Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)

«Жить жалованьем» означало прозябать на грани бедности. Для решения любой существенной житейской задачи (например, женитьбы) необходимо было получить дополнительные средства. Откуда? От поместья (собственного или родительского). Но поместье, как любое аграрное предприятие, зависит от непредсказуемых факторов: урожая, состояния рынка и прочего. В природных условиях России экономически устойчивы только крупные агропредприятия. Поэтому помещикам средней руки, не говоря уже о мелких, приходилось то и дело брать деньги в долг под залог земли – закладывать свои поместья.

Знакомясь с материальным положением декабристов, мы выясняем, что у многих из них поместья заложены, обременены долгами, пребывают в «расстроенном состоянии». И уже в этом поколении не всякому удаётся получить от родителей долю, достаточную для прокормления своей семьи.

Положение русского дворянства становится очень странным: оно – опора престола, всюду служит и отвечает за всё и при этом не сегодня завтра пойдёт по миру. Эта тревожная мысль занозой сидела в умах участников тайных обществ, и можно смело сказать, во многом определила их протестные настроения и беспокойное состояние духа.

Ежели нет помощи от государя, надо брать дело общего спасения в свои руки. От Союза спасения – к стрельбе на Сенатской площади.

Впрочем, были среди декабристов и те, кому разорение не грозило. Например, князь Валерьян Голицын – «всевышней волею Зевеса наследник всех своих родных».

Дело № 47

Князь Валерьян Михайлович Голицын

Православный.

Родился 23 сентября 1803 года в Ярославле.

Отец – князь Михаил Николаевич Голицын, в 1801–1817 годах ярославский губернатор, с 1817 года действительный статский советник. Мать – Наталья Ивановна, урождённая Толстая. Братья: Александр (привлекался к следствию по делу о 14 декабря 1825 года) и Леонид; сестра Екатерина.

Из его собственных показаний известно, что «до 11 лет воспитывался дома, потом был отдан в Иезуитский институт, находящийся тогда в Петербурге, в оном пробыл год, после поступил в партикулярный пансион Жонсона, где находился два года, по истечении сего времени был еще два года в пансионе профессора Шлецера в Москве, от коего же поступил… в Пажеский корпус». Выпущен в 1821 году прапорщиком в лейб-гвардии Преображенский полк; в 1822 году подпоручик, в 1823 году поручик. Уволен от военной службы в феврале 1824 года, жил в деревне, через год поступил в департамент внешней торговли с переименованием в титулярного советника (чин, равный капитану); в мае пожалован в камер-юнкеры двора его императорского величества.

Принят в тайное общество (по его словам, сам не знал в какое) в 1823 году.

На совещаниях заговорщиков не присутствовал, на площади 14 декабря 1825 года не был.

Арестован 23 декабря.

Осуждён по VIII разряду, приговорён к ссылке в Сибирь на поселение вечно; срок сокращён до 20 лет.

Приметы: рост два аршина четыре вершка (160 см! малыш!), лицом бел, сухощав, нос средний, волосы на голове и бровях чёрные, глаза карие.

Отправлен в Киренск Иркутской губернии. В 1829 году высочайше повелено определить рядовым на Кавказ. Успел принять участие в войне с Турцией, в 1835 году произведён в унтер-офицеры. Служил в различных полках Кавказского корпуса. В 1837 году произведён в прапорщики и уволен за болезнью для определения к статским делам с чином коллежского регистратора в Астрахань; затем служил в Ставрополе. В 1839 году уволен от службы по болезни; жил под секретным надзором в Орле.

В 1843 году вступил в брак с княжной Дарьей Андреевной Ухтомской; дети от этого брака: Леонилла и Мстислав. С 1843-го жил в селе Архангельское (Хованщино) Епифанского уезда Тульской губернии. В 1856 году, будучи восстановлен в правах (ему и детям возвращён княжеский титул), получил наследство от дядюшки по матери, графа Остермана-Толстого – имение Матокса Шлиссельбургского уезда Петербургской губернии. Там прожил последние два года, там же умер 8 октября 1859 года (как принято считать, от холеры).

