Текст книги "Декабристы: История, судьба, биография"

Автор книги: Анджей Иконников-Галицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 35 страниц)

Но бурные воды схлынули, и жизнь потекла по предначертанному руслу. Обитатели рылеевско-бестужевского ковчега по-прежнему собирались на поздних завтраках у Рылеева, разглагольствуя о всякой всячине и не ведая того, какие мятежные волны захлестнут эту мирную квартиру и Сенатскую площадь всего лишь через год.

Михаил Бестужев, брат Александра, о «русских завтраках» у Рылеева:

«Завтрак неизменно состоял: из графина очищенного русского вина[19]19
  То есть водки.


[Закрыть], нескольких кочней кислой капусты и ржаного хлеба».

Капустой закусывали не только литераторы, но и политические заговорщики. Рылеев, новичок в этой среде, рядом с аристократами и столпами Северного общества – князем Сергеем Трубецким, князем Евгением Оболенским, Никитой Муравьёвым – становится центральной фигурой и двигателем конспирации. И Северное общество, и Южное в это время переживают кризис. Их отцы-основатели, «старики» (те, кому под тридцать и за тридцать), обзаводятся семействами, продвигаются в чинах и от этого теряют заговорщицкую хватку; некоторые вовсе отошли от движения, иные готовы отойти. Но кровь юных кипит, и энергия тех, кто годится «старикам» в младшие братья, требует выхода. На них-то и направлено действие Рылеева. Он вводит в общество новых членов – поручиков Сутгофа и Панова, подпоручика Андреева, штабс-капитана князя Щепина-Ростовского, корнета князя Александра Одоевского, морских офицеров, своего соседа по имению подпоручика Чернова – и привлекает к себе их сердца. Одно из средств привлечения – стих.

Помнится, в школе, классе этак в седьмом (это были советские семидесятые годы), нас заставляли учить наизусть стихотворение Рылеева «Гражданин». И правильно заставляли: оно легко учится и хорошо запоминается, несмотря на обилие малопонятных слов. В этом особенность пропагандистского текста: его не обязательно понимать, его нужно выучить.

 
Я ль буду в роковое время
Позорить гражданина сан…
 

Стихотворение это традиционно считается манифестом-завещанием Рылеева, созданным накануне декабрьской катастрофы. На самом деле написано оно было полутора годами раньше, летом 1824 года, то есть когда автор деятельно собирал под своё знамя гвардейскую молодёжь, ещё не зная точно, на какие подвиги её поведёт. И вовсе тут никакое не завещание, а прямая угроза тем, кто не согласен беззаветно следовать за автором, куда он укажет. Тут сказано: «Пусть юноши, своей не разгадав судьбы, постигнуть не хотят предназначенье века…» Зато он, автор, уже разгадал и постиг:

 
Они раскаются, когда народ, восстав,
Застанет их в объятьях праздной неги
И, в бурном мятеже ища свободных прав,
В них не найдёт ни Брута, ни Риеги.
 

Сказано хлёстко. Момент истины настанет, когда народ, восстав, примется утверждать свои права и свободы в бурном мятеже. Рылеев не знал, что нечто в этом духе действительно случится в 1917 году и обернётся страшными разрушениями и жертвами. Причём результатом поисков прав станет установление жесточайшего режима, по сравнению с которым «тирания» Александра I или даже Ивана Грозного покажется не более чем строгостями воспитательницы института благородных девиц. Конечно, те, кого эти события застанут «в объятьях праздной неги», то есть в спокойной, благоприятной жизненной обстановке, окажутся жертвами «бурного мятежа» – по той причине, что не захотели сделаться Брутами и Риегами. А кто такие Брут и Риего? Брутов в римской истории было несколько. Один – Брут Древний – полулегендарный персонаж, о нём сказывают, что он вынес смертный приговор собственному сыну, а потом погиб в междоусобной войне. А другой Брут, Марк Юний, был одним из главных убийц Цезаря, который его, Брута, до этого усыновил и всячески продвигал по службе. А Риего, как мы уже говорили в первой части, возглавил военный мятеж против испанского короля, чем спровоцировал гражданскую смуту, в ходе которой был повешен. Финал стихотворения Рылеева можно прочесть так: всякий дельный юноша должен произвести кровопролитие, зарезать своего приёмного отца, казнить сына и в конце концов окончить жизнь на виселице. А иначе ему и жить-то не следует.

