Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 35 страниц)

И всё-таки истории про Золушку случались. Но у этой истории на сказку о Золушке похоже только начало.

Итак, блистательный кавалергардский поручик двадцати трёх лет, красавец и богач[98]98
  На момент ареста за ним в Вологодской губернии числилось более 400 крепостных; за его матерью – в разных губерниях несколько тысяч крепостных.


[Закрыть] – настоящий принц на белом коне, – отправился из Петербурга по делам службы – покупать лошадей для полка (это называлось «для ремонту»). И вот где-то по пути познакомился с юной прекрасной девицей.

Если сказать правду, она была не совсем юна: старше принца года на два. И не то чтобы невероятно прекрасна: на имеющихся портретах можно увидеть миловидную даму, но не выдающуюся красавицу. Она обладала живым, бодрым и вообще удивительным характером, что будет видно из дальнейшего. Приехала пару лет назад из Франции и трудилась в торговом доме Дюманси кем-то вроде управляющей модной лавкой. Мадемуазель звали Полина Гёбль.

Где и как познакомились Полина Гёбль и Иван Анненков – неизвестно. И когда – тоже. В мемуарах, записанных с её слов дочерью Ольгой, об этом рассказано как-то невнятно. Судя по тому, что первое дитя их, Александра, родилось в апреле 1826 года, знакомство состоялось не позднее начала июля, а вероятнее, в мае–июне 1825 года. Они стали часто видеться и чуть ли не жить вместе, насколько позволяли приличия и служебные обязанности Ивана Анненкова. Блистательный кавалергард настолько увлёкся Полиной, что даже предложил ей венчаться. Но его возлюбленная была благоразумна и понимала, как сей брак будет воспринят обществом. Она поставила условием женитьбы благословение матери, Анны Ивановны Анненковой, зная, что гордая дама никогда такового благословения не даст.

Так обстояли дела к началу декабря 1825 года.

С получением известия о кончине императора Александра I кавалергард должен был возвратиться в полк, в Петербург. В первых числах декабря Полина и Иван простились.

Полина узнала об аресте своего друга в исходе января, будучи на седьмом месяце беременности. А через три месяца после рождения дитяти последовал приговор.

Всё изменилось: карета превратилась в тыкву, а её возлюбленный – из сказочного принца в каторжника.

Стало быть, брак возможен.

Полина приехала в Петербург и, хотя не имела на то никаких прав, добилась встреч с осуждённым… А затем его отправили на каторгу.

Она решилась на невероятную дерзость – писать самому государю императору, причём, в нарушение всех правил, по-французски (русский она так толком и не освоила до самой смерти), и молить его о дозволении следовать за осуждённым. Но самое удивительное, что государь прочёл это письмо и даже прислал денег на дорогу. Оставив дочь на попечение старой барыни Анны Ивановны Анненковой, Полина отправилась в дальний путь. 23 декабря 1827-го выехала из Москвы, 5 марта прибыла в Читу. 4 апреля 1828 года в Михайло-Архангельской церкви Читы прошло венчание. Жених был приведён в кандалах, их сняли для совершения таинства, потом снова надели. Полина Гёбль стала Прасковьей Егоровной Анненковой.

Брак оказался удивительно удачным и продлился 48 лет. Если же считать от начала знакомства, то супруги были вместе полвека. Причём обстоятельства их семейной жизни были исключительно непростыми: восемь лет в тюрьме и двадцать на поселении; а выжить на поселении, по свидетельству дочери Ольги, было существенно сложнее, чем в тюрьме. Успешности брака способствовало редкостное сочетание характеров: Иван Александрович умён, красив, прекрасно воспитан, раздумчив, абсолютно непрактичен, беспомощен и близорук; Прасковья Егоровна энергична, деятельна, весела и, самое главное, наделена житейской мудростью и прочно укоренена в земной реальности.

Из письма Ивана Пущина Ивану Якушкину, 2 мая 1841 года:

«Вы знаете, что я не большой поклонник г-жи Анненковой, но не могу не отдать ей справедливости: она с неимоверною любовью смотрит на своего мужа, которого женой я никак бы не хотел быть».

