Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц)

Глава 5

Тяжёлый немецкий танк прорвался в район командного пункта нашего полка – красноармеец тов. Токарев, захватив гранаты и бутылки с зажигательной жидкостью, пополз навстречу вражескому танку. Первой гранатой отважный боец попал в башню машины. Танк прекратил огонь; тогда тов. Токарев бросил одну за другой две бутылки с зажигательной жидкостью и поджёг танк. Подоспевшие бойцы уничтожили экипаж, пытавшийся спастись бегством.

От Советского Информбюро 5 июля 1942 года

Резоны и расчёты

В медсанбат Штурмина доставили уже после того, как немецкая контратака окончательно захлебнулась и к амбару подошли бойцы стрелкового батальона.

Сам он идти мог, однако санитар, увидев рассечённое плечо, залитый кровью рукав и длинный порез вдоль рёбер, не стал слушать возражения. Алексея уложили на носилки, закрепили руку широкой перевязью и понесли к дороге, где за уцелевшей изгородью уже собирали раненых для отправки в тыл.

В кузове полуторки лежали ещё пятеро. Один боец тяжело дышал сквозь окровавленную повязку на груди, другой сидел у борта, придерживая перебитую руку. Филю устроили напротив Штурмина, положив повреждённую ногу на свёрнутую шинель. Раненый успел потерять немало крови, побледнел, но сознания не терял и всю дорогу ругался на ухабы.

– Ты водителю передай, чтобы он каждую яму не искал, – попросил Филя санитара после особенно сильного толчка. – У него впереди целая дорога, а он всё равно лезет туда, где глубже.

– Молчи и ногу не дёргай, – посоветовал санитар, придерживая его за плечо. – Ещё немного потерпишь, дальше вас врачи разберут.

Штурмин лежал молча, прижимая левую ладонь к перевязи. Плечо дёргало в такт сердцу, каждый глубокий вдох отдавался болью в боку, а лицо после нескольких ударов наливалось тяжёлым жаром. По-настоящему серьёзной он считал только рану на плече. Остальное должно было пройти само, если не начнётся заражение и никто не решит немедленно вернуть его в строй.

Бой он оценивал на твёрдую двойку, но тут ничего не поделать. Тело деревенского парня просто не приспособлено для нормального движения, и с этим придётся ещё много поработать.

Медико-санитарный батальон развернули в роще возле небольшой деревни, уцелевшей после июльских боёв. Между деревьями стояли палатки, возле крайних домов расположились кухня, склад и хозяйственная часть. Машины подходили одна за другой. Санитары разгружали носилки, врачи проводили первичный осмотр и отправляли раненых дальше: кого в перевязочную, кого сразу к операционному столу, кого в эвакуационное отделение.

Штурмина осматривал пожилой военврач с узким усталым лицом и тяжёлыми веками. Он снял пропитавшуюся кровью повязку, осторожно развёл края раны и заставил Алексея несколько раз согнуть и разогнуть пальцы.

– Повезло вам, красноармеец, – сказал врач, снова принимаясь за плечо. – Лезвие прошло по мышце, сустав и крупные сосуды не задело. Руку сохраним в полном порядке, если не станете изображать из себя бессмертного и не полезете завтра снова воевать.

– Я и сегодня бессмертного не изображал, – ответил Штурмин. – Просто других желающих выйти к немцам не нашлось.

– Здесь у всех объяснение уважительное, – заметил врач, обрабатывая рану. – Один танк руками останавливал, второй решил, что немецкая мина его испугается, третий после пулевого ранения ещё два километра пулемёт тащил. Потом все удивляются, почему врач ругается.

Плечо промыли, удалили из раны мелкие частицы ткани и древесины, после чего наложили швы. Порез на предплечье оказался неглубоким, его тоже обработали и стянули. Рёбра остались целы, хотя сильный ушиб заставлял Алексея дышать осторожнее. На лице обнаружились рассечённая губа, разбитая скула и несколько ссадин, не требовавших ничего, кроме йода.

Закончив, врач подписал карточку и передал её санитару.

– В хирургическую палатку его не нужно, – распорядился военврач. – Разместите в отделении легкораненых, температуру проверять утром и вечером. Питание по первой норме. Через три дня осмотрю ещё раз, а пока руке покой.