Такого рода воззвания легко воспламеняют молодые души. Поэтому вполне естественно, что Рылеев становится подлинным вождём обновлённого Северного общества.

Николай Греч:

«Рылеев был не злоумышленник, не формальный революционер, а фанатик, слабоумный человек, помешавшийся на пункте конституции. Бывало, сядет у меня в кабинете и возьмёт „Гамбургскую газету“; читает, ничего не понимая, строчку за строчкою; дойдёт до слова „constitution“, вскочит и обратится ко мне: „Сделайте одолжение, Николай Иванович, переведите мне, что тут такое. Должно быть, очень хорошо“».

Николай Бестужев:

«Освобождение отечества или мученичество за свободу для примера будущих поколений были ежеминутным его помышлением».

Александр Бестужев, из показаний на следствии:

«Он веровал, что если человек действует не для себя, а на пользу ближних и убеждён в правоте своего дела, то, значит, само Провидение им руководит».

Очень горделивое верование, ибо кому дано определять пользу ближнего?

В сентябре 1825 года разыгралась история, в которой «увлечённые люди» смогли применить на практике поэтические максимы Рылеева. Дуэль Новосильцева с Черновым. О ней много сказано и написано, так что мы только вкратце напомним, что там случилось.

Владимир Новосильцев, молодой красавец, гвардии поручик и флигель-адъютант, посватался к дочери генерала Чернова Екатерине. Сватовство было с радостью принято, но мать жениха (и, кстати, двоюродная сестра известного нам по южным делам генерала Михаила Орлова) медлила с благословением. Дело стало затягиваться, свадьба откладывалась. На этой почве у брата невесты Константина возник конфликт с женихом. Может быть, всё разрешилось бы мирно, но, увы, Константин Чернов недавно был введён Рылеевым в Северное общество. Поэт-гражданин счёл себя обязанным вмешаться. С его точки зрения (пылко разделяемой соратниками), Новосильцев от имени всех временщиков и тиранов нанёс страшную обиду истинным сынам отечества, чего стерпеть ни в коем случае нельзя. Он своей аристократической спесью унизил благородного, но незнатного Чернова. Чернов послушался Рылеева, и дело кончилось дуэлью.

Нам сейчас нелегко понять, в чём, собственно, состояло оскорбление. Новосильцев не отказывался от женитьбы, его родительница в конце концов скрепя сердце согласилась. В чинах Чернов и Новосильцев равны, оба поручики гвардии – нельзя сказать, что волк обидел ягнёнка. По происхождению ещё неизвестно, кто выше – Чернов, сын генерала, выслужившегося из нижних чинов, или Новосильцев, отец которого хоть и из столбовых дворян, но вышел в отставку бригадиром[20]20
  Бригадир – чин V класса, выше полковника и ниже генерал-майора; упразднён в 1799 году.


[Закрыть]. Вся соль, однако, в том, что Новосильцев был пожалован во флигель-адъютанты, то есть пребывал в милости у царя. А такому нельзя простить малейшего неловкого шага.

Дуэль состоялась 10 сентября 1825 года. Оба её участника были смертельно ранены. Новосильцев умер на четвёртый день, Чернов промучился две недели. Одному было 25 лет, другому 22.

Из письма Никиты Муравьёва жене Александре Григорьевне о похоронах Новосильцева:

«…Это было душераздирающее зрелище, пришлось отрывать мать от тела сына».

Похороны Чернова стараниями Рылеева были превращены в политическую демонстрацию, в смотр сил Северного общества. По сему случаю пущено гулять в списках стихотворение:

 
Клянёмся честью и Черновым:
Вражда и брань временщикам!
Царя трепещущим рабам,
Тиранам, нас угнесть готовым!
 