Из семерых их детей до взрослых лет дожили шестеро; родившаяся в Читинском остроге Анна умерла в раннем детстве; судьбы остальных сложились, насколько можно издалека видеть, благополучно.

В 1850 году Прасковья Анненкова вместе с жёнами декабристов Жозефиной Муравьёвой и Натальей Фонвизиной примет участие в тайной встрече с этапируемыми через Тобольск петрашевцами, о чём будет благодарно вспоминать Фёдор Достоевский.

Персоны в штатском

Хотя в подавляющем большинстве своём декабристы ко времени ареста носили военные мундиры, были среди них и отставные офицеры, и штатские. 14 декабря на площади, вблизи строя мятежных войск, разгуливали, как сказано в одной из корреспонденций, некие «личности гнусного вида в статском». Одним из таковых был, как мы знаем, Каховский. Двое других – Иван Пущин и Вильгельм Кюхельбекер. Четвёртый – опрометчивый юноша Глебов. Кто же ещё? Из числа осуждённых Верховным уголовным судом и жительствовавших тогда в Петербурге военный мундир не полагался князю Валериану Голицыну, барону Владимиру Штейнгелю, сенатскому обер-прокурору Краснокутскому. К ним присоединим подполковника Гавриила Батенькова – он к этому времени уже в отставке. Впрочем, из последних четверых никто на площади замечен не был.

Дело № 43

О лицейских друзьях-товарищах Пушкина написано и рассказано столько, что к этому трудно что-либо прибавить. О том, каким было 14 декабря 1825 года в судьбе Вильгельма Кюхельбекера, мы уже начали рассказ в первой части («Кое-что о неудачниках»). Поэтому здесь ограничимся краткими биографическими сведениями о лицеистах, принявших участие в восстании, а также присовокупим нечто в завершение истории их личных отношений.

Вильгельм Карлович Кюхельбекер

Лютеранин.

Родился 10 июня 1797 года в Петербурге.

Брат декабриста Михаила Кюхельбекера (сведения о родителях см. в деле № 23).

Образование получил в частном пансионе Бринкмана в городе Верро (ныне Выру в Эстонии), затем в Царскосельском лицее (принят по протекции генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли, коему приходится дальним родственником). В 1817 году, по окончании Лицея, с чином IX класса зачислен в Коллегию иностранных дел (как и Пушкин). Преподавал русский и латинский языки в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте. В 1820 году вышел в отставку. В 1820–1821 годах путешествовал по Европе в качестве секретаря обер-камергера А. Л. Нарышкина. В конце 1821 года с чином коллежского асессора поступил чиновником для особых поручений при кавказском наместнике генерале А. П. Ермолове, однако через полгода вновь вышел в отставку из-за участия в дуэли. Около года жил в имении своей сестры Юстины Глинки в Смоленской губернии. Затем – в Москве, где преподавал в Университетском пансионе. В апреле 1825 года переехал в Петербург.

Литератор. Соиздатель вместе с князем Владимиром Одоевским альманаха «Мнемозина».

В ноябре 1825 года вступил в Северное общество.

14 декабря 1825 года явился на Сенатскую площадь, вооружённый палашом и пистолетом, неудачно стрелял в великого князя Михаила Павловича и генерала А. Л. Воинова (пистолет дважды дал осечку).

Бежал из Петербурга. Арестован 19 января 1826 года.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет. Отправлен в Кексгольмскую крепость (ныне Приозерск), затем в Шлиссельбургскую. В 1827 году по высочайшему повелению Сибирь заменена арестантскими ротами при Динабургской крепости (позднее Двинск, ныне Даугавпилс). В 1831 году переведён в Ревель, в Вышгородскую крепость, затем, в том же году, в Свеаборг.

Приметы: рост два аршина девять с половиною вершков[99]99
  Почти 185 см.


[Закрыть], лицом бел, чист, волосом чёрн, глаза карие, нос продолговат, с горбиною. Близорук.

В 1835 году освобождён из крепости и отправлен на поселение в город Баргузин Иркутской губернии, куда прибыл в январе 1836-го. В 1839 году переведён в Акшу; зарабатывал частными уроками; в 1844 году разрешено перебраться в деревню Смолино Курганского округа, затем в Курган. В 1846 году переехал для лечения из Кургана в Тобольск, где и умер 11 августа того же года.

