еврейский лапсердак мелькает… В казённом здании – полковой штаб; туда и оттуда то и дело заходят и выходят офицеры в мундирах с аксельбантами и без, унтера с бумагами, обыватели по хозяйственным делам. Вот подкатила коляска, из неё выкарабкивается толстый полковник. Офицеры и унтера вытягиваются во фрунт, обыватели кланяются… Отдав ответный поклон, полковник поднимается на крыльцо. Едва только его фигура скрылась за дверью, вон те два молодых офицера переглянулись и бодро зашагали в направлении хорошенького обывательского домика, приветливо выглядывающего из-за купы деревьев в конце улицы…

Две наиболее боеспособные армии были расквартированы на юго-западе империи. 1-я армия – на обширной территории от Минска до Киева; её Главная квартира – в Могилёве; главнокомандующий – граф Фабиан Вильгельмович Остен-Сакен. 2-я армия, значительно меньшая по численности, располагалась более компактно: в Подолии, Побужье и Бессарабии, с Главной квартирой в Тульчине; командовал ею всеми уважаемый и любимый граф Пётр Христианович Витгенштейн.

Офицеры этих армий составляли два практически не пересекающихся сообщества: коренные служаки и столичные штучки. Первые – абсолютное большинство – мелкопоместные дворяне близлежащих губерний, а то и вовсе не дворянского происхождения, выслужившиеся из нижних чинов. Столичных штучек, однако, было тоже немало, особенно во 2-й армии: это переведённые из гвардии по прошению, переведённые без прошения тем же чином (в наказание) и прикомандированные – адъютанты командующих, а также специалисты с образованием, так называемые офицеры свиты по квартирмейстерской части. Разумеется, столичные толпились в основном около командования – в штабах армий и корпусов, при Главных квартирах; некоторые служили полковыми командирами. В этой среде людей амбициозных, знающих себе цену, неплохо образованных, а бывало, обиженных государевым невниманием или наказанием зародился южный заговор. К нему вскоре присоединилось немало коренных служак, – как оказалось, у простого армейского офицерства оснований для недовольства не меньше, чем у просвещённой столичной аристократии.

Тульчинские тайны

Местечко Тульчин в Подолии вряд ли приобрело бы известность, если бы не великолепная усадьба богатых графов Потоцких и не Главная квартира 2-й армии, разместившаяся здесь вскоре после завершения Наполеоновских войн. Главнокомандующий Витгенштейн умел привлекать к себе людей, а главное, умел и любил заботиться о подчинённых. Служить под его началом было почётно и перспективно. Сюда охотно отправлялись молодые амбициозные кавалергарды, лейб-гусары, офицеры свиты по квартирмейстерской части. Вскоре Тульчин сделался чем-то вроде филиала столицы, а концентрация ума и честолюбия здесь – побольше, чем в Петербурге. Тульчинская управа Союза благоденствия оказалась куда радикальнее прочих и пережила его распад. Уже в марте 1821 года было образовано Южное общество. Его лидером был Пестель; участники по-пестелевски делились на три категории: бояре, мужи и братья; управляла обществом Директория (фактически – Пестель). Хотя в начале 1822 года Пестель отбыл к своему полку в Линцы, центром тайного общества оставался Тульчин, где служили Юшневский, князь Барятинский, Бурцев, Ивашев, Басаргин, братья Крюковы, Вольф, куда наезжали по делам службы прочие заговорщики 2-й армии: Павел Аврамов, Лорер, Фохт, Михаил Орлов, князь Волконский.

Дело № 70

Из «Записки» государя императора Николая Павловича, 1848 год:

«Сергей Волконский – набитый дурак, таким нам всем давно известный, лжец и подлец в полном смысле».

Евгений Якушкин в письме жене, 1855 год:

«Особенного ума у него действительно нет – хоть и вовсе нельзя его назвать глупым человеком или даже простым. А так себе – человек, каких встречаешь много».

