Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 35 страниц)

Удар штыком нанёс Милорадовичу поручик князь Оболенский. Не исключено, что Каховский отправился на виселицу вместо него.

Удивительно, однако, не это. А то, что кандидатом в убийцы генерала-героя оказывается безобидный, добрый человек, симпатичнейший Евгений Петрович Оболенский.

Николай Греч:

«…Молодой человек благородный, умный, образованный, любезный, пылкого характера и добрейшего сердца…»

Николай Лорер:

«Все, кто знал его, не мог не любить и не уважать этого милого молодого человека. Он был душою нашего кружка…»

Евгений Якушкин, сын декабриста, в письме жене, Ялуторовск, 1855 год:

«Он олицетворённая доброта, и его никак нельзя не любить».

Всё, что мы знаем о нём до и после того рокового дня, подтверждает аттестацию, единодушно выданную современниками. Образцовый офицер, почтительный сын, заботливый опекун младших братьев. Позднее, в каторжной тюрьме и ссылке – безупречный товарищ, верный друг своих друзей. Чудаковат, правда, и с годами всё более, но сами чудачества его трогательно безобидны.

Евгений Якушкин:

«Он хочет уверить себя и других, что он с головы до ног православный и самый ревностный поклонник самодержавия и особенно Николая Павловича, – кроме этого, он имеет свойство… защищать своё мнение так, что, слушая его, другие убеждаются в совершенно противном. Поэтому разговор с ним бывает иногда чрезвычайно забавен».

Да уж, чтобы после 13 лет каторги и 16 лет сибирского ссыльнопоселенчества выступать ревностным поклонником того самого царя, волею которого оказался в «местах весьма отдалённых», нужно иметь незлобивый характер и доброе сердце. Именно такой человек смотрит на нас с поздних фотографий и с юношеского портрета: мягкий овал лица, грустный понимающий взгляд, покладисто лежащие волосики.

Правда, при таких своих качествах он заговорщик со стажем: в Союзе благоденствия с 1818 года, в Северном обществе с самого момента его образования. Но и тут его роль добродетельно-вспомогательная. Он неустанно к услугам, всё время чей-то помощник, всегда второй-третий и никогда первый. Никита Муравьёв творит Конституцию – князь Евгений внимательно читает, обдумывает, подсказывает дельное, уходит в тень. Пестель приехал вести объединительные переговоры – князь Евгений участвует, призывает всем быть вместе, ни на чём не настаивает, скромно отступает, ничего не добившись. Перед Рылеевым высказывает странное сомнение: «Имеем ли мы право, как частные люди, составляющие едва заметную единицу в огромном большинстве населения нашего отечества, предпринимать государственный переворот и свой образ воззрения на государственное устройство налагать почти насильно на тех, которые, может быть, довольствуясь настоящим, не ищут лучшего?» Рылеев в ответ решительно: «Право имеем!» – и Оболенский безоговорочно соглашается.

В дни междуцарствия он постоянный участник взволнованных собраний. Рылеев там – двигатель; князь Трубецкой – завтрашний диктатор; Якубович – порох, готовый взорваться; Каховский – кинжал в руках Рылеева; даже случайно оказавшийся в этой гуще полковник Булатов – кандидат в боевые командиры. Кто же Оболенский? Ах да, Оболенский… Ну конечно же, начальник штаба при главнокомандующем. Человек номер два, на которого, за неимением первого, посыпятся все шишки.

Участники последнего вечерне-ночного совещания у Рылеева, разойдясь по домам, спали мало и беспокойно. Оболенский, должно быть, не спал вовсе. Ранним утром 14 декабря он уже седлает коня: в непроглядной декабрьской тьме спешит по Фонтанке в Измайловский полк, в Пионерный батальон, возвращается домой, снова мчится в предутреннюю мглу: Гвардейский экипаж на Мойке, Семёновский полк на Загородном, Егерский и Московский полки от Загородного к Фонтанке. Утомив коня, ловит извозчика и летит через полгорода к Таврическому саду в казармы Преображенского полка. Дела всюду плохи: полки готовятся присягать Николаю, идти к Сенату никто не готов, лишь некоторые колеблются. На обратном пути (уже светло) встречает колонну, движущуюся от Московских казарм по Гороховой к Адмиралтейству. С ней – на Сенатскую площадь. Время близится к полудню.