Алексею выдали чистую нательную рубаху и уложили на свободную койку в длинной палатке. Между койками оставались узкие проходы, возле каждой стояла небольшая табуретка для вещей и посуды. Под брезентовой крышей пахло лекарствами, свежими бинтами и влажной землёй. Несколько человек спали, кто-то негромко разговаривал, в дальнем углу санитар менял повязку бойцу с обожжёнными руками.

Оружие и снаряжение приняли по описи. Вещевой мешок положили под койку, трофейный «МП–40» отправили в оружейную палатку. Немецкий пехотный нож, пуукко, магазины и гранату тоже записали.

После перевязки Штурмин проспал несколько часов и проснулся к вечерней раздаче пищи.

Кормили раненых лучше, чем на передовой, хотя никакой роскоши здесь, разумеется, не было. Санитар поставил на табурет миску густого супа с картофелем и мясом, гречневую кашу, два куска хлеба и кружку сладкого чая. Алексей ел не торопясь, работая левой рукой, поскольку правую врач велел пока не тревожить. Еды хватало. Организму после потери крови и напряжения требовалось восстанавливаться, и в медсанбате это понимали не хуже него.

На соседней койке лежал Филя. Ногу ему обработали, пулю вынули, кость оказалась задета по касательной. Врач обещал, что ходить он будет, хотя в строй вернётся нескоро.

– До госпиталя завтра повезут, – сообщил Филя, когда санитар отошёл. – Говорят, месяца два проваляюсь, потом ещё ходить учиться. Умеют немцы жизнь человеку испортить.

– Зато ногу не отрежут, – заметил Штурмин. – Остальное поправимо.

– Врач то же самое сказал, только длиннее и с медицинскими словами, – ответил Филя. – Ты как?

– Плечо зашили. Через несколько дней станет ясно.

– Сивый там всем рассказывает, что ты возле амбара половину немецкой армии ножом перерезал. К вечеру их станет человек тридцать, а к утру, думаю, целая рота.

– Передай ему, чтобы считал патроны, а не немцев.

Филя усмехнулся и устроился удобнее.

Пока Штурмин находился в медсанбате, в штабе штрафной роты составляли документы по итогам боя.

Капитан Руденко занял уцелевший класс в деревенской школе. На сдвинутых столах лежали карты, списки личного состава, донесения о потерях и найденные у немцев документы. За окнами бойцы восстанавливали позиции, сапёры проверяли дорогу, а связисты тянули новый провод к штабу батальона.

В учительской находились лейтенант Тарасов, политрук Лаптев, сержант Корнеев и писарь. На краю стола лежало наградное представление на Штурмина.

Руденко ещё раз прочитал текст и отложил лист.

– Подробный подсчёт убитых возле амбара в представлении будет не лишним, – сказал капитан. – Мы подтверждаем, что Штурмин обнаружил обходную группу и сорвал захват позиции. Свидетелей достаточно, тела осмотрены, немецкие документы собраны. Нельзя написать, что он уничтожил значительную часть штурмовой группы противника в ближнем бою и тем самым предотвратил прорыв в амбар. Сколько он там зажмурил? Десять? Так и напиши.

Корнеев, стоявший у карты, кивнул.

– Так будет точнее, товарищ капитан. Сивый и Алим видели почти всё, Филя – только часть. Немцы возле стены лежали вперемешку, и теперь уже не разберёшь, кого достала граната, кого наши из амбара, а кого Штурмин ножом, но десятерых-то он точно взял на нож, а сколько ещё положил из автомата.

Лейтенант Тарасов взял со стола копию рапорта.

– Одной рукопашной там дело не ограничивается. Ночной выход, найденный подход, снятые часовые, захват амбара и отражение контратаки – это всё одна задача. К Красной Звезде представление пройдёт, но я бы не удивился, если в дивизии решат повысить награду.

– Пусть повышают, – ответил Руденко. – Моё дело изложить факты без лишней красоты. Есть ещё вопрос с освобождением. Ранение получено в бою, задачу выполнил, представление оформлено. Держать его дальше в штрафной роте оснований нет.

Политрук Лаптев медленно сложил листы.

– Освобождение сомнений не вызывает. Сомнения вызывает сам Штурмин. До высоты он был обычным рядовым, после неё начал действовать как опытный разведчик. Можно списать на контузию изменение поведения, но нельзя списать на неё знания тактики, оружия и рукопашного боя.