Автором этих строк одни считают Кюхельбекера, другие – Рылеева. Но в любом случае перед нами политическое заклинание, в котором важен не смысл, а энергия, напор. Применительно к реальной жизненной драме здесь нет ни слова правды. Какой же Новосильцев тиран? Кого он готовился «угнесть»? Милый молодой человек, подававший большие надежды… Но заклинание выкрикнуто и возбуждает страшно: «Питомцы пришлецов надменных!», «Я ненавижу их, клянусь!», «Смерть, гибель, кровь за поруганье!». В общем, «вражда и брань» со всех сторон.

Эта история показала: накал страстей в околорылеевской среде достиг нужного градуса. Пора действовать.

Как раз в это время и в Южном обществе, и в Северном складываются туманные планы военного переворота. Единомыслия, однако, нет ни в одном пункте: то ли начинать летом следующего года, то ли весной; то ли застрелить царя, то ли захватить в плен; то ли истребить царское семейство, то ли отправить куда подальше – в Америку. Последнее предприятие, при всей его фантастичности, всерьёз обсуждается на квартире Рылеева в доме Российско-американской компании; участвуют заговорщики-моряки (доставить августейший груз к месту назначения, в Якутат или Ситху, лучше всего кругосветным путём, через Атлантику и Тихий океан) и отставной инженер-подполковник Гавриил Батеньков, недавно принятый Рылеевым в общество, а теперь намечаемый на должность главного правителя Русской Америки.

Смерть Александра I смешала все карты.

Что происходило в кругу заговорщиков между 27 ноября и 13 декабря 1825 года, доподлинно установить трудно: события развивались сумбурно, а показания их участников на следствии далеко не всегда правдивы. Но ясно, что именно Рылеев становится центром заговорщицкого коловращения, а его квартира – местом шумных сходок и принятия неисполнимых решений.

Собственно говоря, только одно имело смысл и значение: выступать или нет. Как выразится впоследствии Михаил Бестужев: «To be or not to be»[21]21
  Быть или не быть (англ.).


[Закрыть].

Решено было выступать: накопленная энергия требовала выхода. Никакого внятного плана действий за две недели так и не выработали, да это было и невозможно. Ведь «выступать» означало захват власти военной силой, иного средства заговорщики не знали. Но этой силы у них как раз и не было, вернее, может, и была, да неизвестно, достаточно ли. Одни горячие головы (и даже простреленные, как Якубович) кричали, что много, что стоит только кинуть клич, как вся гвардия явится на зов. Другие говорили гораздо тише, что не сыщется надёжных не то что полков, даже нескольких рот. Третьи, подобно пылкому князю Александру Одоевскому, восклицали: «Ах, как славно мы умрём».

(Рылеев, заметим в скобках, говорил решительно, но в буквальном смысле слова негромко. Он уже вторую неделю хворал ангиной – как тогда говорили, «жабой»: ходил с завязанным горлом и только-только начал поправляться. Странно, правда? В решительный момент – и Пестель, и он… И эта повязка на горле – как будто тень от петли…)

Из донесения Следственной комиссии государю императору Николаю Павловичу о последнем собрании на квартире Рылеева вечером 13 декабря:

«Собрание их в сей вечер было так же многочисленно и беспорядочно, как предшедшее: все говорили, почти никто не слушал… Корнилович, только что возвратившийся в Петербург, уверял, что во 2-й армии готово 100 тысяч человек; Александр Бестужев отвечал на замечания младшего Пущина (Александра Павловича. – А. И.-Г.): „По крайней мере об нас будет страничка в истории“. б…с Когда же барон Штейнгель, удостоверясь более прежнего в ничтожности сил их тайного общества… спрашивал Рылеева: „Неужели вы думаете действовать!“, то он сказал ему: „Действовать, непременно действовать“… б…с …Положено приготовлять солдат к возмущению изъявлением сомнений в истине отречения государя цесаревича и с первым полком, который откажется от присяги, идти к ближайшему, а там далее, увлекая один за другим… потом все войска, которые пристанут, собрать пред Сенатом и ждать, какие меры будут приняты правительством. б…с Рылеев говорил только, что должно было войскам, ими возмущенным, прийти на Сенатскую площадь и начальнику их, Трубецкому, действовать по обстоятельствам…»

Сей «план» немаловажного предприятия – государственного переворота! – как будто написан поэтическим почерком Рылеева: содержание не важно, всё решат вдохновение, ярость, напор. А там – по обстоятельствам.