В списке декабристов Валерьян Голицын оказался из-за фамилии.

14 декабря на площади не был. В подготовке восстания не участвовал. Правда, в тайное общество, по его собственному признанию, был принят «подполковником Поджием в 23 году», но на совещаниях «никогда не был, да и не знал, что они были». Не прочь потолковать про конституцию – но ведь и блаженной памяти государь император Александр Павлович тоже был не прочь. Вполне можно было бы в качестве наказания отправить в деревню под надзор или, в крайнем случае, капитаном в Кавказский корпус.

Но он получил Сибирь.

И всё из-за родства.

Начать с того, что в родовитости Голицыны превосходили всех, даже Трубецких, состояли в родстве-свойстве не только с Романовыми, но и с древней Московской династией. Но это дела прошлые; куда большее значение имели близкие родственные связи князя Валерьяна. Один его дядя, брат матери, Александр Толстой, унаследовавший также фамилию, титул и огромные владения графов Остерманов, – генерал от инфантерии, герой Бородина и Кульма и, между прочим, негласный противник восшествия на престол Николая Павловича. Другой дядя, брат отца – Александр Голицын, один из двух ближайших вельмож Александра I, соперник Аракчеева и скрытый покровитель Рылеева. Он был одним из шести человек (Александр I, великий князь Константин, императрица Мария Фёдоровна, митрополит Филарет, А. А. Аракчеев, А. Н. Голицын), кто был посвящён в престолонаследную тайну: знал о передаче престола Николаю. На него поступали доносы о причастности к декабристскому заговору. Не без умысла включил его Николай I в состав суда над декабристами.

Валерьян Голицын оказался на пересечении силовых линий околопрестольного поля – и сгорел.

Впрочем, не сгорел – обжёгся. От погибели его спасла любовь.

На эту тему сочинила душещипательный рассказ такая Екатерина Ивановна Раевская, родственница нашего князя. Вроде бы мемуары, но в них много путаницы, так что степень достоверности установить затруднительно. Якобы дело было так. В доме княгини Натальи Ивановны, матери князя Валерьяна, воспитывалась юная княжна Dolly, Дарья Ухтомская, красавица и умница. Княгиня брала её с собой на Кавказские воды, и там княжна познакомилась с несчастным Валерьяном. Между ними вспыхнула любовь. Но он – государственный преступник, лишённый дворянства и титула. Княгиня Наталья Ивановна была категорически против: «Не хочу, чтобы мои внуки были Голицыны, и при этом не князья». Влюблённые расстались. Шли годы. К обворожительной Dolly сватались многочисленные женихи, но она никому не давала надежды. Лишь после смерти старой княгини влюблённые смогли соединиться.

В этой истории несомненной правдой является то, что в 1843 году Валерьян Голицын женился на Дарье Ухтомской. Через 13 лет ему и его потомству был возвращён княжеский титул, так что внук княгини Натальи Голицыной Мстислав стал-таки князем. Мало того, в 1863 году, уже после смерти отца, он был высочайше утверждён в праве наследования фамилии и титула графов Остерманов и отныне стал именоваться: князь Мстислав Валерьянович Голицын граф Остерман.

Дело № 48

Барон Владимир Иванович Штейнгель (встречается написание Штейнгейль)

Православный (невзирая на немецкое по отцу происхожде-

ние).

Родился 13 апреля 1783 года в уездном городе Обвинске Пермского наместничества (ныне село Карагайского района Пермской области).

Отец – барон Иоганн Готфрид Штейнгейль, в Россию прибыл в 1772 году из Пруссии, на момент рождения сына Владимира капитан-исправник или городничий в Обвинске, умер в 1804 году. Мать – Варвара Марковна, урождённая Разумова, купеческая дочь.