Корнеев недовольно поджал губы, однако ответил спокойно:

– Разбираться в этом будет особый отдел. Я могу говорить только о том, что видел сам. Штурмин не пытался подчинить себе отделение, не уговаривал людей нарушать приказы и не строил из себя командира. Когда я отдавал приказ, он выполнял. Когда немцы вышли к глухой стене и ждать было некогда, сделал то, что должен был сделать любой из нас, если бы сумел.

– Любой из нас там бы не справился, – заметил Тарасов. – В этом вся проблема.

Руденко подвинул к себе чистый лист.

– Поэтому и прибудет человек из особого отдела. Первый рапорт уже ушёл в полк, вместе с сообщением о представлении к награде. Завтра Штурмина опросят, после чего документы направят в Наградную комиссию. Я дополнительно укажу, что после выздоровления его целесообразно использовать в разведывательном подразделении. Возвращать такого человека в обычную стрелковую роту – всё равно что забивать микроскопом гвозди.

Писарь принялся переписывать окончательный вариант.

К полудню следующего дня в медсанбат приехал старший лейтенант НКВД Козырев[1].

Он не стал сразу идти к Штурмину. Сначала поговорил с Руденко и Корнеевым, затем отдельно опросил Сивого, Алима и Филю. Интересовали его неслухи и не количество немецких трупов, а последовательность событий: кто предложил разведку, кто выбрал маршрут, кто отдавал приказы, как Штурмин вёл себя до боя и после него, не пытался ли склонять людей к неповиновению.

Лишь закончив со свидетелями, Козырев вошёл в палатку легкораненых.

Штурмин сидел на койке, прислонившись спиной к сложенной шинели. После утренней перевязки плечо болело меньше, температура оставалась нормальной. На табуретке лежали чистая ложка и кружка после завтрака, а сам Алексей аккуратно разминал мышцы и сухожилия руки.

Старший лейтенант поставил возле койки свободный стул, сел и положил планшет на колени.

– Красноармеец Штурмин, я уже ознакомился с рапортом командира роты и поговорил с людьми, находившимися рядом с вами, – начал Козырев. – По бою существенных противоречий нет. Вы действовали против противника, выполняли поставленную задачу и не пытались нарушить управление подразделением. Однако остаётся вопрос о происхождении ваших знаний. До недавнего времени вы ничем не выделялись, а теперь демонстрируете подготовку, которой рядовой стрелок получить не мог.

Штурмин спокойно выслушал его и лишь затем ответил:

– На этот вопрос объяснений не будет, товарищ старший лейтенант. Не потому, что я боюсь допроса или пытаюсь что-то выторговать, а потому, что не вижу смысла обсуждать происхождение моих знаний. Проверяйте всё, что можно проверить: биографию, службу, нахождение на оккупированной территории, возможные связи с немцами, документы, оружие, показания людей. Если найдёте признаки работы на противника, тогда и разговаривать станем иначе. Но рассказывать, откуда я умею делать то, что умею, не собираюсь. Но сразу скажу, что покажу любую щербину на нашей двери в дом, покажу закопанный в саду ножик и книги в школьной библиотеке разрисованные собственноручно.

Козырев не перебивал, хотя выражение его лица стало внимательнее.

– Отказ отвечать сам по себе вызывает подозрения, – произнёс он после короткой паузы. – Особый отдел не может оставить без внимания человека, который внезапно приобрёл навыки подготовленного разведчика. Нам необходимо исключить возможность внедрения.

– Исключайте, – согласился Штурмин. – У вас для этого есть люди и полномочия. Убеждать вас красивыми словами в своей невиновности я не стану. Немецким агентом меня делают не знания, а действия в пользу немцев. Таких действий вы не найдёте, потому что их не было.

Козырев открыл записную книжку и сделал несколько пометок.

– Предположим, проверка ничего не обнаружит. Вопрос о подготовке всё равно останется. Следователь может решить, что вы знаете больше, чем говорите, и продолжить допрос уже другими методами.

Алексей слегка изменил положение, устраивая раненую руку удобнее.

– Допросов я не боюсь. Можете спрашивать несколько часов или несколько суток, возвращаться к одному и тому же, устраивать очные ставки, сверять каждую мелочь, и совершать прочие глупости типа лампы в лицо. Пока вам нужны факты, я буду отвечать. Но если вместо проверки начнут выбивать заранее выбранную версию, получится только потеря времени.

– Почему вы в этом так уверены? – спросил Козырев.