Интересно, что в роковой день Рылеев не предпринял ни малейшей попытки возглавить восстание – даже когда стало ясно, что намеченный в диктаторы Трубецкой самоустранился, а выбранный ему в помощники Оболенский не в состоянии руководить. Что делал Рылеев в течение этого дня – не вполне ясно. Одни утверждают, что даже не появился на площади, другие заверяют, что своими глазами видели его среди восставших. Поздним вечером или, скорее, ночью он был арестован у себя на квартире. После допроса у императора в Зимнем дворце доставлен в Алексеевский равелин Петропавловской крепости. Оттуда, как оказалось, дорога вела на вал кронверка, на эшафот.

Приказ государя императора коменданту Петропавловской крепости генерал-адъютанту Сукину (ударение на последнем слоге):

«Присылаемого Рылеева посадить в Алексеевский равелин, но не связывая рук; без всякого сообщения с другими; дать ему бумагу для письма, и что будет писать ко мне собственноручно, мне приносить ежедневно».

Во время следствия Рылеев давал развёрнутые и, по-видимому, откровенные показания, называл имена, излагал факты, даже без принуждения сознался в том, что уговаривал Петра Каховского совершить убийство Николая Павловича[22]22
  Подробнее об этом – в главке о Каховском.


[Закрыть]. В ответ на это признание император назначил пенсион жене и дочери Рылеева. Своим дальновидным оком он уже видел, что жена Рылеева – вдова, а дочь – сирота.

В темнице с Рылеевым что-то произошло. Одни говорят, что он раскаялся, другие – что духовно надломился, впал чуть ли не в мистицизм… Мы же ничего не будем говорить на эту тему. Потому что не знаем.

Князь Сергей Трубецкой о встрече на очной ставке:

«Вид Рылеева сделал на меня печальное впечатление, он был бледен чрезвычайно и очень похудел; вероятно, мой вид сделал на него подобное же впечатление».

Из записей Рылеева, сделанных в крепости:

«Наша жизнь состоит из внутренней и внешней. Внутренняя есть Христос, и потому единая истинная, вечная… внешняя есть ложная, временная… Плоть скорбит и плачет; дух покоен; тайна причащения воскрешает в нас вновь умершего за грехи наши Христа… Любовь и жизнь в нас борются; первая долженствует победить… Окропиши мя иссопом, и очищуся, омыеши мя, и паче снега убелюся (Пс. 50, ст. 9)».

Приговор был объявлен осуждённым вечером 12 июля. После этого их развели по камерам. Пришёл священник Пётр Мысловский. Рылеев исповедовался долго, тщательно. Причастился. Оставалось ещё немного времени перед выходом.

Из последнего письма Рылеева жене (ночь с 12 на 13 июля 1826 года):

«Бог и Государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет Его святая воля! б…с Подивись, мой друг, и в сию самую минуту, когда я занят только тобою и нашею малюткою, я нахожусь в таком утешительном спокойствии, что не могу выразить тебе. б…с Я просил нашего священника посещать тебя. Слушай советов его и поручи ему молиться о душе моей. Отдай ему одну из золотых табакерок в знак признательности моей. б…с Молю за тебя и Настиньку и за бедную сестру Бога, и буду всю ночь молиться. б…с Прощай! Велят одеваться. Да будет Его Святая воля.

Твой истинный друг К. Рылеев.

У меня осталось здесь 530 р. Может быть, тебе отдадут».

Казнь, как мы знаем, совершилась ранним утром.