Воспитывался в Морском кадетском корпусе. В 1795 году гардемарин. В 1799-м определён мичманом в Балтийский флот. В 1802 году направлен в Охотск. В конце 1806 года переведён в Иркутскую морскую команду; в 1807-м произведён в лейтенанты и назначен командиром оной команды; обследовал водные пути между Иркутском и Амуром. В 1809 году снова на Балтике. В феврале 1810 года назначен чиновником для особых поручений при сибирском генерал-губернаторе Пестеле и командирован в Иркутск, однако через десять месяцев уволен от службы «за болезнью» с производством в капитан-лейтенанты. В 1812 году вступил в Петербургское ополчение; участвовал в кампаниях 1812–1814 годов. Награждён орденами Святой Анны 2-й степени и Святого Владимира 4-й степени с бантом. В 1814 году назначен адъютантом (управляющим канцелярией) к московскому главнокомандующему генералу от кавалерии А. П. Тормасову, с переименованием в майоры (1815). В 1816 году за отличие по службе произведён в подполковники. В 1819 году уволен для определения к статским делам, однако на государеву службу не поступил и служил у различных частных лиц. Подал на имя государя несколько пространных записок политического характера.

Был ли участником тайных обществ – неизвестно. Был знаком с Рылеевым не позднее чем с лета 1823 года, также имел контакты с Пущиным, Трубецким, обсуждал с ними Конституцию Никиты Муравьёва. Присутствовал на совещаниях в декабре 1825 года.

14 декабря к мятежникам не примкнул, хотя на площади появлялся. Через неделю после восстания беспрепятственно выехал из Петербурга в Москву.

Арестован 2 января, 6 января доставлен в Петропавловскую крепость.

Осуждён по III разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет, срок сокращён до 10 лет.

Приметы: рост два аршина пять с половиною вершков[105]105
  Примерно 167 см.


[Закрыть], лицом бел, круглолиц, волосы на голове и бровях темно-русые с сединою, глаза светло-голубые, нос большой с горбиной, подбородок раздвоившийся.

Был заключён в Свартгольмскую крепость, в 1827 году отправлен в Сибирь. Отбывал каторгу в Читинском остроге, Петровском заводе. В 1835 году обращён на поселение в селе Елань Иркутской губернии; в 1837 году переведён в Ишим Тобольской губернии; в 1840 году – в Тобольск. Из-за конфликта с генерал-губернатором Западной Сибири П. Д. Горчаковым в 1843 году переведён в село Тара; в 1852 году разрешено вернуться в Тобольск.

После амнистии 1856 года и восстановления в правах получил разрешение жить в Петербурге. С 1858 года получал пособие,

В 1810 году женился на Пелагее Петровне Вонифатьевой, дочери директора Кяхтинской таможни. От этого брака родились десять детей. Вернувшись в Петербург в 1856 году, поселился у сына Вячеслава, инспектора Александровского лицея.

Внебрачные дети, родившиеся в Сибири: Андрей и Мария, получившие фамилию Бароновы и права личного почётного гражданства.

Писал мемуары.

Умер 20 сентября 1862 года в Петербурге.

Биография Штейнгеля, прямо скажем, нестандартна. Из всех декабристов, осуждённых и неосуждённых, лишь единицы бывали до 1826 года в Сибири и на Урале. Он же родился в пермской глубинке, рос на Камчатке, куда нелёгкая служба занесла его отца; сам начинал службу на Дальнем Востоке, бывал в плаваниях по Охотскому морю, Ангаре, Селенге и Байкалу, жену нашёл в Кяхте…

При этом стоит обратить внимание на два обстоятельства.