Самарский-Быховец, чиновник, о Волконском, по впечатлениям 1824 года:

«Человек доброго сердца и недалёкого ума».

Странно: три независимых друг от друга свидетеля высказываются об уме князя Сергея Григорьевича Волконского отрицательно, но в разных градациях. «Набитый дурак» – «человек недалёкого ума» – «не особенного ума, а среднего». И почему они выдвигают это качество на первое место? И Николай Павлович, припечатывая своего давнего противника клеймом дурака, как будто забывает, что тот стал генералом в двадцать четыре года, а в тридцать четыре заслужил высочайшую похвалу Александра I за образцовое командование бригадой.

Так дурак он или умный?

Из «Записок» Сергея Волконского, о происшествии на смотре 2-й армии в присутствии государя в 1823 году:

«Когда моя бригада прошла мимо царя, я… услыхал следующие слова, им ко мне адресованные: „Я очень доволен вашей бригадой; Азовский полк – из лучших в моей армии; Днепровский немного отстал, но видны и в нём следы ваших трудов. И, по-моему, гораздо для вас выгоднее будет продолжать оные, а не заниматься управлением моей империи, в чём вы, извините меня, и толку не имеете“».

Это, конечно, предупреждение заговорщику, но и оценка, бесспорно, высокая. Заметим, что воспоминания Сергея Волконского, написанные им в старости, – вовсе не дурацкая болтовня, а продуманное, содержательное, правдивое повествование, автор которого наделён прекрасной памятью, точен в формулировках и весьма неплохо владеет словом.

Нет, на дурня и солдафона он не похож. В чём же дело?

Мы полагаем, что дело не в уме, а в убеждениях. Образ мыслей Сергея Волконского не соответствует ни самодержавному фанатизму царя Николая, ни фанатизму либеральному, свойственному продолжателям дела декабристов. Он не самозабвенный слуга престол-отечества и не прозелит вольных учений. У князя на многое собственный взгляд. А это качество не приветствуется и частенько награждается дурацким колпаком.

Кстати, один дальний родственник Сергея Григорьевича, князь Никита Фёдорович Волконский, был официально назначен шутом при дворе императрицы Анны Иоанновны. Тоже, видимо, за самостоятельность взглядов.

Князь Сергей Григорьевич Волконский

Православный.

Родился 8 декабря 1788 года в Москве.

Прозвища в дружеской среде: Бюхна, месье Серж.

Отец – князь Григорий Семёнович Волконский, генерал от кавалерии, оренбургский военный губернатор, умер в 1824 году. Мать – Александра Николаевна, урождённая княжна Репнина, дочь фельдмаршала, статс-дама, гофмейстерина, дама большого креста ордена Святой Екатерины. Братья: Николай Репнин-Волконский, с 1816 по 1834 год генерал-губернатор Малороссии; Никита, генерал, дипломат, придворный. Сестра Софья, замужем за князем Петром Михайловичем Волконским, другом государя, начальником Главного штаба, впоследствии министром Двора и уделов.

Образование получил домашнее, затем, с четырнадцати до шестнадцати лет, воспитывался в пансионе аббата Нико́ля в Петербурге[176]176
  Его отзыв об этом учебном заведении мы приводили в первой части («Знакомые незнакомцы»).