В 1837 году женился на Дросиде Ивановне Артеновой, дочери баргузинского почтмейстера, из мещанского сословия. Их дети: Михаил и Юстина.

Пётр Каховский из каземата генерал-лейтенанту Бенкендорфу:

«Вы видели, ваше превосходительство, Кюхельбекера, этот человек… покушался убить великого князя! Я… ссыпал порох с полки и возвратил пистолет Кюхельбекеру. Он опять пошёл стрелять в Воинова, но пороху не было на полке. Он говорил мне: „Какое несчастье, пистолет всё осекается“…»

Из показаний Петра Бестужева:

«В это самое время, когда его высочество Михаил Павлович подъехал к фронту и уговаривал солдат, стоял я за вторым взводом Гвардейского экипажа и внимательно слушал слова его. В сию самую минуту, чрез правое плечо моё, сзади выставился пистолет, направленный прямо в великого князя; я оглянулся, это был Вильгельм Кюхельбекер. Первое моё движение было отвести его руку, сказав: „Кюхельбекер! Подумайте, что вы делаете?“ Он посмотрел на меня, не отвечал ничего, спустил курок, но пистолет осекся. После сего видел я действительно, что Каховский взял пистолет от Кюхельбекера и ссыпал с полки порох; но вскоре Кюхельбекер опять хотел стрелять в генерала Воинова, но пистолет опять осёкся. б…с Прежде не говорил я ничего о сём поступке г. Кюхельбекера потому, что видел в нем не злого человека, но энтузиаста, который в чаду непонятного ослепления мог сделать преступление… Он был добродетельный, чувствительный безумец».

…На четвёртом картечном ударе всё побежало, и отставной коллежский асессор, по его словам, «был увлечён противу воли общим стремлением».

Из записей барона Василия Каульбарса, штаб-ротмистра лейб-гвардии Конного полка:

«…Успели уже убрать с площади всех убитых и отнести их, положив в один ряд под забором, окружавшим церковь. Так как на площади всё уже успокоилось, то я сейчас же отправился туда со многими другими. Тут лежало, как я сосчитал, 56 тел».

Из Петербурга Вильгельм Кюхельбекер, преодолев посты и заставы, скрылся вместе со своим крепостным слугой Семёном: тот переоделся барином, а барин слугою. Была надежда уйти за границу. Но оба были задержаны при въезде в Прагское предместье Варшавы. Кюхельбекер опознан, допрошен и отправлен в Петербург, в Петропавловскую крепость.

Со всем этим связана одна любопытная история.

Диалог, основанный на материалах следственного дела Кюхельбекера.

Следователь. Участвуя в происшествии 14 декабря, имели ли вы какое при себе оружие? И с каким намерением?

Кюхельбекер. Я имел пистолет с одним зарядом. Когда по неосторожности извозчика опрокинулись сани и я выпал из оных, то пистолет упал в снег и сделался к употреблению неспособным… Потом палаш получил я, не знаю уже от кого, на Сенатской площади… Вооружился я для того, что в подобных случаях без оружия не бывают.

Следователь (с усмешкой). Вы так много суетились и такое деятельнейшее принимали участие в предприятии, что успевали быть в разных полках, сзывать членов общества и действовать на площади. (Листает бумаги.) Однако при первом допросе вы сказали, что будто вызывались ссадить из пистолета его высочество Михаила Павловича и что вы прицеливались.

Кюхельбекер. Ах! Эту цель указал мне Пущин… Когда великий князь подъехал и люди начали слушать его слова, то Пущин спросил по-французски, вызвав меня с другой стороны, где я стоял, хочу ли я его из пистолета ссадить. Тут меня двинули вперед, и я, зная по опыту, что пистолет мой замокши, стрелять не может… И сверх того боясь, чтоб на сие кто другой не решился… Я прицелился.