Там, на площади, выясняется: не только других полков нет, но нет и главнокомандующего князя Трубецкого, и полковника Булатова. Рылеев мелькнул и исчез. Якубович закладывает странные виражи между каре восставших и свитой Николая против Адмиралтейской башни. Пущин, Каховский, нелепый Кюхельбекер – в штатском, солдатам они не указ. Из военных вождей заговора – только он, Оболенский. Начальник несуществующего штаба при отсутствующем главнокомандующем.

Да и как начальствовать? Хрупкий план, которым так вдохновлялись накануне, разлетелся вдребезги. Тех сил, что собрались перед Сенатом, ничтожно мало. Теплится ещё надежда, что вот, подойдут измайловцы, финляндцы, гренадеры… Что решится наконец Конная гвардия… Что с восставшими Флотский экипаж…

Остаётся только ждать. Топтать испачканный снег. Время от времени для бодрости духа вместе с солдатами кричать: «Ура! Константин!»

Ожидание – как струна, которую невидимая рука натягивает всё сильнее. Тянется, тянется да и оборвётся.

Генерал-губернатор Милорадович приехал в санях, развернулся, уехал. Вскоре снова появился – при полном параде, с орденами и лентой, верхом.

Через 30 лет один любопытный молодой человек, сын старого приятеля, будет расспрашивать бывшего князя, как оно было на самом деле.

Рассказ Оболенского о ранении Милорадовича, записанный по памяти Евгением Якушкиным в 1855 году:

«…Видите ли, как это было: я стою на площади впереди с застрельщиками; вдруг Милорадович едет к нам и хочет говорить солдатам. Я кричу ему: „Ваше сиятельство, я не могу вам позволить говорить“. Он не слушает меня и подъезжает ближе. Я опять ему закричал: „Ради бога, уезжайте отсюда“. Но он меня не послушал и начал было говорить, тогда я кинулся к нему и ударил его штыком в бок, лошадь в это время поворотила и поскакала, он упал к ней на шею. Я не слыхал выстрела и не знаю, когда выстрелил в него Каховский, но очень хорошо видел, что ранил Милорадовича, потому что когда ударил его штыком, то сквозь мундир показалась рубашка и кровь».

Всё это рассказано, по свидетельству Евгения Якушкина, «с жаром». А под конец интересное психологическое признание: «Одного я тут не понимаю: я на него кинулся с какою-то яростью – за минуту перед этим и всё время после я был совершенно спокоен». «Кинулся с яростью», как одержимый, а перед и после «был совершенно спокоен». Единственная вспышка ярости чуть ли не за всю благолепную жизнь.

Показания Оболенского на следствии умеренно-подробны и в общем правдивы. Категорически не признался он по трём пунктам: 1) никаким начальником штаба не был, командовать избран на площади за час до развязки; 2) полковника Стюрлера саблей не бил, да и сабли никакой при себе не имел; 3) Милорадовича ударил штыком, но глубоко ранить не мог, а стрелял в него Каховский. Третий пункт – главный, следствием принят без особенных колебаний.

Каторгу и жизнь на поселении Евгений Петрович прошёл безропотно.

Только под занавес – ещё один яркий поступок. На 51-м году бывший князь женился. Да так, что всех изумил – и близких, и дальних. Друг Пущин, с которым несколько лет прожили под одной крышей, – тот поначалу даже видеть его не хотел, лишь мало-помалу сменил гнев на милость.

А дело было так.

