Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 35 страниц)

О детстве и юности Петра известно довольно мало. Лишь несколько фраз из писем знакомых да строчки косвенных документов проливают некий свет на историю его семейства. Из этих отрывочных источников мы узнаём, что отец его, Григорий Алексеевич, имел скромный титул коллежского асессора и владел небольшим имением Преображенское близ Смоленска, мать же, Настасья Михайловна, происходила из рода смоленских Олениных.

Однако и эти скудные сведения заключают в себе нечто интересное. В смоленских пределах известно было несколько помещиков Каховских, и все они принадлежали к оному разветвлённому роду. Генеалогия их и родственные связи прослеживаются плохо, однако можно быть уверенным, что Григорий Алексеевич приходился родственником, хотя и дальним, генералу от инфантерии Михаилу Васильевичу Каховскому, нижегородскому генерал-губернатору, а тот был женат на Марии Денисовне, урождённой Давыдовой, двоюродной сестре поэта Дениса Давыдова и декабриста Василия Давыдова. Эта своенравная Мария смогла добиться расторжения брака с генералом Каховским и второй раз вышла замуж за Петра Ермолова, от которого родила сына Алексея, будущего героя Отечественной войны и завоевателя Кавказа. При этом в первом браке она успела произвести на свет сына Александра, который в 1798 году с группой товарищей составил тайное общество (так называемое Общество каналий), в котором вынашивались планы свержения и даже убийства императора Павла I. Заговор был раскрыт, полковник Александр Каховский отделался парой лет заключения в крепости и остаток дней доживал в своём смоленском имении. Вполне возможно и даже очень вероятно, что отец нашего героя поддерживал отношения с опальным родственником. Юному Петру Каховскому было с кого брать пример в цареубийственных умышлениях.

Что же касается матери, Настасьи Михайловны, то и у неё имелась достойная родня: её племянница, дочь брата Ивана Михайловича Оленина, была замужем за помещиком Пассеком, приятелем будущего декабриста Якушкина, а жена того же брата Ивана приходилась тёткой другому будущему декабристу – Повало-Швейковскому.

Как видим, родственные связи предопределяют в Петре Каховском бунтаря и заговорщика.

Только со слов самого Петра Григорьевича мы узнаём, что учиться он был отдан в Московский университетский благородный пансион. В этом же заведении учились будущие декабристы Николай Тургенев, Владимир Раевский, Иван Бурцев, Николай Крюков, но ни один из них не вспоминает об однокашнике Каховском. Правда, все они старше или младше его, так что в школьном коллективе вполне могли друг друга не заметить.

Всезнающий Николай Греч, опять же со слов Каховского, передаёт интересную историю про приключения в 1812 году в занятой французами Москве:

«Пансион разбежался, и Каховский остался где-то на квартире. В этом доме поселились французские офицеры и с мальчиком ходили на добычу. Однажды приобрели они несколько склянок разного варенья. Нужно было откупорить. За это взялся Каховский, но как-то неосторожно засунул палец в горлышко склянки и не мог его вытащить. Французы смеялись и спрашивали, как он освободит свой палец. „А вот как!“ – сказал мальчик и, размахнувшись, разбил склянку об голову одного француза».

Если год рождения в следственном деле указан верно, то Каховскому в это время 14–15 лет. «Это начало обещало многое, – прибавляет Греч, – и он сдержал обещанное». Сущая правда, однако на этот раз Каховский отделался побоями; в другой раз дело кончится виселицей…

Тот же мемуарист кратко и нелицеприятно описывает его внешность в зрелые годы:

«Он был человек с виду невзрачный, с ничтожным лицом и оттопырившейся губою, которая придавала ему вид какой-то дерзости».

Насчёт дерзости – да, но относительно невзрачности позволим себе усомниться. В двадцатилетнем возрасте Каховский принят корнетом в Астраханский кирасирский полк, а это значит, что роста он был значительного и телосложения крепкого. Кирасиры – тяжёлая кавалерия, задача коей – кромсать пехоту трёхфунтовыми[32]32
  Фунт – около 410 г.