Лейтенант Штейнгель вполне мог бы спеть арию в рок-опере «„Юнона“ и „Авось“»: он участвовал в событиях, легших в основу её сюжета, и был лично знаком с графом Резановым, лейтенантом Хвостовым и мичманом Давыдовым. Гавриил Давыдов, командир тендера «Авось», – однокашник Штейнгеля по Морскому корпусу; Николай Хвостов, командир «Юноны», – сослуживец в Охотске; все трое отправились бороздить тихоокеанские воды в 1802 году. Что касается Николая Резанова, то с ним Штейнгель повстречался в Якутске, когда тот, оставив в Сан-Франциско свою милую Кончиту, поспешал в Петербург, не ведая, что путь его навсегда оборвётся в Красноярске. Бог знает, о каких тайнах беседовал влюблённый правитель русско-американских колоний с любознательным мичманом… Это – лирика. Но заметим: судьба Штейнгеля не раз сводила его с выдающимися авантюристами-неудачниками, каковыми являются и Хвостов с Давыдовым[106]106
  Эти офицеры в 1806 и 1807 годах совершили нападения на принадлежавшие Японии острова Сахалин и Итуруп, едва не спровоцировав русско-японскую войну. Оба погибли при невыясненных обстоятельствах в Петербурге 4 октября 1809 года.


[Закрыть], и Резанов, и старший Пестель.

Второе обстоятельство связано с первым. Штейнгель всегда там, где готовится какой-нибудь грандиозный проект, однако каждый раз для него всё заканчивается провалом. Масштабнейшее из начинаний начала XIX века – русская колонизация Аляски и создание Российско-американской компании, – Штейнгель уже приглашён Резановым участвовать в деле. Но Резанов умирает; от охотского начальства, с которым Штейнгель в ссоре, приходится спасаться в Иркутск. Освоение направления через Забайкалье в Поднебесную и далее к Японскому морю тоже открывает великие перспективы. Этот проект будет реализован через столетие в ходе строительства Транссиба и КВЖД. Штейнгель одним из первых исследует путь за Аргунь и Амур, находит на этом пути жену… Но внезапно оказывается в отставке. Патриотическая эпопея 1812 года вновь открывает перед ним величественные горизонты. Какое деяние может быть грандиознее для победившей империи, чем восстановление сожжённой Москвы? Штейнгель – глава канцелярии московского главнокомандующего, через его руки проходит колоссальной важности документация… И вновь конфликт, на сей раз с обер-полицмейстером А. С. Шульгиным (в той же должности Шульгин окажется в Петербурге в декабрьские дни 1825 года и будет снят с нее из-за пьянства). Засим обвинение в служебных злоупотреблениях, отстранение от дел, отставка.

К сорока годам неудача – его постоянная спутница. Но вне деятельности имперского масштаба он себя не мыслит. Раз нет доступа к реальному делу – остаётся писать проекты. Один за другим выходят из-под его пера объёмистые сочинения, прямо или косвенно предназначенные высочайшему вниманию: «Нечто о наказаниях» (1817), «Рассуждение о законе на богохульников» (1819; направлено князю Александру Голицыну), «Некоторые мысли о гражданстве и купечестве в России» (1819, Аракчееву), «О лёгкой возможности уничтожить существующий в России торг людьми» (1823; поднесено государю), о внешней торговле, о старом и новом календарном стиле, о проекте частного заведения для образования юношества…

В 1824 году в Петербурге затевается новый великий проект под названием Северное общество. Перспектива – полное изменение государственного порядка в России. Как обойтись без Штейнгеля? Конечно, он тут.

Безобидный, в сущности, интеллигентный неудачник. В очках. Много думает. Любит излагать свои мысли на бумаге.

Определить степень его реального участия в декабрьских событиях сложно. Он и тут, и там, но что зависит от его присутствия? Он не стреляет в генералов, не рубит их саблей, не ведёт за собой взбудораженных солдат. Возможно, участвует в написании манифеста и ещё каких-то бумаг – что-что, а писать он умеет, – но и это не вполне доказано. Вина его настолько неопределённа, что целых две недели высочайшее следствие о нём не вспоминало. Когда вспомнило, он преспокойно прогуливался по Москве. Там и был арестован.

У него жена и куча ребятишек. Отпустите его, государь Николай Павлович!

Но нет. Искоренять надо образ мыслей.

Значит, каторга.

Штейнгель пережил каторгу и поселение и через 30 лет вернулся в Петербург, нисколько не изменившимся. Разве что большая белая борода скрыла раздвоенный подбородок и сделала похожим на библейского патриарха.