Следователь. Вы, как вы утверждаете, прицеливались в его высочество по двум причинам: потому что пистолет ваш, будто бы подмокший, не мог стрелять, и потому, чтобы никто другой на это не решился… Сами вы должны согласиться, что слова сии как явная несообразность не заслуживают никакой веры.

Кюхельбекер. Ах, я вовсе не жил в настоящем мире и никогда не помышлял о сетях и опасностях, его окружающих… Всегда увлекался побуждением и никогда не помышлял о пагубных для себя последствиях своих малообдуманных поступков.

Следователь. Это в сторону. Вы показали, что стрелять в великого князя вас вызывал именно Пущин. (Листает бумаги.) Вы не отвергаете этого вашего показания?

Кюхельбекер. Господи! Помози моему неверию! В глубине души моей рождается живое упование на другую лучшую жизнь – и да не вниду в неё обремененный лжесвидетельством…

Следователь. Господин Кюхельбекер! Извольте отвечать по существу.

Кюхельбекер. Сказанное мною в сем случае о Пущине – к несчастию, истинно… Да, да, даже помню точно, он сказал мне вполголоса: «Вуле ву десендр Мишель?» [100]100
  Желаете ли ссадить Михаила? (фр.)


[Закрыть]

Следователь (обращаясь к Пущину). Видели ль вы сего господина среди возмутителей на Сенатской площади?

Пущин. Господина Кюхельбекера я видел на Сенатской площади при войске с пистолетом в руках. Но куда он потом девался, мне совершенно неизвестно.

Следователь. Что вы имеете сказать по поводу слышанных вами его собственных слов?

Пущин. Напрасно господин Кюхельбекер показывает на меня сие – я никогда сего и в мыслях не имел.

Следователь (Кюхельбекеру). Что вы имеете ответить на это?

Кюхельбекер (после паузы). Право, я… Хоть в душе я уверен, что он был тем, кто меня вызвал на нанесение удара… Однако же, сомневаясь в сегодняшнем благоустройстве моих умственных сил и способностей, не считаю своего внутреннего убеждения достаточным к его обвинению. Пусть и его спросят по чести и совести; ужели он останется глухим для голоса их? Если он оправдает сам себя, да оправдает его Бог: а я ни слова не произнесу уже в свое защищение! Да будет воля Господня!

Следователь (Пущину). Что вы имеете сказать?

Пущин. Сколько ни испытываю память и совесть свою, не могу сего взять на себя, ибо не имел о том и мысли.

Генерал. Так как же, господин Кюхельбекер?

Кюхельбекер. Я… Право, я… Я совершено уверен…

На очной ставке Пущин решительно отверг своё подстрекательство стрелять в великого князя Михаила Павловича и генерала Воинова. По сути, милый Кюхля, недотёпа, заложил своего лицейского товарища Жаннó Пущина. Или даже, может быть, наклепал на него, чем, конечно, усугубил приговор Следственной комиссии.

Годы спустя, сохраняя дружбу с Вильгельмом, Пущин отплатит ему своеобразной монетой.

Из письма Пущина бывшему лицейскому директору Егору Антоновичу Энгельгардту, 21 марта 1845 года, Ялуторовск:

«Три дня прогостил у меня оригинал Вильгельм. Проехал на житие в Курган с своей Дросидой Ивановной, двумя крикливыми детьми и с ящиком литературных произведений. Обнял я его с прежним лицейским чувством… Зачитал меня стихами донельзя, по правилу гостеприимства я должен был слушать и вместо критики молчать».

Ирония не без яда чувствуется в этих словах, так и рисуется картинка: долговязый писака, конвоируемый женой, за верёвочку тянет тележку, доверху гружённую исписанной бумагой.

Это про творчество. А вот про спутницу жизни:

«Выбор супружницы доказывает вкус и ловкость нашего чудака, и в Баргузине можно было найти что-нибудь хоть для глаз лучшее. Нрав её необыкновенно тяжёл, и симпатии между ними никакой. Странно то, что он в толстой своей бабе видит расстроенное здоровье и даже нервические припадки… Баба беснуется на просторе; он же говорит: „Ты видишь, как она раздражительна!“».

Всё-таки это зло сказано. Как-то плохо вяжется с объятиями и «прежним лицейским чувством».