Иван Пущин, человек энергичный и бодрый, по выходе на поселение прижил дочку Аннушку (с кем прижил – вопрос тёмный; сейчас не об этом). Девочку он взял к себе, очень любил и старательно воспитывал. Однако официально своим ребёнком признавать не собирался. Но, оставаясь холостяком, пригласил няню, дабы она согревала малышку своим женским душевным теплом. Няню звали Варенька, была она девушка лет двадцати с чем-то, поведения скромного, внешности средней, неграмотная, отпущенная из крепостных. Вот она вместе со старой служанкой Михеевной и ходила за Аннушкой, а заодно и за не очень практичным Иваном Ивановичем, и за Евгением Петровичем, бывшим князем, который жительствовал в том же доме. Было это в городке Ялуторовске, куда Пущин и Оболенский перебралась из Туринска в 1843 году.

И вот, проходят три года, Оболенский женится на няне Варваре Самсоновне Барановой. Разница в возрасте 25 лет, но это пустяк в сравнении с той бездной, которая отделяет Рюриковича, потомка Черниговских князей, от служанки из крепостных. Очень характерно, что декабристы – борцы за народное счастье и свободу – осудили этот брак. Если и не все осудили, то уж точно никто не приветствовал.

Надо отдать должное Евгению Петровичу: он без колебаний принял бремя общественного осуждения и в конце концов добился признания. На втором году супружества их стали понемножку принимать и ходить к ним в гости. Варвара Самсоновна мало-помалу обучилась грамоте и хорошим манерам. В 1856 году, по объявлении манифеста о прощении, супруги Оболенские выехали из Сибири в Европейскую Россию и были относительно терпимо приняты аристократической роднёй.

За 19 лет брака у них родилось девять детей. До взрослых лет, правда, дожили только два сына и дочь. С высочайшего соизволения детям был возвращён княжеский титул, коего лишён был их отец.

Князья Иван Евгеньевич и Пётр Евгеньевич прожили не очень долгую и не особенно богатую событиями жизнь. Видимо, унаследовали покладистый родительский характер. Варвара Самсоновна пережила мужа и сыновей и скончалась в 1894 году. Княжна Ольга Евгеньевна Оболенская замуж не вышла. Женщина она была благочестивая и добродетельная; в начале XX века заведовала приютом для девочек-сирот в селе Спас-Чекряк Орловской губернии, между Белёвом и Болховом. Приют, кстати сказать, был основан и содержался попечением известного общественного деятеля протоиерея Георгия Коссова, ныне почитаемого Церковью в лике святых. Ольга Евгеньевна обихаживала девочек-сироток вплоть до революции. В 1918 году её как бывшую княжну чуть было не расстреляли местные чекисты. Ей пришлось скрываться; далее следы её теряются.

Дело № 8

Александр Иванович Якубович

Вероисповедание православное.

Родился в 1796 или 1797 году; место рождения неизвестно.

Отец – Иван Александрович Якубович, ротмистр, помещик. Мать происходила из рода князей Кейкуатовых, иных сведений нет. Братья – Пётр, отставной поручик; Иван, по болезни не служил; сестра Анна, в замужестве Новицкая.

Обучался в Московском университетском пансионе. В службу вступил в 1813 году, юнкером в лейб-гвардии Уланский полк; участвовал в походе 1813–1814 годов; в 1816 году произведён в корнеты. За участие в дуэли в 1818 году переведен на Кавказ в Нижегородский драгунский полк прапорщиком; в том же году произведён в поручики; за отличие в сражении произведён в 1820 году в штабс-капитаны; в 1823 году награждён орденом Владимира 4-й степени с бантом, также за отличие в сражении; во время экспедиции против закубанских народов получил тяжёлое пулевое ранение в голову; в 1824 году произведён в капитаны и вскоре уволен в отпуск для излечения в клинике при Медико-хирургической академии в Петербурге.

Участвовал в мятеже 14 декабря 1825 года.

Арестован 15 декабря.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно; впоследствии срок каторги сокращён до 13 лет.

Приметы: рост два аршина десять вершков[42]42
  Примерно 186 см.