В тюрьме Петровского завода им написаны: «Дневник достопамятного нашего путешествия из Читы…», «Излияние сердца… в Петровской тюрьме», «К иркутскому летописцу пояснение. Записка о Сибири»; на поселении – «Статистическое описание Ишимского округа Тобольской губернии», мемуарные записки, статьи, уйма писем… Конечно, и искусство ссориться с властями не позабыто: конфликт с князем Петром Горчаковым, генерал-губернатором и большим самодуром, обернулся для Штейнгеля переселением из приличного Тобольска в захолустную Тару и породил новый цикл публицистических посланий.

По возвращении в Петербург – долгожданные публикации в печати, новые послания государю императору, статьи, письма…

Неугомонный старик.

Последнее написанное им письмо датировано 26 августа 1862 года и адресовано Гавриилу Степановичу Батенькову. Оно коротенькое и, как свойственно письмам стариков, главным образом о здоровье. Заключительные слова: «Прости! Иду молиться: колокол зовёт».

Дело № 49

А может, не так уж и безвинен Штейнгель? Ведь он имел отношение к Российско-американской компании. А это организация непростая, и роль её в декабрьских событиях до конца не выяснена. Глава её канцелярии – Рылеев, крупные акционеры – родня Сергея Трубецкого и братьев Муравьёвых. Ей подвластны колонии в Америке, куда Рылеев замышлял тайно вывезти царское семейство.

В ноябре 1825 года на должность правителя русских владений в Америке был приглашён подполковник Батеньков. Загадочный персонаж декабристской драмы.

Гавриил Степанович Батеньков (встречается написание Батен-

ков)

Православный.

Родился 25 марта 1793 года в Тобольске, двадцатый, и последний, ребёнок в семье.

Об отце известно, что он отставной обер-офицер; умер до 1810 года. Мать из мещан, имя не установлено, девичья фамилия Урванцева.

Воспитывался в Военно-сиротском отделении Тобольского народного училища, затем в Дворянском полку при 2-м Кадетском корпусе в Петербурге. В 1812 году выпущен прапорщиком в 13-ю артиллерийскую бригаду. Участвовал в кампании 1812 года и походах 1813–1815 годов; в 1813 году за отличие произведён в подпоручики. В 1814 году при Монмирале ранен (от полученных ран много болел впоследствии) и попал в плен, но вскоре освобождён. Награждён орденом Владимира 4-й степени с бантом. В 1816 году за ранами уволен от строевой службы и определён инженером 3-го класса по Корпусу инженеров путей сообщения с назначением в Сибирский округ, служил в Тобольске и Томске. В 1819-м прикомандирован к генерал-губернатору Сибири М. М. Сперанскому и произведён в капитаны (о производстве в штабс-капитаны в формулярном списке записи нет), в 1821-м в майоры; в том же году переведён в Особый сибирский комитет в Петербург, правителем дел. В 1823 году назначен для особых поручений по части военных поселений; в 1824-м – членом Совета главного над военными поселениями начальника (Аракчеева) с производством в подполковники.

Масон ложи «Избранного Михаила» (знаком с Николаем Бестужевым).

Был членом Северного общества. В дни, предшествовавшие восстанию, был у Рылева.

14 декабря 1825 года на Сенатской площади не был, принёс присягу на верность новому императору.

Арестован 28 декабря.

Осуждён по III разряду, приговорён в каторжные работы на 20 лет; срок сокращён до 15 лет. Отправлен в Свартгольмскую крепость. В июне 1827-го по особому высочайшему повелению перемещён в Петропавловскую крепость.

Приметы: рост два аршина восемь вершков[107]107
  Примерно 178 см.


[Закрыть], лицом смугл, с рябиною и долголиц, волосы на голове и бровях темно-русые, глаза чёрные, близорук, нос посредственный, острый.