Но вот что интересно. Вскоре после смерти Кюхельбекера Пущин сблизится с его вдовой, Дросидой Ивановной. Несколько лет они проживут вместе. И сын Иван родится у неё в октябре 1849 года в доме одинокого Жаннó. Отец возьмёт его к себе на воспитание, но официально признать не сочтёт возможным: в метрической книге дитя запишут как Ивана Николаевича Васильева, и его усыновит дядя Николай Пущин и даст свою фамилию. А Дросида Ивановна, которой на данный момент всего 34 года, уедет доживать свой век в родной Баргузин. Старшие её дети, от Кюхельбекера, будут отправлены к родственникам в далёкую Европейскую Россию, чтобы там у них было воспитание и положение в обществе.

За дальностью расстояния видеться с детьми ей не приходилось. В 1869 году у вдовы Кюхельбекер возникла краткая переписка с дочерью, которая собирала материалы о своём отце в связи с публикацией его стихов.

Из письма Дросиды Кюхельбекер дочери Юстинии Косовой, 1869 год:

«Любезная моя дочка Тиночка, ты очень порадовала меня приятною вестию, что сочинения твоего покойного отца будут вскоре напечатаны. Правду он говорил мне: вспомнят меня рано или поздно… Прибыл он в Баргузин… в начале тридцатых годов, а в каком именно, не упомню, и по прибытии поселился там на житьё у брата его Михаила Карловича Кюхельбекера… Обладая практическим знанием агронома, он с любовью занимался на собственные средства хлебопашеством и сенокошением… Впоследствии ему как-то наскучила возня с сельским хозяйством… обстановка поселянина для него была тяжким бременем жизни, через что он часто грустил – даже до болезни…

Он до самой почти смерти был в движении, а за день до смерти ходил по комнате и рассуждал о том, что, несмотря на дурную погоду, он чувствует себя как-то особенно хорошо…

Отец твой был религиозный, любил помогать бедным, но характера от болезни был раздражительного».

Дело № 44

Иван Иванович Пущин

Православный.

Родился 4 мая 1798 года.

Брат декабриста Михаила Пущина (о семье см. дело № 37).

Воспитывался в Царскосельском лицее. В 1817 году, по окончании Лицея, вступил в службу прапорщиком в лейб-гвардии Конную артиллерию. В 1820 году произведён в подпоручики, в 1822-м в поручики. Увлёкшись идеей общественного служения, подал прошение об увольнении от военной службы для определения в статскую. В 1823 году принят сверхштатным членом в Петербургскую уголовную палату с чином титулярного советника; в том же году назначен судьёй Московского надворного суда. В 1825 году произведён в коллежские асессоры.

Был членом ранних декабристских организаций; в Северном обществе был членом Коренной думы и председателем Московской управы. В дни междуцарствия приехал из Москвы в Петербург и принял участие в подготовке выступления.

14 декабря присутствовал на Сенатской площади, посильно руководил мятежниками.

Арестован 16 декабря.

Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращен до 13 лет.

Приметы: рост два аршина восемь вершков[101]101
  Примерно 178 см.


[Закрыть], лицом чист, смугловат, волосы на голове, бровях и бороде темно-русые, глаза карие, нос средственный, островат; на обеих руках от прививной оспы пятна; ноги ниже колен в жилах от английской болезни; от удара лошадиного на обеих ногах по пятну.

Был заключён в Шлиссельбургскую крепость, в 1827 году отправлен в Читинский острог, затем в Петровский завод. В 1839 году обращён на поселение в Туринск Тобольской губернии. В 1843 году вместе с Евгением Оболенским перебрался в Ялуторовск.

После амнистии в 1857 году приехал в Петербург для свидания с сестрой Е. И. Набоковой, затем в Москву. В том же году женился на вдове декабриста Фонвизина, Наталье Дмитриевне, урождённой Апухтиной. Жил в имении Марьино Бронницкого уезда Московской губернии.

Внебрачные дети: Анна (1842–1863), Иван (1849–1923; воспитывался братом Николаем).

Умер 3 апреля 1859 года в Марьине.