[Закрыть]. В службу был записан ещё в екатерининское царствование, семи лет от роду, сержантом армии. В действительной службе с 1806 года, поручиком лейб-гвардии Кавалергардского полка (его сослуживцы – будущий государственный преступник Михаил Лунин и будущие члены Следственной комиссии Александр Чернышёв и Василий Левашов). Воевал в 1806–1807 годах против Наполеона в Польше и Восточной Пруссии, награждён орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом, золотым оружием «За храбрость», золотым знаком участника сражения при Прейсиш-Эйлау. В 1808 году произведён в штаб-ротмистры. В 1810–1811 годах на войне против Турции. В 1811 году пожалован во флигель-адъютанты и произведён в ротмистры. В кампанию 1812 года участвовал в партизанских действиях в отряде генерала Ф. Ф. Винцингероде; в сентябре произведён в полковники. В Заграничном походе 1813–1814 годов был во множестве сражений. За эти кампании награждён орденами Святого Владимира 3-й степени, Святого Георгия 4-й степени, Святой Анны 2-й степени и алмазными знаками к нему, Святой Анны 1-й степени, а также иностранными наградами. В сентябре 1813 года произведён в генерал-майоры с оставлением в свите Его императорского величества. По окончании военных действий путешествовал по Европе; был в Вене при начале Венского конгресса, в Париже во время возвращения Наполеона и его «ста дней». В 1816–1818 годах командир бригады уланской дивизии. В 1818 году временно не у дел, в 1819–1820 годах в отпуску; отправился на юг России, побывал в Одессе, Киеве и Тульчине. В январе 1821 года назначен командиром 1-й бригады 19-й пехотной дивизии в составе 2-й армии Витгенштейна; Главная квартира бригады – в Умани. В 1825 году принял командование дивизией на время отпуска дивизионного командира.

Масон ложи «Соединенных друзей», «Сфинкса» и «Трёх добродетелей».

В конце 1819 года, в бытность свою в Киеве, вступил в контакт с участниками Союза благоденствия и вскоре сам сделался его членом, а позднее и членом Южного общества.

В ноябре 1825 года женился на Марии Николаевне Раевской.

Приказ об аресте подписан 30 декабря 1825 года. Доставлен в Петербург, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён к 20 годам каторги, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: два аршина восемь с четвертью вершков[177]177
  Примерно 179 см.


[Закрыть], лицом чист, глаза серые, лицо и нос продолговатые, волосы на голове и бровях темно-русые, на бороде светлые, имеет усы, корпусу среднего, на правой ноге, на берце, имеет рану от пули, зубы носит накладные при одном натуральном переднем верхнем зубе[178]178
  Интересно, где князь зубы потерял, да в таком цветущем возрасте? Никаких упоминаний о ранении в область головы мы в его жизнеописании не находим. Цингой он до ареста тоже вряд ли страдал. Может быть, за этим кроется какая-то тайна его биографии?


[Закрыть].

Отправлен закованным в Сибирь, отбывал каторгу в Николаевском заводе, Благодатском руднике, Читинском остроге и Петровском заводе. В 1835 году освобождён от каторжной работы и обращён на поселение в Петровском заводе, затем в селе Урик Иркутской губернии, с 1845 года жил в Иркутске. После амнистии 1856 года восстановлен в правах, без возвращения титула (княжеский титул дарован детям). Первое время жил в Москве, выезжал за границу, с весны 1865 года жил в селе Воронки в Черниговской губернии.

Умер 28 ноября 1865 года.

О роде князей Волконских следует сказать два слова. Род исключительный по своей знатности. Князь Сергей Григорьевич – единственный из декабристов (кроме скромного князя Валерьяна Голицына), кто мог бы поместничать с Трубецким, ибо до высших служебных чинов поднималась его родня и по отцовской, и по материнской линии. Князья Волконские и Репнины возводят себя к общему предку с Оболенскими и Барятинскими – князю Юрию Тарусскому, а через него к святому благоверному князю Михаилу Черниговскому, потомку Рюрика в десятом поколении, убиенному в Орде в 1246 году. В последующие два столетия родословие Волконских сбивчиво, но со времён московского государя Василия Ивановича они всё время присутствуют на государевой службе. Род разделился на три ветви; к старшей принадлежит вышеупомянутый князь Пётр Михайлович; Сергей Григорьевич – ко второй. Среди его предков по отцовской линии два думных боярина, остальные представители этой ветви выше стольника и генерал-аншефа не поднимались. Более успешной по местническим меркам была материнская линия: князья Репнины, ветвь Оболенских. Здесь будущий декабрист мог похвалиться супротив предков Трубецкого двумя Репниными – боярами при Иване Грозном, тремя – при Романовых, да ещё двумя генерал-фельдмаршалами при Петре Великом и Павле Петровиче. Последний из сих достигших высшего государственного чина – дед будущего декабриста, князь Николай Васильевич Репнин, оказался и последним в роде, его титул был передан старшему внуку Николаю Григорьевичу Репнину-Волконскому, брату Сергея.