Помощник квартального надзирателя, присутствовавший при казни (имя и фамилия не установлены):

«Крикнули: „Пожалуйте, господа!“ Они уже были готовы и вышли в коридор. Руки и ноги их были связаны… б…с Они протянули друг другу руки и крепко поцеловались. Рылеев глазами и головой показал на небо. б…с Мы двигались вперед медленно, потому что преступники со связанными ногами не могли почти идти. Таким порядком вышли мы на кронверк. б…с Погода была чудная, а тут солнце всходит, и музыка играет… б…с Потом на них надели этакие мешки, которыми они были закрыты от головы до пояса. На шеи им на веревках надели аспидные доски с именами и виною их… б…с Мешки им очень не понравились, они были недовольны, и Рылеев сказал, когда ему стали надевать мешок на голову: „Господи! К чему это?“ б…с На шеи преступникам надели петли, и помост, на котором они стояли, опустился из-под их ног. Так это было уж устроено. Они повисли и забились, заметались. Тут трое средних и сорвались. Веревки лопнули, они и упали вниз. Только на краях остались висеть Пестель и Каховский. б…с Подняли тут помост и опять накинули петли. В это время, когда помост был поднят, Пестель и Каховский опять достали до него ногами. Пестель ещё был в это время жив и, кажется, начал немного отдыхать. Тут некоторые стонали, должно быть, от ушиба и боли. Их повесили опять. А говорят, вешать в другой раз не следовало».

Существует легенда, что Рылеев, сорвавшись с виселицы, будто бы произнёс: «Что за страна! Здесь даже повесить как следует не умеют!» В некоторых версиях эти слова приписывают Сергею Муравьёву-Апостолу.

Трудно представить, что человек, провисевший несколько секунд в петле, а затем рухнувший с четырёхметровой высоты, может изрекать афоризмы. И в ожидании повторной казни у него вряд ли появится желание мрачно острить на эту тему. Да и что можно было расслышать в суматохе, вызванной нештатной ситуацией?

Заметим также, что декабристам не свойственно было насмехаться над родной страной – эта традиция восходит к следующему поколению борцов с самодержавием, ко временам Герцена.

Тела казнённых были увезены и захоронены в тайном месте.

Дело № 3

Из приговора Верховного уголовного суда:

«…По собственному его признанию, имел умысел на цареубийство, изыскивал средства, избирал и назначал к тому других, соглашаясь на изгнание императорской фамилии, требовал в особенности убиения цесаревича и возбуждал к тому других, имел умысел и на лишение свободы государя-императора, участвовал в управлении Южным тайным обществом во всем пространстве возмутительных его замыслов, составлял прокламации и возбуждал других к достижению цели сего общества к бунту, участвовал в умысле отторжения областей от империи, принимал деятельнейшие меры к распространению общества привлечением других, лично действовал в мятеже с готовностью пролития крови, возбуждал солдат, освобождал колодников, подкупил даже священника к чтению перед рядами бунтующих лжекатехизиса, им составленного, и взят с оружием в руках».

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол

Вероисповедание православное.

Родился 23 октября 1795 года в Петербурге.

Отец – Иван Матвеевич Муравьёв, камергер двора Его императорского величества, тайный советник, в 1801 году с высочайшего соизволения присоединил к своей фамилии фамилию материнского рода – Апостол. Мать – Анна Семёновна, урождённая Черноевич, сербского происхождения. Из значительного числа братьев и сестёр, родных и сводных, отметим участников тайных обществ Матвея (о нём – в Части пятой) и Ипполита (застрелился 3 января 1826 года, когда мятеж в Черниговском полку был подавлен).

Детство провёл в Париже, учился в престижном частном пансионе; в 1810 году поступил в Институт Корпуса инженеров путей сообщения; в 1812 году прервал учебу и направлен в действующую армию в чине подпоручика; участвовал в Бородинском и иных сражениях, за храбрость награждён золотой шпагой и орденом Святой Анны 3-й степени; в декабре 1812 года произведён в поручики с переводом в батальон Её высочества великой княгини Екатерины Павловны (в это время окончил обучение в Корпусе); в 1813 году зачислен в лейб-гвардии Семёновский полк; за участие в походе 1813–1814 годов награждён орденами Святого Владимира с бантом и Анны 2-й степени; в 1817 году произведён в штабс-капитаны; в 1819 году в капитаны; в 1820-м переведён в чине подполковника в Полтавский пехотный полк, а затем в Черниговский, командиром батальона.