[Закрыть]; лицом смугл, глаза карие, большие; волосы на голове, бровях и бороде чёрные; бороду бреет; на лбу повыше правой брови имеет рану от пули, с повреждением кости; на правой руке безымянный палец и мизинец не сгибаются; на правой руке ниже плеча имеет рану от пули навылет в спину повыше лопатки; на левой ноге, в пахе, имеет рану от пули навылет, с повреждением кости; сухощав, плечист.

Отбывал каторгу в Александровском заводе[43]43
  Это будущий Александровский централ, где предстоит побывать многим врагам самодержавия.


[Закрыть], Благодатском руднике, Читинском остроге, Петровском заводе.

С 1839 года на поселении в деревне Большая Разводная Иркутской губернии, в 1841 году переведён в село Назимово Енисейской губернии.

Женат не был.

Умер 3 сентября 1845 года в Енисейске.

Александр Якубович был как будто создан для того, чтобы вдохновлять, ужасать, терзать, рушить планы, сбивать с толку. Здоровенный, темнолицый, усы чёрные, глазищи выпуклые, а над ними густые сросшиеся брови. Такого встретишь на узкой дорожке – испугаешься.

Чуковский, наверное, срисовал Бармалея с его портрета.

Сходство тем очевиднее, что Якубович не знает ни страха, ни жалости, и это написано у него на физиономии. Но детей любит.

Из записок П. А. Каратыгина:

«Это был замечательный тип военного человека: он был высокого роста, смуглое его лицо имело какое-то свирепое выражение; большие чёрные, навыкате глаза, словно налитые кровью; сросшиеся густые брови; огромные усы, коротко остриженные волосы и чёрная повязка на лбу, которую он постоянно носил в то время, придавали его физиономии какое-то мрачное и вместе с тем поэтическое значение. Когда он сардонически улыбался, белые, как слоновая кость, зубы блестели из-под усов его и две глубокие, резкие черты появлялись на его щеках, и тогда эта улыбка принимала какое-то зверское выражение. Любили мы с братом слушать его любопытные рассказы о кавказской жизни и молодецкой боевой удали. Эти рассказы были любимым его коньком; запас их у него был неистощим. Он вполне мог назваться Демосфеном военного красноречия».

Николай Андреевич Белоголовый, врач, из «Воспоминаний сибиряка о декабристах»:

«…Его внешность сильно врезалась в мою детскую память: это был высокий, худощавый и очень смуглый человек, с живыми чёрными глазами и большими усами; все движения его были полны живости и энергии; детей, видно, он очень любил, потому что тотчас же занялся с нами с великой охотой…»

В формулярном списке значится: «Из дворян Черниговской губернии; за отцом его состоит крестьян мужеска пола 1200 душ в Полтавской и Черниговской губерниях». Немало. Но ни о контактах Александра с отцом и братьями, ни о родне по материнской линии мы ничего не знаем. Он – сам по себе. Даже возраст его точно неизвестен: в том же формулярном списке, составленном в 1824 году, написано 32 года, но тогда получается, что в службу он вступил в 21 год, очень поздно по тогдашним меркам; сам же в ответах следствию указывает 29 лет – это, по-видимому, ближе к истине.

В Заграничном походе участвовал, но на поля сражений не успел, лишь по возвращении достиг офицерского чина корнета. Однако служебным благополучием наслаждался недолго. Через год «по высочайшему приказу выписан за неприличные гвардии офицеру поступки» в Нижегородский драгунский полк, в Грузию. (Через 20 лет в этом же полку встретятся переведённый из гвардейских гусар прапорщик Михаил Лермонтов и осуждённый за участие в декабрьском мятеже рядовой Александр Одоевский.)

«Неприличные поступки» – участие в дуэли.

Эта история не менее знаменита и столь же нелепа, как дуэль Новосильцева и Чернова[44]44
  См. в главе о Рылееве.