Имея такую родословную, князь Сергей Григорьевич при начале карьеры не мог не ожидать самой блестящей будущности. В случае же служебной неудачи в рядах заговорщиков ему тоже было обеспечено одно из первых мест.

Из «Записок» Сергея Волконского:

«Познакомившись с семейством графини Потоцкой-Тульчинской, я был приглашён… посетить Тульчин во время обычного туда съезда на Масленице. Это пребывание в Тульчине ввело меня в круг людей мыслящих и мечтавших о преобразовании внутреннего быта в России… Я вступил в тесную связь с Пестелем и с Юшневским, председательствующими Южной думы этого общества».

В Тульчине состоялось главное событие его жизни – знакомство с Пестелем. Да, пожалуй, так: главнее, чем даже женитьба. Ибо это знакомство определило и его собственную судьбу, и судьбу его будущего семейства на три с лишним десятилетия вперёд.

Из «Записок» Сергея Волконского:

«Общие мечты, общие убеждения скоро сблизили меня с этим человеком и вродили между нами тесную дружескую связь, которая имела исходом вступление моё в основанное ещё за несколько лет перед этим тайное общество под названием Союз благоденствия».

Из показаний Николая Басаргина на следствии о Волконском:

«Преданный совершенно полковнику Пестелю, который завладел им преимуществом своих способностей».

Басаргин нашёл точное слово – «преданный». В характере месье Сержа присутствовало это коварное качество – преданность тому, кого признал над собою первенствующим. Именно не идеям, а лицу. В юности он – преданный сын своей матери; во всех коллизиях войны сохранял преданность партизанскому командиру Винцингероде; и вот теперь вновь нашёл того, кто достоин неколебимой верности.

Князь Волконский никогда не стремился быть первым, его роль – надёжный, незаменимый второй. И ещё: он человек не разговоров, а действия. Поэтому в Союзе благоденствия, обществе по преимуществу говорильном, он не мог заметным образом проявить себя. Но в 1821 году оный союз распался, породив в предсмертной конвульсии Южное общество. Звезда Пестеля уверенно восходила тогда над тульчинскими холмами. Как раз в это время генерал-майор князь Волконский получил бригаду в составе 2-й армии.

«Сто прапорщиков хотят переделать Россию» – эту едкую характеристику декабристского заговора приписывают Александру Сергеевичу Грибоедову, и в ней, кроме грибоедовского остроумия, присутствует изрядная доля истины. В Петербурге, в Тульчине, в полках и артиллерийских бригадах 1-й и 2-й армий брожение умов и жажда деятельности захватывали в основном офицерскую молодёжь. В решительный момент в строю мятежных войск на Сенатской площади не окажется ни одного офицера чином выше капитана. Между тем для успеха военного переворота (к коему уже явно склонялись лидеры движения) требовалось как минимум семь-восемь полков в столице и не меньшее количество на Юге, следовательно, необходимо было участие полковых командиров и генералов – командиров бригад и дивизий. Но чем выше поднимались участники тайных обществ по служебной лестнице, тем прохладнее становилось их отношение к заговору. К началу 1822 года в Южном обществе состояли два строевых генерала: дивизионный командир Михаил Орлов и бригадный – Волконский. Но Орлов был слишком отдельная фигура: под началом полковника Пестеля действовать бы не согласился, сам же арию вождя не вытягивал. Племянник екатерининского временщика и в недавнем прошлом любимец царя Александра, он вообще не понимал конспирации и своими вольными действиями привлёк к себе и своему окружению пристальное внимание властей. Результатом стала передряга в его дивизии, о которой мы кратко рассказывали в главе про Пестеля, а затем и отрешение самого Орлова от командования. В это же самое время и Пестель отправился из Тульчина к полку в Линцы. Южный круг заговорщиков раскололся. Князь Волконский – верный человек! – не раздумывал долго: остался в Пестелевой обойме. С лета 1822 года он – главная опора Пестеля в войсках, его полномочный представитель на встречах с соратниками-соперниками в Киеве, Москве, Петербурге. Второй человек в заговоре, незаменимый и очень надёжный.