Масон ложи «Трёх добродетелей».

Женат не был. Детей не имел.

Арестован 3 января 1826 года, 19 января 1826 года доставлен в Петербург.

Осуждён вне разрядов, казнён через повешение 13 июля 1826 года в Петербурге.

Серж Муравьёфф. Баловень судьбы. Золотой мальчик.

Мало кому так везёт от рождения, как ему. Человек, в котором всё прекрасно: внешний облик, душевные качества, умственные способности, воспитание, образование; не забудем и о положении и связях родителей.

Род Муравьёвых старинный, известный с XV века. Предки Сергея Ивановича служили в чинах не великих, но на глазах государей и за столетия нажили немало родственных и служебных связей. Дед, Матвей Артамонович, женился на внучке гетмана Украины, одноглазого Данилы Апостола, Елене, против воли её родителей. Сын Матвея и Елены, Иван, помирился с родственниками матери и после пресечения прямой линии рода Апостолов испросил у императора Павла Петровича разрешение присоединить их фамилию к своей.

Этот самый Иван Матвеевич, отец нашего героя, весьма преуспел при дворе Екатерины II и Павла I: некоторое время служил воспитателем великих князей Александра (будущего императора) и Константина, затем был назначен в Коллегию иностранных дел. Вскоре после рождения Сергея (второго сына и четвёртого ребёнка в семье) был направлен послом в Ольденбург, Гамбург и Копенгаген; спустя четыре года произведён в тайные советники и назначен вице-президентом той же Коллегии. Милость императора Павла Петровича не нашла, однако, отклика в душе Ивана Матвеевича: он был замешан в цареубийственном заговоре 1801 года. Роль его в этих событиях неясна; ходили слухи о каком-то подготовленном им конституционном проекте, ограничивающем власть монарха. Так или иначе, возведённый заговорщиками на престол Александр I изволил удалить бывшего своего наставника подальше, отправив его в 1802 году послом в Испанию. Жена Ивана Матвеевича, Анна Семёновна, предпочла суровому Мадриду просвещённый Париж – там поселилась с детьми. Сыновья и дочери были устроены в престижные пансионы.

Родным языком Сергея, его братьев и сестёр был французский. Русскому языку старшие мальчики в семье, Сергей и Матвей, начали обучаться лишь в отрочестве, лет с тринадцати. Отметим также, что семейству Муравьёвых удалось благополучно пережить в Париже 1805–1807 годы, когда Россия вела с Францией войну.

Вероятно, в эти годы родилась семейная легенда. Якобы сам император Наполеон, посетив школу, обратил внимание на русского мальчика и сказал: «Как он похож на меня! Верно, его ждёт великая будущность» – или что-то в этом роде.

Драгоценная легенда. «Мы все глядим в Наполеоны».

По всему видно, что Сергей был в семье главным сокровищем, любимцем матери.

Из писем Анны Семёновны Муравьёвой-Апостол мужу, 1808 год (оригинал по-французски):

«…У Сергея глубокий ум, и я верю, что он сделает нечто великое в науке. Матвей начинает хорошо работать, но он не имеет способностей своего брата».

«Прошлую неделю твой маленький Сергей был третьим в классе по французскому чистописанию, по риторике – наравне с мальчиками, которым всем почти 16 или 17 лет, а преподаватель математики очень доволен Сергеем, и сказал мне, что у него хорошая голова. Подумать только, что ему нет и 13 лет! б…с Он очень любит читать и охотнее проведёт целый день за книгой, чем пойдёт прогуляться, и притом он такое дитя, что иногда проводит время со своими маленькими сёстрами, играет в куклы и шьёт им одежду. В самом деле, он необыкновенный».