– Потому что нужного вам признания нет. А если давить станут всерьёз, я остановлю себе сердце. После этого особый отдел получит труп и ни одного нового ответа. Я не угрожаю вам, товарищ старший лейтенант, и не пытаюсь диктовать условия. Просто заранее объясняю, где заканчивается разговор и начинается бессмысленная работа а где случится огромная куча говна.

В палатке стало тихо. Даже Филя, лежавший через несколько коек, перестал шевелиться, хотя слов разобрать не мог.

Козырев положил карандаш на раскрытую книжку.

– Вы утверждаете, что можете сознательно остановить сердце?

– Да.

– Доказывать, разумеется, не станете?

– Такая проверка проводится один раз.

Старший лейтенант некоторое время рассматривал Штурмина, словно пытался понять, блефует тот или действительно сообщает сухой факт.

– Умирать вы не хотите, – наконец произнёс Козырев. – В противном случае не полезли бы удерживать амбар и не позволили бы врачам зашивать плечо. Следовательно, предупреждение должно заставить меня отказаться от давления.

– Оно должно заставить вас не тратить ресурсы впустую, – поправил Алексей. – Я хочу жить, воевать и делать то, что умею. Но страхом смерти меня не заставить выдумать признание. Проверяйте поступки. Это единственное, что имеет значение.

Козырев снова взял карандаш.

– Связи с противником за вами не установлено. В плену вы не находились, линию фронта не переходили, подозрительных документов, радиосредств и тайников не обнаружено. Свидетели подтверждают, что вы действовали в интересах роты. На данный момент оснований считать вас немецким агентом нет. Однако наблюдение продолжится.

– Продолжайте, – спокойно ответил Штурмин. – Мне это не мешает.

– Происхождение навыков в заключении будет отмечено как неустановленное. Вы объяснений не дали.

– Так и напишите.

Козырев закрыл книжку и убрал её в планшет.

– Командир роты ходатайствует о вашем освобождении из штрафной роты и направлении после лечения в распоряжение штаба дивизии. Представление к ордену Красной Звезды уже ушло наверх. Мой рапорт препятствием не станет, хотя окончательное решение принимает не особый отдел.

– Понятно, – сказал Штурмин.

– Вы даже не спросите, когда ждать приказ?

– Когда подпишут, тогда принесут. От моего вопроса быстрее не станет.

Козырев поднялся и вернул стул к стене.

– Насчёт сердца я проверять не намерен.

– Разумно, – ответил Алексей.

Особист вышел из палатки, оставив после себя слабый запах табака и мокрой шинели.

Штурмин ещё некоторое время сидел, прислушиваясь к звукам медсанбата. Возле приёмной палатки остановилась очередная машина, за брезентовой стеной застучали сапоги, санитар потребовал освободить проход. Чуть дальше звякала посуда возле кухни. Врачи продолжали обход, санитары меняли повязки, писарь за столом у входа переносил фамилии из карточек в толстую книгу.

Никто не следил за Алексеем открыто. В этом не было необходимости. Козырев прямо сказал, что наблюдение продолжится, и Штурмин не сомневался, что особый отдел найдёт для этого достаточно возможностей.

Возражать он не собирался.

Наблюдение означало, что выводы пока не сделаны, а человек, которого проверяют, остаётся жив и находится в строю. Для текущего положения этого было достаточно.

Алексей осторожно опустился на подушку, положил раненую руку поверх одеяла и закрыл глаза.

Он мог уйти.

Мысль была не новая. Она появилась ещё у высоты, когда Штурмин понял, что сорок второй год – не бред контузии, не сон и не последняя игра умирающего мозга. Человек с его памятью, опытом и навыками действительно мог выскользнуть из этой мясорубки.

Не сейчас, разумеется, не пройти расположение роты с вещевым мешком за плечами и запиской для командира, а дождаться подходящего боя, когда всё перемешается в дыму, разрывах и чужих командах.

Немцы не обладали каким-то особым чутьём. Их часовые тоже уставали, тыловики привыкали к спокойной жизни, а документы нередко переставали рассматривать после того, как на них появлялась нужная печать.

Дальше пришлось бы раздобыть немецкую форму, подходящую легенду и деньги, добраться до железной дороги, затем до одного из портов. Путь занял бы не одну неделю, возможно, несколько месяцев, но в конце его могла оказаться Южная или Северная Америка – любое место, достаточно далёкое от Восточного фронта.