Выше мы обмолвились, что преданность – качество коварное. Преданный характер идёт по избранному пути без рассуждений, а это иногда плохо для дела. В 1824 году князь Сергей испросил отпуск для поправки расстроенного здоровья и уехал на Кавказские воды. По правде сказать, со здоровьем у него было всё в порядке, но в сердце сидела заноза по имени Марья Николаевна Раевская. Дочь генерала от кавалерии, правнучка Михайлы Ломоносова, приятельница поэта Пушкина, вдохновительница польского поэта Олизара. Влюбчивый месье Серж до этого имел немало сердечных историй, но на сей раз решил твёрдо: жениться или искать погибели на Кавказе. О сватовстве стал хлопотать через давнего приятеля, того самого Михаила Орлова, три года как женатого на старшей сестре Марьи Николаевны, Катерине. В ожидании ответа отбыл на Кавказ и там повстречался с Якубовичем.

Прямолинейный Волконский видел в нём храбреца и дуэлиста – следовательно, человека, не способного ко лжи. Пожалуй, так оно и было, ибо Якубович не лгал, а просто до самозабвения увлекался фантазиями, рождавшимися в его простреленной голове по всякому поводу. Зная отчаянность его натуры, князь предположил в нём единомышленника – и Якубович тут же принялся играть с князем в конспираторы. Князь поинтересовался, существует ли заговор в Кавказском корпусе. Ещё бы! – воскликнул Якубович. – Как не быть?! Половина офицеров давно в тайном обществе, да и сам командующий Ермолов.

Ноздрёв, да и только! Ничего ведь этого не было, или почти ничего. Но Волконский поверил и сообщил Пестелю и прочим.

Из «Записок» Сергея Волконского:

«Это меня ободрило к большей откровенности, и я уже без околичностей открыл Якубовичу о существовании нашего общества и предложил, чтобы Кавказское общество соединилось с Южным… Якубович мне отвечал: „Действуйте, и мы тоже будем действовать, но каждое общество порознь… В случае неудачи вашей мы будем в стороне, и тем будет ещё зерно, могущее возродить новую попытку. У нас на Кавказе и более сил, и во главе человек даровитый…“».

Надежда на поддержку боевого Кавказского корпуса существенным образом подтолкнула южан к разработке плана военной революции.

Меж тем дело князя в семействе Раевских приняло благоприятный оборот. Отчасти тому способствовало сложное имущественное положение Раевских: три дочери на выданье, а имения обременены долгами; за князем же Волконским числилось более тысячи душ в Нижегородской губернии и полтысячи в Ярославской (правда, тоже не без долгов), да ещё десять тысяч десятин земли в губернии Таврической. 11 января 1825 года в Киеве князь Сергей Волконский и девица Мария Раевская обвенчались. Через год, 2 января, у них родится сын Николай. Но князю Сергею не суждено было увидеть своего первенца.

Получив известие об аресте Пестеля, он отвёз жену в Болтышки, киевскую деревню Раевских, а сам вернулся к дивизии. Ни о каком мятежном выступлении в отсутствие Пестеля князь не помышлял, несмотря на сигналы из Василькова. 30 декабря от невских берегов на юг помчался фельдъегерь с приказом о его аресте. Генерал-майор Волконский был вызван в штаб 2-й армии, 5 января арестован и 14 января доставлен в Петербург.