[Закрыть] палашами. Тут нужны мощь и стать; кстати, и твёрдая рука, в которой не дрогнет увесистый кавалерийский пистолет. Эти качества – твёрдость руки и меткость – станут для него роковыми.

Ко времени перехода в кирасиры за ним уже числилось многое, помимо патриотической истории о банке с вареньем. Поступил юнкером в гвардейский Егерский полк – и тут же по повелению шефа полка цесаревича Константина Павловича разжалован в солдаты (как написано в приказе, за «шум и разные неблагопристойности в доме коллежской асессорши Вангерсгейм, за неплатеж денег в кондитерскую лавку и леность к службе») и отправлен на Кавказ. «За разные шалости в армии» не раз бывал «в штрафах». Заметим: слово «шалость» здесь родственно не игривому «шалун», а опасному «шалый». Каховский – шалый человек. Это подтвердилось и на Кавказе: не успел прибыть в линейный батальон, как уж снова произведён в юнкера за отличие – явно за боевое: какое ещё отличие может быть на Кавказе? Оттуда перешёл, как сказано, в кирасиры, и уже через год – поручик. Очень быстрое продвижение для недавно разжалованного. Но успешная служба вдруг прерывается: сначала отпуск «за болезнию», потом и вовсе увольнение. Какая такая болезнь сразила 23-летнего кирасира? Ни от кого, кроме как от самого больного, мы о ней ничего не услышим. Вероятный диагноз: нелады с сослуживцами и начальством. По-другому говоря – шалость.

Следующие три года его биографии – полный провал. Где он и чем занимается – известно только с его слов, и как-то невнятно. То ли тоскует в своём смоленском имении, то ли исцеляется на кавказских водах, то ли прохлаждается за границей. Последнее сомнительно: откуда деньги? Кстати, материальная составляющая его жизни тоже какая-то тёмная, неясная. По формулярному списку числится за ним подмосковное имение в 230 душ, а на деле – ни гроша денег и крохотное смоленское поместье, разделённое с братом. Промотал? Отписал кому-то? Неясно. В декабре 1824 года он явится в Петербурге – гол как сокол.

Правда, перед этим луч света сверкнёт в этой странной судьбе.

Конечно же, любовь. Или, по крайней мере, влюблённость.

И тут перед нами предстаёт совершенно другой Каховский, не похожий ни на шалого кирасира, ни на невзрачного неудачника с оттопыренной губой.

Из письма осьмнадцатилетней Sophie Салтыковой подруге Alexandrine от 22 августа 1824 года (оригинал, разумеется, по-французски):

«Пётр Григорьевич Каховский, двоюродный брат тётушки… приехал из Смоленска в Крашнево… Ах, дорогой друг, что это за человек! Сколько ума, сколько воображения в этой молодой голове! Сколько чувства, какое величие души, какая правдивость! Сердце его чисто, как кристалл».

Сочинительница сего послания – дочь Михаила Александровича Салтыкова, камергера и чиновника Коллегии иностранных дел. Писано в Крашневе, имении ее дядюшки по матери, Петра Пассека, того самого, чьим другом был Якушкин, а женой – двоюродная сестра Каховского. Из этого же письма мы, между прочим, узнаём, что Каховский дружен с Вильгельмом Кюхельбекером, и сей последний тоже гостит у Пассеков. Когда и где успели подружиться? Вероятно, на Кавказе, где Кюхельбекер служил под началом Ермолова. Поистине, узок круг!

Отношения молодого человека и барышни приобретают вполне закономерный характер, о чём Софи не может не поведать Александрине:

«Наши беседы с ним вдвоём день ото дня становились всё более частыми… Я почувствовала, что полюбила его всею душою… За столом, украдкою, мы бросали взгляды друг на друга и тотчас отводили глаза в сторону, причём оба краснели».