[Закрыть]. Детали в разных пересказах расходятся, но общая канва такова. Танцовщица Императорского Большого театра в Петербурге девица Евдокия (Авдотья) Истомина была юна, обворожительна и пользовалась невероятным успехом у гвардейских офицеров: «Блистательна, полувоздушна, смычку волшебному послушна…» Это её «души исполненный полёт» пропустил Евгений Онегин, опоздав к началу спектакля. Примерно тогда же, когда Онегин посещал Большой театр, или чуть раньше, к ней за кулисы стал захаживать двадцатилетний штаб-ротмистр лейб-гвардии кавалергардского полка Василий Шереметев. Мы уже имели случай отметить, что кавалергарды обладали особой статью – красавцы как на подбор. Василий Васильевич не был исключением; к тому же родовит, хорошо обеспечен и с прекрасными перспективами по службе. Семнадцатилетняя балерина не стала отвергать ухаживания и в скором времени переселилась к нему на квартиру. Их счастливое совместное жительство продолжалось более года, однако в ноябре 1817 года случилась ссора, и Авдотьюшка сбежала от кавалергарда к подруге. Через пару дней Истомина в столичном коловращении повстречалась с другим своим закулисным знакомым, Александром Грибоедовым, молодым чиновником Коллегии иностранных дел и приятелем Васи Шереметева. Тот позвал её на чашку чая и привез на квартиру своего приятеля, графа Сашки Завадовского, богача, камер-юнкера и безудержного гуляки, у которого жил. Злые языки утверждали, что чаепитие с танцами затянулось на несколько суток. Как показывала потом Авдотья на следствии, Завадовский «предлагал ей о любви, но в шутку или в самом деле, того не знает». Обо всём, естественно, стало известно Шереметеву. Вот тут и вмешался в дело третий Александр – неугомонный Якубович. Будучи знаком со всеми участниками вышеописанного многоугольника, он поведал Шереметеву о случившемся в тонах крайне неблагоприятных для самолюбия влюбленного мужчины. Впоследствии все утверждали, что именно Якубович настоял на том, что имеет место страшное оскорбление и что честь кавалергардского мундира может быть спасена только дуэлью. Через него Шереметев передал вызов Завадовскому. Стреляться было постановлено на шести шагах. Попутно Якубович успел обидно зацепить Грибоедова, поединок между секундантами должен был стать продолжением мелодрамы.

12 ноября, в два часа пополудни, съехались на Волковом поле. Секунданты разметили на снегу дистанцию, соперники стали сходиться. Шереметев стрелял первым, на ходу, и промахнулся: пуля оторвала клочок воротника сюртука Завадовского. Тот выстрелил. Рассказывали, что Шереметев подпрыгнул несколько раз и упал, катаясь по земле от дикой боли. Поговаривали также, будто Якубович тут же, на месте, рукою вытащил пулю из раны и, показав её Грибоедову, воскликнул: «Это для тебя!» Насколько верны эти детали, сказать трудно. Полученное Шереметевым ранение очень похоже на то, что настигнет через восемь лет Милорадовича: в живот насквозь, почти навылет. Результат – тот же: смерть от «антонова огня» в течение суток.

Шум из-за гибели кавалергарда вышел большой. Началось следствие. Якубовича через два месяца услали в армейский полк, стоявший в Грузии. Туда же, согласно высшей начальственной мудрости, вскоре был отправлен и Грибоедов. Осенью 1818 года на окраине Тифлиса секунданты смогли наконец закончить выяснение отношений. По одним сведениям, близорукий Грибоедов стрелял первым и промахнулся, по другим – первым стрелял Якубович. Как бы то ни было, Грибоедов получил ранение в кисть левой руки с повреждением сухожилий[45]45
  Интересно, что в описании примет государственного преступника Якубовича будет зафиксирован след точно такого же ранения, только в правую руку.


[Закрыть]. Поговаривали, что такую рану Якубович нанес Грибоедову, прекрасному пианисту, намеренно.

Подробности службы Якубовича на Кавказе неизвестны, но из послужного списка видно, что воевал он отчаянно. За шесть лет из прапорщиков повышен до капитана и отмечен орденом, и всё это с формулировкой «за отличие храбростию в сражении». Таким манером можно и в генералы попасть. Но быстрый служебный рост остановлен вражеской пулей: в одном из боёв Якубович был ранен в голову, да так, что чудом жив остался. С тех пор носил на лбу повязку, и ходили слухи, что иногда позволял любопытствующим заглянуть под неё: якобы там можно было видеть пульсирующий мозг.