Вместо каторги оставался заключённым в Петропавловской крепости. В 1846 году по высочайшему повелению отправлен на жительство в Томск с учреждением за ним строгого надзора. После амнистии 1856 года Батенькову были возвращены права потомственного дворянства, поселился в селе Петрищеве Белёвского уезда Тульской губернии, в имении Авдотьи Петровны Елагиной[108]108
  Вдова ближайшего друга-однополчанина Батенькова, Алексея Андреевича Елагина, племянница поэта Жуковского, по первому мужу Киреевская, мать славянофилов Ивана и Петра Киреевских. В своих письмах Батеньков называет её сестрой.


[Закрыть].

В 1857 году переехал в Калугу, где и умер 29 октября 1863 года.

Батеньков – единственный из осуждённых декабристов, кому явлена была императорская милость: освобождение от каторжных работ. Правда, милость очень странная: вместо 15 лет каторги – 20 лет одиночного заключения в «секретном доме» Алексеевского равелина Петропавловской крепости.

Среди «северных» декабристов он белая ворона: мало того что сибирский уроженец и не говорит по-французски, так ещё и дворянское происхождение его сомнительно. Сын безвестного обер-офицера и тобольской мещанки, без связей – и при этом свой человек в домах Аракчеева и Сперанского, знакомец Трубецкого, накоротке с Рылеевым. Математический ум, инженерные знания, склонность к бумажной работе, усидчивость (в контексте его дальнейшей судьбы это слово звучит злой иронией), толика канцелярского цинизма и искорки поэтического пламени в душе – его качества. Он успешно делает карьеру вблизи сильных мира сего, причём каждый следующий его покровитель могущественнее предыдущего: глава путейских инженеров Бетанкур, сибирский владыка Пестель, придворный реформатор Сперанский, доверенный друг царя Аракчеев. От последнего Батеньков уходит в ноябре 1825 года, ему уготована должность почти что царская: правитель русских колоний в Америке.

Декабрьский вихрь подхватил его и вместо привольной Аляски забросил в камеру «секретного дома».

Двадцать лет одиночного заключения. Почему? Ответа нет.

И первыми, кто задался сим вопросом, были жандармские чины, ответственные за содержание государственных преступников и надзор за ними.

Из записки, подготовленной в канцелярии III Отделения, 1845 год:

«Причины, по которым Батеньков не был отправлен в Сибирь и заключён в крепость, III Отделению неизвестны».

Из резолюции Николая I на всеподданнейшем докладе главноуправляющего III Отделением графа Алексея Орлова от 22 января 1846 года:

«…Он содержится только оттого, что был доказан в лишении рассудка…»

Изумительная резолюция! Всех лишённых рассудка следует держать по 20 лет в секретных тюрьмах?

Что происходило с Батеньковым в течение этого времени? Никто не знает. Любопытно, что он сам об этом как будто не знает и после освобождения таит свой опыт: в письмах и мемуарных фрагментах лишь общие слова, практически нет подробностей. Только две вехи тюремного двадцатилетия отмечены в том же всеподданнейшем докладе:

«В 1828 г. Батеньков намерен был голодом и бессонницею лишить себя жизни и показывал признаки сумасшествия, а в 1835 два раза представлял через коменданта запечатанные пакеты на высочайшее имя, в коих оказались записки его бессвязного и запутанного содержания, обнаруживающие в нём явное помешательство ума».

Абсурдность ситуации породила легенды. Кто-то из современников утверждал, что Батенькова попросту забыли в темнице. Другие искали объяснения в дерзких письмах, которые он писал из крепости царю. Третьи винили Сперанского: якобы Батеньков знал некие секреты своего бывшего начальника и тот постарался обезвредить его, упрятав в одиночную камеру. Четвёртые предполагали, что его нельзя было отправлять в Сибирь по причине имеющихся у него в тех краях связей и влияния.