Конечно, тут много изящной словесности – недаром обе корреспондентки воспитывались в петербургском девичьем пансионе мадам Шрётер и словесности обучались у известного литератора Петра Александровича Плетнёва. Нас, однако, более интересуют не чувства юной девы, а те качества, которые она обнаруживает в отставном поручике:

«Он также очень образован, очень хорошо воспитан, и хотя никогда не говорит по-французски, однако знает этот язык, читает на нём, но не любит его в такой мере, как русский; это меня восхитило, когда он мне сказал об этом. Русская литература составляет его отраду; у него редкостная память, – я не могу сказать тебе, сколько стихов он мне продекламировал! и с каким изяществом, с каким чувством он их говорит! Пушкин и в особенности его „Кавказский пленник“ нравятся ему невыразимо; он знает его лично и декламировал мне много стихов, которые не напечатаны и которые тот сообщал только своим друзьям. б…с Он говорит, что ему мало вселенной, что ему всё тесно и что он уже был влюблён с семи лет…»

Что-то неожиданное, до странности противоречивое открывается в этом покорителе девичьего сердца, который «по-французски не говорит, но знает». То ли лорд Байрон, которому мало вселенной, то ли Хлестаков: «Я, признаюсь, литературой существую… С Пушкиным на дружеской ноге». Заметим: нигде, кроме этого письма, не находится упоминаний о знакомстве Каховского с Пушкиным. Возможно, прихвастнул.

Чувствительная Софи ещё долго рассказывает подруге о достоинствах «милого Пьера» и пространно излагает содержание своих с ним возвышенных бесед, но это уже чистая беллетристика, роман в письмах. Однако же несомненно, что и в жизни роман имел место. Как известно, жизненные истории несколько отличаются от литературных. Поэтому сократим повествование до лапидарного эпилога: Каховский сватался, ему было отказано. Ничего удивительного в этом нет: она богата, он беден. Злые языки утверждали, что отставной поручик проигрался в пух и хотел удачной женитьбой поправить своё состояние. Возможно, это неправда и милый Пьер действительно не мыслил жизни без своей Софи. Известно, что в конце 1824 года он последовал за ней в Петербург и там получил окончательный и бесповоротный отказ.

Луч света погас. Но занималась уже заря главного дня в жизни Петра Григорьевича: он вступил в Северное общество.

Есть люди, в которых странным образом уживается несоединимое – буйство и нежность; ухо, внемлющее гармонии, и пятерня, тоскующая по пистолету. Мы не знаем, за что Каховский был разжалован в солдаты, но, во всяком случае, не за чтение стихов барышням при луне. Нам неведомо, чем пленил он юную воспитанницу Плетнёва, но уж точно не меткостью стрельбы по живым мишеням. Тем не менее в его натуре соединилось то и это. В тайном обществе цареубийц он оказался, вероятно, благодаря дружбе с Кюхельбекером: кто ещё мог ввести интересующегося поэзией отставного кавалериста в круг петербургских вольнодумцев? Сама по себе эта дружба представляет собой воплощённое единство противоположностей: астраханский кирасир и чудак-лицеист. Да и была ли это дружба или взаимное притяжение двух внутренне одиноких людей?

Каховский, безусловно, одинок. В мемуарах декабристов он – как чёрная тень: появляется редко. Не видно рядом с ним ни родни, ни друга – никого, за исключением близорукого и тугоухого Кюхли. Да и этот в будущем постарается не вспоминать о повешенном приятеле, которого уличал на очной ставке…

(Впрочем, один раз вспомнит. Об этом – в самом конце главы.)

Каховский был принят в общество Рылеевым и с ним, как ни с кем другим, сблизился в последний год перед катастрофой. Правда, это было странное сближение.

Барон Владимир Штейнгель, из «Записок о восстании»:

«К несчастию, под рукою у Рылеева находился человек, чем-то очень огорчённый, одинокий, мрачный, готовый на обречение, одним словом – Каховский».