Из всех мест декабристской каторги самым тяжёлым был Благодатский рудник. Восемь осуждённых, первыми отправленные из Петропавловской крепости в Сибирь, – Сергей Трубецкой, Сергей Волконский, Артамон Муравьёв, Василий Давыдов, Евгений Оболенский, Александр Якубович, Александр и Пётр Борисовы. Они были доставлены туда 25 октября 1826-го и пробыли до 20 сентября следующего года. В феврале к ним в Благодатск добрались Екатерина Трубецкая и Мария Волконская.

О мытарствах княгини Волконской, о её тяжёлом расставании с отцом, о разлуке (как оказалось, навечно) с ребёнком, о тяготах пути и проблемах обустройства в каторжном селении хорошо известно. Приведём лишь несколько цитат из писем родным, причём Мария Николаевна старается не слишком пугать и без того убитую горем свекровь и других близких (оригиналы по-французски).

12 февраля 1827 года:

«Я наконец водворена в том селении, где мой обожаемый Сергей… Не могу передать вам, как исхудал и как болезненно выглядит мой бедный муж. Его здоровье меня тревожит…»

12 марта:

«Умоляю вас, милая матушка, пишите ему исправнее; уже один вид вашего почерка – утешение для него…»

4 июня:

«Я привыкла к климату, к образу жизни и даже к людям, окружающим меня. б…с Мне кажется, что до Благодатска я вовсе не жила, потому что только здесь я научилась понимать всю ценность жизни».

18 июня:

«…Его здоровье сильно беспокоит меня, оно всё никак не восстановится б…с зачастую, оставив его как будто здоровым, я через три дня нахожу изменившимся, ослабшим… боль в груди изнуряет его. б…с Вообразите, ведь он выехал из Петербурга, едва оправившись от воспаления в лёгких… Р. Ѕ. Будьте добры, милая матушка, пришлите мне банок и искусственных пиявок… Здесь нет ни того ни другого, а болеют часто».

2 сентября:

«Я по-прежнему вижу Сергея раз в три дня; как ни редки и как ни стеснены эти свидания, они очень облегчают наши страдания. Подле Сергея я счастлива, но, не видя его, чувствую себя невыразимо одинокой; только письма родных дают на несколько минут успокоение».

9 сентября:

«Вчера комендант сообщил, что послезавтра нас отправят в Читинский острог. Я этому очень рада: местность, где мы теперь живём, летом совсем нездорова; сильный зной производит ужасную заразу, а крайняя сырость в рудниках очень вредна для здоровья мужа».

В Чите и Петровском заводе жизнь мало-помалу наладилась. В 1829 году, после смерти Александрин Муравьёвой, последовало милостивое разрешение жёнам проживать совместно с мужьями в пределах тюремной ограды. Можно стало немного хозяйствовать. В 1832 году Волконский по ходатайству матери был избавлен от каторжных работ и с увлечением занялся сооружением на тюремном дворе парников и выращиванием всякого огородного овоща. Видно, уже тогда в нём заговорил рачительный хозяин-земледелец, каковым он сделался на поселении.

Сын Николенька, оставленный на попечение близких, умер, прожив на свете всего два года. В Петровском заводе и на поселении у Волконских родились ещё дети, из них до взрослых лет дожили сын Михаил (Мишель) и дочь Елена (Нелинька): обоим была уготована долгая и нелёгкая жизнь.

В 1835 году бывший князь вышел из тюрьмы и был поселён сначала при Петровском заводе, но вскоре последовало разрешение переехать в Урик, близ Иркутска. С 1837 по 1845 год Волконские жили там, а летом – и на заимке под названием Камчатник, в двух верстах от Урика. Затем получили дозволение поселиться в Иркутске, где обзавелись порядочным домом.