Вышеуказанные версии никуда не годятся. На протяжении 29 лет, двух месяцев и четырёх дней, до самой смерти, Николай I внимательнейшим образом отслеживал линии судеб участников восстания, про каждого помнил, о каждом принимал хорошо обдуманные решения. Тем более невозможно представить, чтобы в самой главной тюрьме России, в Петропавловской крепости (дымки́ над печными трубами её Секретного дома хорошо видны из окна императорского кабинета), содержался кто-то, о ком забыли. Для Сперанского прятать своего бывшего протеже туда было бы всё равно что в ящик письменного стола Николая. Что касается сибирских связей, то неужели они имелись у Батенькова в каждом ссыльнокаторжном закоулке на расстоянии семи тысяч вёрст от Тобольска до Верхнеколымска? Вот дерзкие письма, конечно, более весомый аргумент… Но где они? Написанное Батеньковым во время следствия – объяснения, признания, аналитические записки и проекты – всё корректно, даже верноподданно, хотя и содержит крамольные мысли. И кстати, сам государь санкционировал эти писания, ибо дважды указывал коменданту Сукину: «Батенкова содержать строжайше, дав писать что хочет», «…Объявить Батенькову, что ему не воспрещается писать всё, что ему угодно». Написанное же им на десятом году изоляции, в 1835 году, действительно производит впечатление бессвязного бреда сумасшедшего.

Может быть, он и в самом деле страдал приступами умопомешательства? Он ведь и сам в посланиях государю из тюрьмы и в письмах другу Елагину, написанных до ареста, называет какие-то свои состояния сумасшествием. Может быть, Николай I распознал в нём сию болезнь? Тогда понятны государевы указания Сукину: «…так как он больной и раненый, то облегчить его положение по возможности» и финал резолюции по докладу Орлова 1846 года: «…надо его переосвидетельствовать и тогда представить, как далее с ним поступить можно».

А может быть, особенная судьба Батенькова всё-таки связана с той должностью, к которой он готовился в ноябре–декабре? Носитель власти в тех краях, где до Бога значительно ближе, чем до царя, и где нет иного закона, кроме воли уполномоченного Российско-американской компании… И сама эта компания, акционерами которой были Александр I и члены его семьи, – какова её роль в декабристском заговоре? Случайно ли то обстоятельство, что планы заговорщиков обсуждались в здании её правления на Мойке? И что моряки – Завалишин, Торсон, тот же Штейнгель – совершали плавания в интересах этой компании? Наконец, вспомним рылеевский план депортации неудобных представителей царствующего дома на надёжном судне с надёжной командой куда-то туда, на Аляску…

Из материалов следствия (заключение по делу Назимова):

«Рылеев… сказывал… что Общество предполагало возмутить Калифорнию и присоединить её к северо-американским российским владениям и что один из членов, коего имени он не сказал, отправлялся туда для исполнения сего».

Может быть, Батеньков – никакой не подполковник, а президент Русской Калифорнии? Вполне безумная идея. Но интересная.

И ещё одна загадочная деталь в деле Батенькова. В «пакетах» 1835 года он предстаёт абсолютным безумцем; десять лет спустя царь считает, что он «доказан в лишении рассудка»… И вот он выходит на свободу. Живёт в Томске, потом в тульской деревне, потом в Калуге – ещё 17 лет. Общается с людьми. Много пишет: письма, воспоминания, стихи. И ни малейшего следа безумия. Здравый рассудок, твёрдая память. Крепкое здоровье. Будто и не провёл 20 лет в каменном мешке.

Как такое может быть?

Мы теряемся в догадках.

А где, собственно, доказательства того, что он все эти годы был в равелине? Может быть, он в сумерках прогуливался под ручку с государем императором по аллеям петергофской Александрии и излагал ему свои взгляды на обустройство России и развитие Сибири?

Из письма Батенькова неизвестному адресату, после освобождения:

«Мне объявили свободу и состоявшееся именное повеление, которого альфа и омега заключаются в слове „он опасен“.

Две недели пробыл я в этом положении. Каждый день пил чай у коменданта и раз был в соборе у обедни. Ни с кем не мог видеться, потому что уже вовсе ничего не знал, как дикий. Даже едва умел ходить, а видеть и говорить вовсе отвык. Любопытные приходили смотреть на меня. б…с

Чудны дела Провидения, и я уверен, что сделал всё, что мог, из своей жизни. К довершению разве женюсь ещё…»