Ранение обернулось сильными головными болями, но не особенно изменило характер Якубовича. В нём было что-то ноздрёвское. Трудно сказать, являлся ли он членом какого-либо тайного политического сообщества; судя по всему, не являлся. Однако он убедил князя Сергея Волконского, прибывшего на Кавказ, в существовании тайного союза в Кавказском корпусе во главе чуть ли не с главнокомандующим Ермоловым и в том, что этот союз готов по первому кличу поднять оружие против царствующего государя. Ничего такого в помине не было, но Волконский уехал ободрённый и вскоре уже излагал Пестелю перспективы совместного с «кавказскими» выступления.

В конце 1824 года капитан Якубович получает отпуск для проведения хирургической операции и в начале следующего года появляется в Петербурге. Он не входит в состав Северного общества, но, конечно, всех там знает. Собрания на квартире Рылеева не обходятся без него. Он кипит неукротимой энергией. Он с полной уверенностью обещает поднять Измайловский полк, затем и Флотский экипаж, повести его на штурм Зимнего. Ну конечно, без убийства и в этом случае не обойдётся. Он, оказывается, одержим жаждой мести царю и сам намерен совершить цареубийство…

Полковник Александр Булатов в письме великому князю Михаилу Павловичу о вечере 12 декабря:

«Якубович сказал, что для пользы нашего успеха надобно убить ныне царствующего государя, тут он продолжал: „Я, потеряв всю мою службу, жертвовал собою против горских народов для того единственно, дабы иметь случай отмстить государю, которого я ненавидел, ждал его прибытия и умел бы отмстить за себя. Но, господа, должен вам сказать, что я, к несчастию, имею доброе сердце и на себя не надеюсь; нынешний государь мне не сделал никакого зла, и я не могу его ненавидеть, а отважиться на жизнь человека и государя – надобно иметь злобную душу“».

Очень странное заявление в устах человека, в течение шести лет после наказания за дуэль трижды повышенного в чине. Чего-чего, а злобы в нём нет…

Надо сказать, что цитируемое послание Булатова написано им в Петропавловской крепости, под арестом, за считаные дни до трагической гибели. А постигла полковника горькая участь по милости Рылеева и того же Якубовича. Приехав в Петербург по имущественным делам в сентябре 1825 года, отважный, но отчаянно наивный Булатов повстречал в театре своего старинного приятеля Рылеева. И оказался втянут в заговор за несколько дней до восстания. Рылеев и Якубович так сумели вразумить доблестного служаку, героя Отечественной войны, что он согласился взбунтовать Гренадерский полк, в котором имел давние связи, и даже возглавить при необходимости военные операции против сторонников Николая. Условием своего участия он поставил выступление Якубовича во главе Измайловского полка. На том и порешили.

На собрании у Рылеева, по-видимому накануне восстания, Якубович будто бы предложил пустить солдат грабить кабаки, вынести хоругви из церкви и идти ко дворцу. До какой степени это правда – никто никогда достоверно не узнает.

Из показаний князя Евгения Оболенского:

«Якубович при мне действительно предлагал разбить солдатам один кабак по крайней мере, для возбуждения рвения солдат… Но Рылеев первый восстал против сей мысли, говоря, что мы подвизаемся к поступку великому, не должны употреблять низкие средства… Что же касается до грабежа и выноса хоругвей из церкви, я предложения сего от него не слыхал».

В тёмную декабрьскую ночь с 13-го на 14-е число заговорщики покидали квартиру Рылеева, пребывая в уверенности, что ранним утром Якубович не менее чем с тремя-четырьмя ротами измайловцев и с моряками пойдёт на Зимний дворец, как некогда ходил на штурм горских аулов. Успех казался им предрешённым.

Ничего подобного не случилось.

Ни затемно, ни на рассвете драгунский капитан во главе войск не появился.