Между тем, впав в немилость государя, Иван Матвеевич оставил службу. Лишившись казённого содержания и имея вкус к хорошей жизни, он принялся растрачивать доходы от своих имений и преуспел в этом. Пребывание в Париже стало чересчур дорого для многочисленного семейства. В 1809 году Муравьёвы-Апостолы вернулись в Россию. Сохранился мемуарный рассказ: четырнадцатилетний Сергей, ярый патриот неведомого ему отечества, после пересечения границы бросился обнимать первого попавшегося русского – таковым оказался бородатый казак из пограничной стражи…

Мать вскоре умерла, отец удалился в своё украинское имение Хомутец и повёл там жизнь патриция в изгнании, старшие же сыновья были определены в Институт Корпуса инженеров путей сообщения, училище новое и одно из немногих в России, где можно было получить разностороннее и систематическое образование.

Учение, однако, было прервано войной. Произведённые в офицерские чины Сергей и Матвей отправились в действующую армию. И вновь обратим внимание на выдающиеся качества Сергея: пройдя самую тяжкую фазу войны, побывав в Бородинском сражении, заслужив две боевые награды, он успевает вернуться в Петербург, окончить курс (брат Матвей так и остался недоучкой) и осенью 1813 года догоняет русскую армию уже в германских землях.

Поход завершен. Сергей возвращается в Петербург поручиком лейб-гвардии Семёновского полка, кавалером орденов Владимира и Анны, с золотым оружием «За храбрость». Ему нет ещё и двадцати лет.

Оказавшись среди светской родни, в кругу блестящего гвардейского офицерства, как же он, по-настоящему образованный «французский русский», не вступит в масоны? Как не сделается членом тайного общества? И вот он – обрядоначальник ложи «Трёх добродетелей», и вот он – на сходках Союза спасения. В тайных обществах он ведет серьёзные разговоры. А на светских раутах с благожелательным интересом на него посматривают маменьки юных барышень. Красавец, прекрасно воспитанный, одарённый молодой человек.

Николай Греч:

«Он был не очень сообщителен, но учтив, приветлив и приятен в обращении, разумеется, с душком аристократическим. В тесном кругу был он весел и остёр».

Из воспоминаний Юзефа Казимира Игнация Руликовского, помещика в Панской Мотовиловке, близ Василькова (оригинал по-польски):

«Он имел красивую наружность, черты лица обнаруживали величавость вместе с кротостью; при этом он был красноречивый, общительный, человечный, доступный и по мере возможности оказывал помощь и содействие как своим военным товарищам, так и сторонним… Вследствие этого он приобрёл общую приязнь у близких и далёких».

Путь его прям и устремлён ввысь. В 1819 году он уже гвардии капитан, впереди флигель-адъютантские перспективы, непременно удачная женитьба, а там и генеральство, и генерал-губернаторство, и… чего только не мерещится там, в ослепительном будущем.

Всё переменилось в несколько дней.

В ночь с 16 на 17 октября 1820 года 1-я «государева» рота Семёновского полка взбунтовалась. Не то чтобы взбунтовалась – выступила против полкового командира. Солдаты роты самовольно собрались на перекличку и выступили жалобой на несправедливое обращение. При этом и многие офицеры в полку были настроены дерзко по отношению к своему полковнику. Возникла довольно неприятная заваруха, роту отправили под арест, в полку – общее брожение. Но всё можно было бы как-нибудь уладить, если бы не два обстоятельства. Первое: то был полк, шефом которого был государь, и рота именно та, которая (в ином составе, конечно) двадцатью годами ранее, сразу же после внезапной смерти императора Павла Петровича, первой присягнула Александру I. Второе: государь находился в отъезде, за границей, в городишке Троппау[23]23
  Ныне Опава в Чехии.


[Закрыть], на важном международном конгрессе. Принять решение без него относительно такого особенного полка никто не решался. Пока генералы Аракчеев, Волконский, Васильчиков и прочие выясняли, что делать и кто виноват, иностранные дипломаты с ехидной улыбкой доложили царю, что его любимый полк затеял в Петербурге чуть ли не революцию. Александр I находился в Троппау как раз для того, чтобы возглавить борьбу своих европейских партнёров против революционной заразы в их странах, – а тут его собственный полк. Государь разгневался и решил показательно покарать семёновцев. Полк был расформирован, солдаты разосланы по разным гарнизонам, многие подвергнуты телесным наказаниям; под суд отданы полковой командир полковник Фёдор Шварц и несколько офицеров, а остальные переведены в армейские полки без права отставки.