Во мнении окружающих (и участников заговора, и посторонних) Каховский сделался чем-то вроде кинжала в руках Брута-Рылеева. Мы выскажемся осторожнее: дружбы между ними не было, но имел место взаимный интерес. Каховский бедствовал, иной раз не имел копейки, должал, голодал; Рылеев поручался по его векселям, иногда ссужал деньгами, но не из филантропии (практичен был Кондратий Фёдорович, если не сказать, прижимист), а с намерением подчинить бесповоротно. Он, как артиллерист, оценил твёрдость руки кирасира и контрастность его характера: такое орудие только успей вовремя зарядить и верно направить. Однако Каховский и сам искал случая совершить что-нибудь необыкновенное, такую шалость, чтобы прогреметь на весь мир.

Но всё это – намерения и разговоры. Неизвестно, выстрелило бы заряженное орудие или порох отсырел бы от долгого лежания без дела. С получением известия о смерти государя события понеслись стремительно, затягивая в свой водоворот людей, лошадей и предметы.

О событиях 13–14 декабря и о роли в них Каховского свидетели, конечно же, дают совершенно разные показания. Сам ли он вызвался быть тираноубийцей, Рылеев ли навязал ему эту роль – вопрос запутанный, предмет нескольких очных ставок. Установленным является тот факт, что вечером 13-го Каховский был на совещании у Рылеева и днём 14-го явился на Сенатскую площадь в партикулярном сюртуке и фуражке, но с пистолетом и кинжалом наготове. Ожидалось, что он пойдёт стрелять в Николая, но этого не произошло.

Из вопросных пунктов Рылееву и его ответов 24 апреля 1826 года.

Следователь, генерал-адъютант Бенкендорф. Действительно ли на одном из совещаний ваших Каховский произнёс: «С этими филантропами ничего не сделаешь; тут просто надобно резать, да и только»?

Рылеев. Не знаю. При мне этого не было. Но однажды утром, кажется, дни за два до 14 декабря, входит он ко мне и говорит: «Ну что ж, господа! ещё нашёлся человек, готовый пожертвовать собою. Мы готовы убить кого угодно для цели общества».

Бенкендорф. Действительно ли 13 декабря ввечеру вы, обняв Каховского, сказали: «Любезный друг, ты сир на сей земле; я знаю твоё самоотвержение… Истреби Царя!»?

Рылеев. 13 декабря, ввечеру я действительно предлагал Каховскому убить ныне царствующего государя.

Бенкендорф. На вопрос, какие может найти к тому средства, вы предлагали ему надеть офицерский мундир и рано поутру, прежде возмущения, идти во дворец и там убить Государя? или на площади, когда выедет Его Величество?

Рылеев. Я говорил, что это можно исполнить на площади.

Рылеев имел в виду Дворцовую, где Николай принимал присягу верных полков. Но всё случилось на другой площади и по-иному.

Мятежные войска стояли в бездействии между бронзовым Петром и Сенатом, согревая себя криками: «Ура! Константин!» Было холодно. Офицеры и штатские беспорядочно перебегали туда-сюда, размахивая руками и оружием. Кругом густела и шумно волновалась любопытствующая публика, словно перед ярмарочным балаганом. Время от времени на пространстве, стеснённом оградой строящегося Исаакиевского собора, появлялось то или иное начальственное лицо, пытающееся уговорить бунтующих, но тут же отправлялось восвояси под гогот и улюлюканье толпы. Приезжал митрополит Серафим, растерянный, боязливый старик, и тоже был прогнан.

Вдруг солдаты первой шеренги вытянулись без команды и сделали «на караул», в их глазах как будто заиграли походные огни. К мятежному каре приблизился всадник в генеральском мундире, верхом на гнедой конногвардейской лошади. Он возгласил, сжимая рукоять шпаги, и слова его отражались световым эхом на солдатских лицах.