Из письма Марии Юшневской Ивану Пущину, 1847 год:

«Дом у них прелестный, на горе поставленный, вид из окошек богатейший, из каждого окошка другой… Иркутск со всех сторон виден: окрестности города, река Ангара, Иркут, всё вблизи кажется. Просто чудеса, какое место выбрано для дома».

Мария Николаевна насадила у дома цветник с камелиями и розами и сделала их дом центром светской жизни. Сергей же Григорьевич держался несколько в стороне от общества декабристов и иркутского образованного круга. Образ его в глазах современников обрисовывается теперь чертами странноватыми, едва ли не предосудительными.

Николай Белоголовый, из «Воспоминаний сибиряка о декабристах»:

«…Он как-то резко порвал связь с своим блестящим и знатным прошедшим, преобразился в хлопотливого и практического хозяина и именно опростился, как это принято называть нынче… Водил дружбу с крестьянами; летом пропадал по целым дням на работах в поле, а зимой любимым его времяпровождением в городе было посещение базара, где он встречал много приятелей среди подгородних крестьян и любил с ними потолковать по душе о их нуждах и ходе хозяйства… В салоне жены Волконский нередко появлялся запачканный дёгтем или с клочками сена на платье и в своей окладистой бороде, надушенный ароматами скотного двора…»

В 1856 году Волконскому были возвращены права дворянства, а детям дарован княжеский титул. Местом жительства было определено Петровское-Зыково (тогда подмосковное село, теперь почти центр столицы), но жил бывший князь по большей части в самой Москве.

Из воспоминаний Николая Белоголового:

«Я нашёл его хотя белым, как лунь, но бодрым, оживлённым и притом таким нарядным и франтоватым, каким я его никогда не видывал в Иркутске; его длинные серебристые волосы были тщательно причёсаны, его такая же серебристая борода подстрижена и заметно выхолена… Он стал гораздо словоохотливее и тотчас же начал живо рассказывать мне о своих впечатлениях и встречах, особенно за границей; политические вопросы снова его сильно занимали».

В 1863 году скончалась Мария Николаевна. Сергей Григорьевич к тому времени страдал ногами и почти не мог ходить. Овдовев, он перебрался в имение дочери и зятя Воронки Черниговской губернии, где и умер.

Дело № 71

Бывают люди, не особенно заметные: нет у них ни импозантной внешности, ни яркого характера, не совершают они отчаянных поступков. Однако дело своё знают, и задним числом выясняется, что на них-то всё дело и держалось. Таким малозаметным, но незаменимым человеком в Южном обществе был Юшневский, генерал-интендант 2-й армии, говоря современным языком – начальник тыла.

Алексей Петрович Юшневский

Вероисповедание православное.

Родился 12 марта 1786 года.

Отец – Пётр Христофорович Юшневский, из польских дворян, служил по таможенной части; умер до 1826 года в должности начальника Дубоссарского таможенного округа. Мать – Наталья Ивановна, урождённая Матвеева. Отцом куплены имения в Подольской и Киевской губерниях, всего за ним числилось более 700 душ крепостных. Братья: Семён и Владимир. (Семён был арестован в январе 1826 года, но суду не предан и через полгода по высочайшему повелению выпущен под надзор.)

Обучался дома, а также в Благородном пансионе при Московском университете и затем в самом университете, но курса не окончил. С 1801 года на службе в канцелярии подольского гражданского губернатора; в 1805 году переведён в Коллегию иностранных дел, более трёх лет служил в Петербурге. В 1808 году, во время войны с Турцией, направлен на театр военных действий, переводчиком миссии в Молдавии и Валахии (официально «состоял при председательствующем в диванах» этих двух княжеств). В 1809 году произведён в чин коллежского асессора. В 1811 году назначен секретарём при председательствующем. По завершении войны с Турцией в 1812 году определён секретарём в штат начальника Бессарабской области. За службу в Молдавии, Валахии и Бессарабии награждён орденами Святого Владимира 4-й степени и Святой Анны 2-й степени. В 1813 году надворный советник. В 1814 году уволен по прошению от дел. В 1816 году вновь принят на службу в Коллегию иностранных дел с причислением к главнокомандующему 2-й армией по дипломатической части; прибыл в Тульчин. В 1819 году произведён в коллежские советники и вскоре назначен генерал-интендантом армии с переименованием в военные чиновники 6-го класса. В 1820 году за отличие произведён в чиновники 5-го класса, в 1823 году в чиновники 4-го класса (чин, равный генерал-майору) и награждён орденом Святого Владимира 3-й степени.