Евгений Якушкин (сын декабриста) в письме жене из Ялуторовска, 1855 год:

«Пущин, несмотря на то что ему теперь 57–58 лет, до такой степени живой и весёлый человек, как будто он только что вышел из Лицея. Он любит посмеяться, любит заметить и подтрунить над чужой слабостью и имеет привычку мигнуть, да такую привычку, что один раз, когда ему не на кого было мигнуть, то он долго осматривался и наконец мигнул на висевший на стене образ… Он готов для всякого сделать всё, что может, он одинаково обращается со всеми, и с губернатором, когда тот бывает в Ялуторовске, и с мужиком, который у него служит, и с чиновниками, которые иногда посещают его».

Из воспоминаний декабриста Николая Басаргина о товарищах по сибирской ссылке:

«Его открытый характер, его готовность оказать услугу и быть полезным всякому, его прямодушие, честность, в высшей степени бескорыстие высоко ставили его в нравственном отношении, а красивая наружность, особенный приятный способ объясняться, уменье кстати безвредно пошутить и хорошее образование увлекательно действовали на всех…»

В конце жизни написал воспоминания о Пушкине.

Из письма Пущина бывшему лицеисту Фёдору Матюшкину, Ялуторовск, 1853 год:

«Когда будешь ко мне писать, перебери весь наш выпуск по алфавитному списку. Я о некоторых ничего не знаю. б…с

Мне бы хотелось иметь в резких чертах полные сведения о всех. Многих уже недосчитываемся.

Пушкина последнее воспоминание ко мне 13 декабря 1826 года: „Мой первый друг“ и пр. – я получил от брата Михайлы в 1843-м году собственной руки Пушкина. Эта ветхая рукопись хранится у меня как святыня. Покойница А. Г. Муравьёва привезла мне в том же году список с этих стихов, но мне хотелось иметь подлинник, и очень рад, что отыскал его».

Николай Греч:

«Иван Иванович Пущин, один из воспитанников Царскосельского лицея, первого блистательного выпуска, благородный, милый, добрый молодой человек, истинный филантроп, покровитель бедных, гонитель неправды. В добродетельных порывах, для благотворения человечеству вступил он на службу, безвозмездно, по выборам, в Уголовную палату, познакомился, на беду свою, с Рылеевым, увлекся его сумасбродством и фанатизмом и сгубил себя. Он выстрадал с лишком тридцать лет в Сибири; был освобождён с прочими, женился и в нынешнем (1859) году умер от болезни в Петербурге. Я не имел случая видеть его по возвращении. Память о его уме, сердце и характере и глубокое сожаление о его несчастии останется навеки в глубине души моей».

Дело № 45

Невозможно не изумляться трудолюбию и памятливости государя императора Николая Павловича. С первого дня царствования и до самой смерти он вникал в дела всех участников событий 14 декабря, за судьбой каждого следил, никого не оставлял без внимания. В этом отношении перед ним все равны – и сиятельные князья, и безродные проходимцы, и сенаторы, и канцеляристы, и генералы, и прапорщики. Судьба коллежского секретаря Глебова тому доказательство.

Михаил Николаевич Глебов

Православный.

Родился в 1804 году.

Отец – коллежский советник Николай Михайлович Глебов, умер до 1826 года. Семейство на момент ареста: мать – Мария, отчество и девичья фамилия неизвестны, владела в Курской губернии имением, довольно большим, но расстроенным и обременённым долгами (она скончается через два года, не получив ответа на прошение о помиловании сына). Братья: Николай, подпрапорщик; Виктор, отставной юнкер; Порфирий, юнкер лейб-гвардии артиллерийской бригады; Дмитрий, Александр; сестры: Софья, Екатерина (замужем за отставным гвардии штабс-капитаном), Клавдия и Ольга.

С 1818 года учился в Благородном пансионе при Главном педагогическом институте (Петербургском университете). В 1821 году, по окончании курса и сдаче экзамена, получил право на чин XII класса и определён в департамент Министерства юстиции. В 1824 году произведён в коллежские секретари и назначен в Государственную комиссию погашения долгов помощником письмоводителя при управляющем.

В тайных обществах не состоял.