Сергей Муравьёв-Апостол, никоим образом не причастный к бунту, оказался подполковником[24]24
  Чин капитана гвардии приравнивался к чину армейского подполковника.


[Закрыть] в Полтавском пехотном полку. Оттуда вскоре переведён командиром батальона в Черниговский полк, в городок Васильков, между Белой Церковью и Киевом. Из столицы в глушь, из возлюбленных царём гвардейцев в заштатную пехтуру.

Обида – могучее чувство. Приходится признать: обида была не последним мотивом многих лиц декабристского круга.

Вот, например, граф Матвей Александрович Дмитриев-Мамонов, сын одного из фаворитов Екатерины Великой и невероятный богач. В 1812 году он на свои средства набрал кавалерийский полк, который так и называли Мамоновским, и в составе московского ополчения отправился воевать с Наполеоном. Правда, полк, сформированный на скорую руку и из кого попало, оказался мало на что годен, мародёрствовал, в боях участвовал только в самом конце войны, а как только война закончилась, Александр I поспешил его расформировать. Дмитриеву-Мамонову при этом была выражена высочайшая благодарность и вручено золотое оружие, но он страшно обиделся на императора и немедленно организовал тайное общество, целью коего провозгласил переворот и установление конституционного строя (некоторые участники мамоновского «Ордена русских рыцарей» позднее будут замечены в составе декабристских обществ). Граф во всеуслышание огласил мысль, которую втайне вынашивали иные представители старинных дворянских родов: Александр I не имеет прав на русский престол, ибо происходит от голштинца – Петра III; есть в России куда более родовитые персоны, например он, Дмитриев-Мамонов, потомок смоленских князей, ведущих свой род от Рюрика. За этой звонкой оплеухой царствующему дому предугадывалась вторая, неозвученная: Александр I – лишь внук Екатерины Великой, а он, граф Матвей, может быть, и сын: что-то уж больно поспешно императрица женила его отца, своего любимца, на княжне Щербатовой менее чем за год до рождения Матвея. В дальнейшей деятельности тайных обществ граф Дмитриев-Мамонов не участвовал и удалился в свои имения, но в 1825 году отказался присягать Николаю I. В итоге он был признан сумасшедшим (а возможно, и в самом деле тронулся рассудком) и подвергнут принудительному лечению. Началось же всё, подчеркнём, с обиды.

В 1822 году возникает Васильковская управа Южного тайного общества. Во главе её – Сергей Муравьёв-Апостол.

Кое-кто из современников считал, что вступление Муравьёва-Апостола в заговор было вызвано обидой из-за «семёновской истории». Конечно, это была не единственная причина, он был движим и идейными мотивами, и, наверное, обидой за отца, отправленного в отставку. Так или иначе, вступив в тайное общество, Сергей Муравьёв-Апостол, русский офицер, похожий на Наполеона, не мог не сделаться лидером.

В это самое время в далёкой Испании, где когда-то служил послом Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол, вспыхнула ярким светом звезда героя, способного, казалось, соперничать с Бонапартом. В январе 1820 года в Кадисе Рафаэль Риего поднял восстание против короля Фердинанда под знаменем свободы и народовластия. Через два месяца мятежные войска вошли в Мадрид, король вынужден был провозгласить конституцию, а Риего сделался вождём торжествующих либералов. Этот пример чрезвычайно вдохновил Сергея Ивановича. Вот оно – то, к чему стремился его беспокойный дух! С кучкой соратников, с несколькими ротами верных солдат совершить бросок от окраины к столице, захватить власть, заставить монарха быть исполнителем мятежной воли! Что может быть прекраснее? И сколь многозначительны эти совпадения: Риего тоже воевал с Наполеоном, тоже пребывал в несправедливой опале, тоже подполковник… Что это, если не указание свыше? Правда, дальнейшие события в Испании развивались не столь вдохновляюще: гражданская война завершилась французской интервенцией, поражением либералов, пленением и повешением Риего в ноябре 1823 года. Но это – следствие ошибок испанского вождя, их не допустит вождь русский.