Прекрасный музыкант: пианист и альтист.

С 1811 (или 1812) года был женат на Марии Казимировне, урождённой Круликовской, по первому мужу Анастасьевой.

Член Союза благоденствия и Южного общества.

Арестован 13 декабря 1825 года. Доставлен в Петербург 7 января 1826 года, заключён в Петропавловскую крепость.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[179]179
  Примерно 171 см.


[Закрыть], лицом бел, нос посредственный, волосы на голове и бровях темно-русые, с просединою, на бороде и усах рыжеватые, глаза карие, на правом плече природная бородавка, на левой ноге ниже колена рубец и пятно. На обеих ногах, кроме большого, все пальцы кривые, а на правом глазе на реснице нарост, зубов нет шести[180]180
  Так и сказано в тюремном описании: «на ногах, кроме большого» и «на реснице… зубов нет…».


[Закрыть].

Отправлен из Петропавловской крепости в Шлиссельбург, оттуда через год с небольшим в Читинский острог, затем в Петровский завод. С 1839 года жил на поселении близ Иркутска. Умер в селе Оёк при отпевании Фёдора Вадковского 10 января 1844 года.

История женитьбы, как и вообще всё, касающееся частной жизни Юшневского, скрыта от посторонних глаз. Между тем Мария Казимировна, набожная католичка, ради Алексея Петровича пошла на разрыв с первым мужем, а затем добилась и развода, что в те времена было невероятно трудно. Второй брак её был счастливым, но, увы, бездетным. Дочь от первого брака Софья выйдет потом замуж за известного художника-портретиста Карла Рейхеля[181]181
  У Карла Яковлевича Рейхеля был брат Яков; он с 1811 года трудился медальером на Монетном дворе, расположенном не где-нибудь, а в Петропавловской крепости. Именно по его рисунку был изготовлен штамп для монеты с изображением и надписью императора Константина I, чеканку которой собирались начать 14 декабря. «Константиновский рубль», изготовленный в нескольких пробных экземплярах, стал первым вещественным памятником декабрьским событиям.


[Закрыть] и вместе с мужем и детьми переедет поближе к овдовевшей матери, в Иркутск.

В Тульчине Юшневский вступил в Союз благоденствия, как предполагается, в 1819 году; о его деятельности в этом обществе мало что известно. Но в 1821 году, когда князь Волконский и Бурцев привезли из Москвы весть о роспуске Союза благоденствия, именно Юшневский, по свидетельству Пестеля, «проговорил свою речь, которая… самолюбие каждого подстрекнула», результатом чего стало образование Южного общества. Юшневский был избран одним из его директоров. В 1822–1825 годах он участвует во всех съездах южан, во всех действиях Тульчинской управы. Он – верный друг и поистине правая рука Пестеля, более того, его око в Главной квартире армии после отбытия самого Пестеля в Линцы. Он – единомышленник вятского полковника во всех теоретических вопросах: о республиканском строе, о принципах будущего государственного устройства, о необходимости истребления императорской семьи. Возможно, он даже немного соавтор «Русской правды»: Пестель плохо владел литературным слогом и не раз просил Юшневского, вращавшегося когда-то в Петербурге в кругу дипломатов и литераторов, поправить тяжеловатый текст. Разумеется, он участвовал в разработке плана военного переворота и, как интендант, наверняка готовил для него материальную базу. Но эта часть его деятельности покрыта особенно плотным мраком.