14 декабря был на площади среди мятежников, взяв у кого-то из них шпагу. Заметя, что солдаты Московского полка мёрзнут, дал деньги (100 рублей) на покупку им вина. Кем и как была израсходована эта сумма – следствием не установлено.

Арестован 17 декабря.

Осуждён по V разряду, приговорён в каторжные работы на 10 лет, срок сокращён до 6 лет.

Приметы: рост два аршина 6³/₈ вершка[102]102
  Примерно 171 см.


[Закрыть], лицо белое, чистое, круглое, глаза серые, нос большой, широкий, волосы на голове и бровях темно-русые.

Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. В 1832-м обращён на поселение в селе Кабанское Верхнеудинского округа Иркутской губернии. Для изыскания средств к существованию завёл там мелочную лавку. Дважды просил о переводе из-за болезни в Братский острог Нижнеудинского округа; повторное ходатайство в 1841 году отклонено по причине «замеченной закоснелости в своих заблуждениях».

Обнаружен мёртвым в своём доме в Кабанской слободе 19 октября 1851 года. По обстоятельствам смерти наряжено следствие, коим установлено, что смерть наступила вследствие побоев и отравления. Виновными в причинении смерти и ограблении признаны унтер-офицер этапной команды Илья Жуков и крестьянская дочь Наталья Юрьева.

Записка Николая I коменданту Петропавловской крепости:

«Чиновника Глебова посадить под арест, где удобно, он случайно пристал, но содержать строго».

Бедняга Глебов ужасно похож на Евгения из «Медного всадника»: молод, где-то служит, дичится знатных (из фигурантов дела знаком лишь с Кюхельбекером, Каховским да шапочно с Рылеевым) и живёт, возможно, в Коломне… Потомок старинного рода, беднеющего и мельчающего на глазах. И буря застигла его, как Евгения, у Гром-камня, у подножия бронзового Петра.

Вся его вина в том, что давал деньги на вино для солдат. Оставался с мятежным каре, пока не выстроилась конная гвардия. Конечно, шпага тоже.

Он поступил в пансион в 1818 году – значит, латинской и русской словесности учился у Вильгельма Кюхельбекера. Похоже, в бедствиях Михаила Глебова повинен Вильгельм Карлович: это он, учитель подслеповатый, сбил юношу с пути истинного и сделал из него подобного себе неудачника.

Дело № 46

Семён Григорьевич Краснокутский (Краснокуцкий)

Православный.

Родился в 1787 или 1788 году.

Отец – Григорий Иванович Краснокутский, умер в 1813 году в чине статского советника, киевский губернский прокурор. Мать – Софья Степановна, урождённая Томара, владела имением Мицаловка в Полтавской губернии (более 200 душ крепостных). Братья: Александр, в 1826-м генерал-майор в отставке, автор описания дипломатической поездки в Стамбул в 1808 году; Николай, отставной майор; сестра Надежда, в замужестве Лукашевич.

Воспитывался в 1-м Кадетском корпусе. В 1805 году выпущен прапорщиком в лейб-гвардии Семёновский полк. Участвовал в военной кампании 1807 года, за сражение под Фридландом награждён золотой шпагой; в том же году произведён в подпоручики; в 1809-м в поручики, в 1811-м в штабс-капитаны. Участвовал в кампании 1812 года (был в сражениях при Бородине, Тарутине, Малоярославце) и в Заграничном походе 1813–1814 годов. Награждён орденами Святого Владимира 4-й степени с бантом, Святой Анны 2-й степени, знаком прусского ордена Железного креста (Кульмский крест). В 1813 году капитан; в 1816-м переведён в армию с производством в полковники, назначен командиром Олонецкого пехотного полка. В 1821 году уволен от службы с производством в генерал-майоры, с мундиром и пенсией. В 1822 году назначен обер-прокурором отделения департамента Сената с переименованием в действительные статские советники.

Масон ложи «Елизавета к добродетели».

В 1818 году принят Пестелем в Союз благоденствия. Был ли членом Южного и Северного обществ – неясно. Планам их сочувствовал.

14 декабря 1825 года на Сенатской площади не замечен, но накануне был у Трубецкого и Рылеева; сообщил последнему, что наутро назначена присяга Сената, и рекомендовал действовать.