– Ручаюсь этою шпагою! Цесаревич жив! Я сам получил от него письмо! Он добровольно отрёкся от престола!

Кто-то с ружьём в унтерской шинели подбежал, ударил всадника штыком в бок. Генерал, не обернувшись, отвёл рукою колющую сталь, набрал в грудь воздуха, будто намереваясь выкрикнуть что-то последнее, самое главное. Солдаты замерли, готовые повиноваться его магическому слову. В сей момент звук, похожий на хлопок пробки от шампанского, разнёсся над площадью и тут же повторился то ли эхом, то ли повторными хлопками. Один был выстрел? Или несколько? Об этом потом говорили по-разному. Но многие видели, как перед тем высокий господин в штатском сюртуке и фуражке выбросил вперёд руку с пистолетом. Генерал шатнулся как от удара и стал заваливаться набок. Лошадь, не правимая никем, повлекла его в сторону от каре. Его сняли с седла, унесли.

Первой кровавой жертвой этого странного дня стал военный генерал-губернатор Петербурга, любимый солдатами граф Милорадович. Вторым вскоре станет полковник Стюрлер, прибежавший на площадь увещевать своих лейб-гренадеров. Оба ранены пистолетными пулями, первый не доживёт до утра, второй умрёт на следующий день. Кто стрелял и чьи именно выстрелы оказались смертельными? Из следственных материалов не следует с полной очевидностью, что убийца – Каховский. Но как-то все сошлись на том, что именно он. Третьим пострадал случайный штабс-капитан, получивший удар кинжалом в лицо – на сей раз точно от Каховского. За что и почему – не мог потом объяснить и сам виновник.

В сумерках началась стрельба картечью. И день завершился.

Что делал Каховский после? Вечером заходил к Рылееву, там зачем-то вручил барону Штейнгелю кинжал, которым пытался изувечить несчастного штабс-капитана. Ушёл. Дома не ночевал, но на следующий вечер явился. Там его ждали.

Ночью – на допросе у государя. Долгая беседа. Утром 16 декабря доставлен в Петропавловскую крепость.

Записка Его императорского величества коменданту Сукину:

«Присылаемого Каховского посадить в Алексеевский равелин, дав бумагу, пусть пишет, что хочет, не давая сообщаться».

Из письма Каховского генерал-адъютанту Левашову от 21 декабря 1825 года:

«…Прошу одной милости, чтобы облегчили судьбу Сутгофа, Панова, Кожевникова и Глебова. У них у всех многочисленные семейства, которых я убийца. Панов имеет невесту, он помолвлен, посудите о его положении! Ваше Превосходительство, вы имеете сердце, не отрыньте мольбу мою!»

Сутгоф, Панов, Кожевников и Глебов – офицеры, вовлечённые Каховским в заговор.

На следствии Каховского более всего донимали вопросами о стрельбе в Милорадовича и Стюрлера. Каховский поначалу признавал лишь, что стрелял в генерала, но утверждал, что и другие стреляли; в гибели же Стюрлера свою вину отрицал. Было несколько очных ставок, особенно мучительная с Рылеевым. Все показывали против него – одни, как князь Одоевский, уверенно, большинство же осторожно-уклончиво. Данные медицинской экспертизы не привлекались. Оружие, из которого были сделаны выстрелы, обнаружено не было, да его и не искали. Версия о ранении Милорадовича штыком как о причине смерти не фигурировала. На выяснение истины не было ни времени, да и что есть истина? Нужен был виновный. Виновным в двух убийствах и одном покушении признали Каховского. Причём признали все – и судьи, и осуждённые, и почтеннейшая публика.

Из письма Каховского генерал-адъютанту Бенкендорфу, написанного на двенадцати листах после серии очных ставок:

«Ваше Превосходительство! Милостивый государь!