Ранним утром он, по свидетельству Александра Бестужева, просто сообщил, что передумал.

Но когда взбунтованные другими офицерами роты Московского полка маршировали под его окнами, вышел к ним как настоящий разбойник – с двумя пистолетами и с саблей наголо.

Говорят, что, подняв шляпу на сабле, с криком «Ура, Константин!» шагал впереди мятежных рот… Затем, когда московцы выстроились в каре перед пустым зданием Сената, снова куда-то делся. Через некоторое время, однако, его видят возле Адмиралтейства, где Николай в окружении не слишком надёжной свиты собирал со всех сторон тревожные донесения. И капитан даже заявил новому императору: «Я был с ними, но, услышав, что они за Константина, бросил и явился к вам». Потом он снова пред Сенатом, убеждает мятежников держаться крепко. Потом опять спешит к Николаю…

Что это было и в чём тут смысл – не мог никто понять ни тогда, ни на следствии, не берёмся и мы решить этот ребус.

Приговор Верховного уголовного суда в отношении Якубовича – вечная каторга, сокращённая в итоге, как и всем прочим, до 13 лет.

21 июля 1826 года отправлен закованным в кандалы в Сибирь. Каторгу отбывал на Александровском винокуренном заводе, на Благодатском руднике, в Читинском остроге, Петровском заводе. В 1839 году обращён на поселение в деревне Большая Разводная Жилкинской волости Иркутской губернии. В 1841 году по собственному прошению переведён в Енисейскую губернию, в село Назимово, где служил управляющим золотопромышленной компании.

Из донесения полковника корпуса жандармов Якова Казимирского, 1845 год:

«…Одержим тяжкою болезнью, лишился употребления ног и от раскрытия головной раны нередко бывает в припадке безумия».

2 сентября 1845 года доставлен в Енисейск, в больницу, где и умер на следующий день «от водяной болезни в груди».

Дело № 9, до суда не дошедшее

Александр Михайлович Булатов

Формулярный список в следственном деле отсутствует. Из других источников известно следующее.

Родился в 1793 году.

Отец – Михаил Леонтьевич Булатов, умер в 1825 году в чине генерал-лейтенанта. Мать – Софья Казимировна Лещинская (внучка польского короля Станислава Лещинского), умерла в 1796 году. Сводные братья (от второго брака отца) – Михаил и Александр.

Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе, одновременно с Рылеевым. Служил в лейб-гвардии Гренадерском полку, с которым участвовал в кампании 1812 года; под Смоленском был тяжело ранен, но вернулся в строй и сражался на Бородинском поле. Во время Заграничного похода награждён золотым оружием «За храбрость», орденами Святого Владимира 4-й степени с бантом и Святой Анны 2-й степени. Впоследствии переведён в 12-й егерский полк; с 1823 года полковник, командир означенного полка.

Был женат на Елизавете Ивановне Мельниковой, дочери тайного советника И. А. Мельникова. Жена умерла в 1823 году в возрасте двадцати двух лет.

Дочери – Пелагея и Анна.

Осенью 1825 года получил отпуск и прибыл в Петербург для оформления прав на отцовское имение, но дело в Сенате затянулось. За несколько дней до восстания стал членом Северного общества.

Вечером 14 декабря явился в Зимний дворец, где был арестован.

Умер в Военно-сухопутном госпитале в ночь с 18 на 19 января 1826 года.

Мы оставили полковника Булатова выходящим из дома Рылеева в декабрьскую ночь с намерением поднять против присяги Николаю лейб-гренадеров. Однако поутру, не встретившись, как условлено было, с Якубовичем, Булатов растерялся. Несколько часов он разъезжал по городу, не зная, на что решиться. На площади перед войсками так и не появился и даже принёс присягу новому государю. Но вечером того же дня при полном параде явился в Зимний дворец, добился высочайшей аудиенции, объявил себя виновным во всех злодеяниях вплоть до цареубийственного умысла и был отправлен в Петропавловскую крепость.