Арестован 27 декабря, доставлен в Петропавловскую крепость, но содержался как неарестованный, не в камере, а на офицерской квартире[103]103
  Вероятно, это было связано с болезнью: у него временами почти полностью отнимались ноги. В тогдашней терминологии это называлось «ревматизм».


[Закрыть].

Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке на поселение на 20 лет.

Приметы: рост два аршина шесть с половиною вершков[104]104
  Примерно 171 см.


[Закрыть], лицо продолговатое, несколько черноватое, чистое, нос большой, несколько загнувшийся книзу, глаза серые, брови темно-русые, на голове волосы чёрные, бакенбарды темно-русые.

Отправлен в Верхоянск, но по причине болезненного состояния место жительства изменено на Якутск, куда прибыл в 1827 году. В том же году переведён в Витим, оттуда в 1829 году в Минусинск Енисейской губернии. В 1831 году выехал для лечения на Туркинские минеральные воды, но был вынужден по дороге остаться в Красноярске. В 1837 году по ходатайству сестры ему разрешили переехать в Тобольск. Прошения о выезде на Кавказские воды были отклонены.

Умер в Тобольске 3 февраля 1840 года.

Из доклада жандармского полковника Маслова:

«Краснокутский построил себе в Минусинске домик, завёл большой огород, запасся скотом и всем необходимым. Знаком со всеми минусинскими чиновниками, занимается… разведением табачной рассады и вишнёвых деревьев… Получает лучшие огородные семена и снабжает ими жителей…»

Жандармские сведения особенно примечательны, если учесть, что Краснокутский в это время уже полный инвалид и не может передвигаться без посторонней помощи. Его матери было даже разрешено прислать наёмного слугу для ухода за сыном. Правда, это уже в Красноярске, куда Краснокутскому удалось перебраться в 1831 году. Табак и вишню в тех краях до него, насколько известно, никто не выращивал.

Но состояние ссыльного ухудшалось.

Невесёлая история Краснокутского даёт нам повод кое-что пояснить о материальном положении российского дворянства той поры.

В ответах на вопросные пункты от 2 января 1826 года Краснокутский, отвергая возможность злоупотреблений по службе, с негодованием восклицает: «Подлое лихоимство чуждо душе моей, я беден, но честен!»

Не удивительно ли, что довольно большой начальник в генеральском чине, из семьи помещиков средней руки – и вдруг «беден»! Прибедняется? Но вот и в письме сестре из Тобольска, за две недели до смерти, он советует не слишком хлопотать о разрешении выехать на Кавказские воды, потому что негде «взять какие-нибудь три тысячи рублей, необходимые для издержек на мою перевозку в болезненном моём положении». Сестре, чтобы собрать такие деньги, потребовалось бы «заложить последнюю юбку». Семья, в которой двое братьев дослужились до генеральских чинов, едва сводит концы с концами. Как это понимать? Если коротко, это кризис поместно-служилой системы.

У русского дворянства было два источника материального обеспечения: поместные владения и государева служба. Однако жалованье, которое государь платил офицерам и чиновникам, было во все времена «хорошее, но очень маленькое». А поместья, мельчающие из-за наследственных разделов, приносили всё меньше доходов. К тому же войны с Наполеоном сильно расстроили государственные финансы, а нашествие 1812 года обернулось тотальным разорением целых областей. В результате – дороговизна и падение курса ассигнационного (бумажного) рубля. Заметим также, что на дворянах лежало немало обременительных обязанностей: помещики несли ответственность за уплату крестьянских податей; офицеры должны были за свой счёт справлять обмундирование (недешёвое, особенно в гвардии); командиры, начиная с ротных, отвечали за расходование казённых средств; и так далее. Причём положение тех, кто выше чином, было не лучше, чем у нижестоящих: жалованье солиднее, но дорогостоящих обязанностей больше. Редкий полковник, к примеру, обходился без того, чтобы из своего кармана покрывать дыры в полковом бюджете, а при передаче дел или в случае внезапной ревизии далеко не каждый избегал вложения собственных средств во избежание отдачи под суд.