Простите, что до сих пор я имел низость обманывать доброе Ваше обо мне мнение. Очные ставки раздражили меня; и они никогда не могли бы вынудить меня сознаться; я на них видел лишь подлость душ клеветников – показателей… мне совестно было лгать пред Вами, – но раз сделанное показание хотел удержать. Мне больно, что я не сознался во всем Милосердому Государю Императору, право я о себе не думал, но я щадил других, притом Его Величество одним словом сам удержал меня, сказав: „А нас всех зарезать хотели“. Вы знаете, Ваше Превосходительство, сердце человеческое: каково сознаться в столь ужасном преступлении? Я не родился злодеем, я гадок теперь самому себе. б…с

Рылеев, видя во мне страстную любовь к родине и свободе, пылкость и решительность характера, стал действовать так, чтобы приготовить меня быть кинжалом в руках его. б…с Он думал, что он очень тонок, но был так груб, что я не знаю, какой бы невежа его не понял… Рылеев рассказывал мне, что будто Якубович решился убить покойного Императора в параде на Царицынском лугу… Он говорил: „Не правда ли, Каховский, славный бы поступок был Якубовича?.. какой бы урок царям, тиран пал среди тысяч своих опричников…“ – „…Идти убить Царя, мудрёного ничего нет, и всех зарезать не штука; но, низвергнувши правление, надо иметь возможность востановить другое; а иначе, брат, безумно приступать… я готов сей час собой пожертвовать, но хочу, чтобы из того была польза“.

Рылеев тоже говорил мне, что… в случае неудачи мы отретируемся в Новогородское поселение и зажжем город, чтоб и праха немецкого не было. Я на сие ему сказал: „Нет, Рылеев, пока будет во мне хоть одна капля крови, я не дам жечь города: чем виноваты бедные обыватели? В вечеру 13 декабря, Вам уже известно, что Рылеев соглашал меня идти убить Государя, причём был Николай и Александр Бестужевы и прочие… все меня обнимали и со слезами просили на сие решиться.

Без оправданий я убил Милорадовича, Стюллера и ранил свитского офицера. б…с Коварство, подлость вынудили меня открыть вам всё… б…с Бог свидетель! Заблуждения и пылкость сделали меня злодеем, но подлецом и клеветником меня ничто не в силах сделать…»

Двенадцать листов неровным, захлёбывающимся почерком. Как будто из этого обжигающего материала слепил Достоевский своего Митю Карамазова. И ждал Каховский приговора – как Митя – каторжного. Получил – смертный.

Помощник квартального надзирателя:

«Взглянули они в последний раз на небо, да так, братец мой, взглянули жалостливо, что у нас вся внутренность перевернулась и мороз подрал по коже. Каховский, правда, немножко того, сробел. Вцепился этак в батюшку, что его едва оторвали. б…с Палачи им стянули руки покрепче. Один конец ремня шёл спереди тела, другой сзади, так что они рук поднимать не могли. На палачей они смотрели с негодованием. Видно, что им было крайне неприятно, когда до них дотрагивались палачи. б…с За рвом было немного народу. Рано было, и никто ничего не знал; оттого и не собрались. Народ тоже это зашумел что-то. Кутузов на них закричал, а музыка ещё громче стала играть… простые марши играла и разные штуки. Прошло этак с полчаса; доктор говорит, что они давно померли. Велели их снимать».

Из дневника Вильгельма Кюхельбекера, 12 мая 1840 года:

«Чудный видел я сегодня поутру сон: будто я в какой-то земле, где Р[ылеев] и К[аховский] – святые; вдобавок Р[ылеев] будто тут жив, – а между тем мне рассказали его смерть: он, говорили мне, когда объявили ему его жребий, попросил надеть белую рубашку и потом простился с женою, дочерью в какой-то комнате и с тестем на дворе, куда старика привели в кандалах. Дочь при прощанье он взял на руки и стал поднимать всё выше, выше, до потолка, покуда ребенок не закричал. Спрашивал я: „Почему же и К[аховский] не надел белой рубашки? – ему позволили бы“, – и был ответ: „Да он об этом не просил“».