Правда, содержался, по всей вероятности, не в каземате, а на квартире коменданта, как бы под домашним арестом. Оттуда написал несколько полубезумных писем на имя великого князя Михаила Павловича (одно из них мы цитировали), и в них обстоятельнейшим образом, час за часом описал своё вступление в заговор, подготовку к восстанию и всё, что делал 14 декабря, а также потребовал себе смертной казни как неотмоленному злодею и преступнику. Более всего терзало его душу то, что он бросает на произвол судьбы двух своих дочерей-малюток, а также то, что втянул (как ему казалось) лейб-гренадеров и – обратите внимание! – Якубовича в гиблое и преступное дело бунта.

Государь император Николай Павлович, по-видимому, был настроен простить боевого офицера, тем более что тот, строго говоря, ничего преступного совершить не успел, а только метался меж заговором и совестью, как птица в клетке. Но полковником овладело отчаянное, горячечное состояние. Кончилось дело тем, что он перестал принимать пищу, а затем из крепости был доставлен в Военно-сухопутный госпиталь, где и умер 19 января.

Получила распространение версия, что, доведённый до отчаяния, Булатов совершил самоубийство: разбил себе голову, колотясь о стены камеры. Размозжить до смерти самому себе череп о стену практически невозможно, да и в камеру, как было сказано выше, его, по-видимому, не заключали. Свидетельства мемуаристов о якобы слышанных воплях Булатова и звуках ударов недостоверны: те, кто писал об этом, не находились в Петропавловской крепости одновременно с Булатовым. По документам известно, что полковник вечером накануне смерти был доставлен из крепости в госпиталь, приехавший же наутро за телом полковника его сводный брат видел на голове свежую кровавую рану, проникающую до мозга.

Что это было? Высказывалась версия убийства, но кому и зачем понадобилось убивать несчастного простодушного вояку? Учитывая явно болезненное состояние его души, вероятным представляется намеренное или случайное самоубийство каким-то невыясненным способом.

Дела № 10, 11, 12, 13

Семья Бестужевых, конечно, необыкновенная. Отец братьев-декабристов Александр Федосеевич – столбовой дворянин, дослужился до чина статского советника, умер в 1810 году, а мать – провинциалка, из мещанского сословия. Факт для столичной знати того времени, можно сказать, беспрецедентный. Как гласит семейное предание, в шведской кампании 1790 года Александр Федосеевич участвовал как морской артиллерист, и случилось так, что в бою у острова Сескар он был тяжко ранен. Его доставили на берег едва живого и оставили на попечении местных жителей. Выходила тридцатилетнего офицера юная девица простого звания, из нарвских городских обывателей, Прасковья; поручик выздоровел и женился на своей спасительнице. Так ли это было – сказать сложно: братья Бестужевы, по крайней мере двое старших, были писатели-романтики и могли усилить романтические тона в истории необычного брака своих родителей. Согласно документам, Александр Федосеевич вступил в законный брак с Прасковьей Михайловной в 1798 году, после чего старшие дети были узаконены им. Семейная легенда всё-таки на одну ногу прихрамывает. Так или иначе, через год после сескарского боя у Александра и Прасковьи родился первенец, наречённый Николаем. И далее, в течение 16 лет, ещё семеро детей: Елена, Мария, Ольга, Александр, Михаил, Пётр, Павел.

Отец семейства в 1797 году перешёл на статскую службу, по горному делу (управлял канцелярией Мраморной экспедиции графа А. С. Строганова) и по художественному (был конференц-секретарем Академии художеств), и даже был соиздателем однолетнего «Санкт-Петербургского журнала» (выходил в 1798 году), но военно-морская фабула семейного романа предопределила жизненный путь сыновей: трое из пяти (Николай, Петр и Михаил) станут морскими офицерами, пятый, Павел – офицером-артиллеристом. Александр, тоже избрав карьеру военного, создаст популярные у читателей повести на военные и морские темы: «Лейтенант Белозор», «Мореход Никитин», «Фрегат „Надежда“»… И смерть найдёт его в боевой схватке у берега моря.