Там можно было взять чужое имя, устроиться на работу, пить настоящий кофе и узнавать о войне из газет, уже зная, чем она закончится. Его память позволяла заранее вложить деньги в предприятия, которым предстояло разбогатеть, найти людей, пока ещё никому не известных, и со временем обеспечить себе спокойную жизнь.

Это было возможно.

Без гарантий и не без риска, но для человека, умевшего скрываться, менять документы и начинать всё сначала, шанс существовал.

Именно поэтому при одной мысли об этом становилось противно.

Не хотеть умирать было нормально. Смерти боялись все, кто ещё оставался живым человеком и не превратился в пустую оболочку, двигающуюся по привычке. Но одно дело – стараться выжить, а другое – использовать чужую катастрофу как дверь на личный курорт.

Не вступить в бой возле амбара Штурмин не мог.

Он видел немцев, двигавшихся к боковой двери. Видел гранату в руке одного из них и понимал, что произойдёт через несколько секунд. Если бы Алексей остался внутри, сделал вид, что не заметил обхода, решил поберечь силы и будущие возможности, третье отделение легло бы под старой крышей вместе с Филей, Сивым, Алимом и остальными людьми, которые ещё недавно готовы были проверить новичка ножом, а в бою уже слушали его, потому что всем одинаково хотелось жить.

Не остановить егерей он тоже не мог.

Они пришли к амбару с оружием и гранатами. Во дворе у Штурмина оставались нож и несколько секунд, чтобы не пустить их к двери. Этого объяснения было достаточно.

Этим людям он ничего не задолжал.

Ни Копчёному, который ещё недавно проверял, можно ли поставить новичка шестёркой, ни Филе с его заточкой, ни Сивому, которого в нормальной части наверняка старались бы не подпускать к плохо охраняемым складам. Ни Руденко, ни Лаптеву, ни Козыреву с его планшетом и вопросами.

Штурмин действительно никому здесь не давал обещаний. В сорок второй год его бросили без согласия, а присягу принимал другой Алексей – молодой деревенский парень, погибший у высоты. Формально можно было считать эту войну чужой и искать способ исчезнуть.

Очень удобная мысль, почти чистая.

Можно было завернуться в неё, как в плащ, и уйти. Сказать себе, что время чужое, война чужая, долг тоже принадлежал другому человеку. Один раз он уже умер за свою страну, и этого достаточно. Пусть теперь история идёт своим путём. Пусть люди сорок второго сами расплачиваются за ошибки, приказы, неподготовленные атаки и штрафные роты.

Только страна всё равно была его.

Не государственный аппарат, не бумаги, не портреты и не лозунги. Даже не те, кто потом станет писать мемуары и аккуратно обходить чужую кровь.

Страна.

Земля, язык, женщины возле колодца, мальчишки с рогатками, мужики в вытертых гимнастёрках, старики, звеневшие за праздничным столом георгиевскими крестами и медалями с прошлой войны, и дети, которым ещё предстояло родиться. Та самая тяжёлая, неустроенная, родная страна, от которой можно уехать, на которую можно злиться, которую можно ругать последними словами, но нельзя бросить в тот момент, когда её режут.

Потому что нечестно по отношению к себе.

Алексей усмехнулся собственным мыслям и тут же поморщился: разбитая губа напомнила о себе болью.

Честность была подходящим словом для штрафника, за которым присматривал особый отдел, лежащего на госпитальной койке в теле двадцатилетнего деревенского парня и успевшего за несколько дней отправить на тот свет немало немцев. Если бы кто-то произнёс всё это вслух, Штурмин, вероятно, первым посоветовал бы ему меньше рассуждать.

Но другого слова он не находил.

Нечестно уйти.

Нечестно знать, где человек может выжить, и промолчать только потому, что так безопаснее. Нечестно позволить Сивому умереть у пулемёта, Филе – сгореть в амбаре, Алиму – получить пулю в спину, а потом объяснить себе, что все они всё равно были расходным материалом чужой эпохи.

Штурмин слишком хорошо знал цену таким объяснениям.

Сначала человек говорит себе, что ничем не обязан. Потом решает, что рядом находятся не его люди. После убеждает себя, что ничего не мог изменить, и постепенно учится жить спокойно. При достаточном упорстве даже начинает нормально спать. Только однажды всё равно приходится понять, что остался жив не потому, что сумел выжить, а потому, что вовремя отвернулся.

За пологом палатки прошли санитары с носилками. Один негромко попросил придержать вход, другой сообщил врачу, что раненый потерял много крови, но пульс сохраняется. Через несколько минут всё снова вошло в обычный ритм.

Штурмин открыл глаза.

С койки был виден небольшой участок медсанбата: край кухни, несколько машин, штабная палатка и натянутый между деревьями провод. Бойцы разгружали ящики с перевязочным материалом, санитар нёс стопку чистого белья, возле полуторки механик менял повреждённое колесо. Никто не произносил речей и не думал об историческом значении происходящего. Люди просто делали работу, от которой зависело, сколько раненых доживёт до следующего утра.

Филя спорил с санитаром, доказывая, что перевязку на ноге нужно сделать слабее. Санитар не соглашался и объяснял, что после кровотечения припухлость ещё увеличится, поэтому бинт и без того придётся менять через несколько часов.

Возле палатки остановился сержант Корнеев.

Он пропустил выходивших санитаров, стряхнул с сапог землю и вошёл внутрь с вещевым мешком в одной руке и свёртком в другой.

Штурмин приподнялся на койке.

– Как наши? – спросил Алексей, когда сержант подошёл ближе.

Корнеев поставил мешок на табурет и сел на свободный стул.

– Копчёного отправили в армейский госпиталь, но рука у него останется, кость пуля не задела. Филю повезут завтра. Сивый получил «ДП» окончательно и теперь никому не даёт даже протереть затвор без личного разрешения. Алим передал, что твоя кружка цела, хотя чай из неё они выпили ещё вчера.

– Кружку пусть вернут, – сказал Штурмин. – Остальное переживу.

Корнеев достал из кармана сложенный лист.

– Здесь приказ по армии. Тебя признали искупившим вину кровью и освободили от дальнейшего пребывания в штрафной роте. После лечения направят в распоряжение штаба дивизии. Наградное представление тоже приняли, пока на Красную Звезду.

Штурмин развернул бумагу и внимательно прочитал короткий текст. Под ним стояли подписи и печать штаба.

Несколько дней назад его везли в штрафную роту как осуждённого, которому предстояло либо погибнуть, либо доказать право снова считаться солдатом. Теперь этот вопрос был закрыт одной страницей.

Алексей сложил приказ и убрал его в вещевой мешок.

– Значит, обратно к вам уже не вернусь, – произнёс он.

– Не вернёшься, – подтвердил Корнеев. – Руденко просил оставить тебя при дивизии, а особист рекомендует разведку. Куда именно определят, узнаешь после выписки.

Сержант развернул принесённый свёрток. Внутри лежали немецкий пехотный нож с ножнами и личные вещи Штурмина. Автомат оставили в оружейной палатке медсанбата до выписки.

Алексей проверил клинок, и вернул всё в ткань.

– Новых людей вам прислали? – спросил он.

– Семерых, – ответил Корнеев. – Двое уже воевали, остальные совсем зелёные. Сивый пытался объяснять им, как держать сектор, но после третьей фразы перешёл на такие выражения, что политрук выгнал его из траншеи.

– Когда вернёшься, поставь опытных между новичками, – сказал Штурмин. – И пусть каждому покажут соседние позиции, а не только собственную щель. В амбаре половина людей сначала не понимала, кто прикрывает дверь и откуда может появиться противник.

Корнеев внимательно посмотрел на него и усмехнулся.

– Из штрафной роты тебя уже освободили, а командовать ею ты всё равно продолжаешь.

– Я не командую, – возразил Алексей. – Напоминаю очевидное.

– Разумеется, – согласился сержант. – Именно так это обычно и начинается.

Корнеев поднялся, пожал Штурмину левую руку и направился к выходу. Уже возле полога он остановился.

– Сивый хотел прийти сам, но Руденко его не отпустил. Передал, что после следующего боя принесёт тебе немецкий кофе.

– Пусть сначала научится отличать кофе от желудей, – ответил Штурмин. – И кружку не забудет.

Сержант вышел.

Алексей положил вещевой мешок под койку, устроил раненую руку удобнее и ещё раз посмотрел на сложенный приказ.

Вопрос о штрафной роте был решён. Вопрос о дальнейшей службе оставался открытым, но ответ на более важный вопрос он уже нашёл.

Уходить Штурмин не собирался.

[1] Старший лейтенант НКВД – звание равное армейскому майору