Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 32 страниц)

Глава 7

Приказ по Ставке Верхового главнокомандования.

1 Переименовать Сталинградский фронт (1‑го формирования) в Донской фронт.

2 Преобразовать Юго‑Восточный фронт, в Сталинградский фронт (2‑го формирования).

Председатель ГКО Сталин.

Несколько дней.

Немцы входили в город намного медленнее, чем рассчитывали.

Это было заметно не только по стрелкам на штабных картах. На переднем крае задержку измеряли иначе: успели ли вынести раненого, перенести пулемёт, подтащить патроны или пробить проход в соседний подвал до того, как из пыли после артиллерийского налёта появится немецкая пехота.

Небольшую фабрику у южных кварталов, получившую народное название «Штурминская» оставили вечером двенадцатого октября.

Отходили через проломы в стенах, под прикрытием пары фланговых пулемётов. Раненых выносили на плащ‑палатках, Сапёры заложили в фугас остатки боеприпасов, которые нельзя было забрать, а последним со второго этажа спустился красноармеец с обожжённым лицом. Он полосонул по передовой группе несколькими очередями из дегтяря, выпрыгнул через разбитое окно, подвернул ногу, но всё же добрался до своих: двое бойцов соседнего отделения вернулись за ним и помогли перейти улицу.

Немцы заняли фабрику только через три часа после отхода Красной Армии.

Ещё месяц назад штурмовая группа вошла бы вслед за отходившими. Подтянула бы артиллерию, ввела пехоту через проломы в стенах, заняла верхние этажи и начала давить дальше, не давая защитникам закрепиться.

Теперь сначала обстреляли пустые окна, затем отправили разведку, а когда передовые солдаты «обнаружили» пару оставленных фугасов, с ящиками заполненными болтами и гайками, по фабрике снова ударили миномёты. Пулемёты долго прошивали облака пыли и проломы, хотя советские бойцы к тому времени уже занимали подвалы и дворы следующего квартала.

Эта медлительность не остановила немецкое продвижение, но давала защитникам время. Иногда минуты, иногда часы, а на отдельных участках – дни.

В штабе 6‑й армии задержки называли проверкой местности и уточнением обстановки.

Паулюс слушал доклад начальника штаба стоя у карты. В соседнем помещении непрерывно звонили телефоны, курьеры приносили донесения, офицеры оперативного отдела переносили на схему новые рубежи. Пахло табачным дымом, угольной гарью и эрзац‑кофе.

На карте Сталинград ещё сохранял привычный вид. Улицы, заводские районы, железнодорожные ветки и кварталы были обозначены ровными линиями. Только разноцветные отметки продвижения становились всё короче, а пометок о необходимости дополнительной разведки появлялось всё больше.

– Командиры дивизий снова просят не выдвигать передовые пункты управления до полной проверки районов, – доложил генерал Артур Шмидт. – Ссылаются на гибель Рейнгарда и похищение Гота. Формулировки разные, но причина одна: они не доверяют охране штабной зоны.

– Штаб не может командовать наступлением из глубокого тыла, – раздражённо произнёс Паулюс.

– Они этого не предлагают, господин генерал, – ответил Шмидт. – Но требуют сапёров, дополнительные подразделения полевой жандармерии и проверки каждого нового помещения. И всё это занимает время.

После гибели Рейнгарда меры безопасности усилили, однако по‑настоящему положение изменилось после исчезновения Гота.

Даже генерала можно заменить. Немецкая армия не зависела от одного человека, каким бы высоким ни было его звание. Опаснее оказалось другое. Командующего захватили не в окружённом штабе и не во время прорыва, а на дороге, которую заранее проверили и считали безопасной.

Штабная зона перестала казаться отделённой от фронта и хоть сколь‑нибудь безопасной.

Теперь перед каждым выездом проверяли маршрут, машины сопровождали усиленные конвои, совещания переносили, если сапёры не успевали осмотреть здание. Командиры чаще посылали вместо себя офицеров связи, а важные документы делили между несколькими автомобилями.

Каждая такая мера была разумной, но вместе они, накладываясь друг на друга невероятно замедляли работу.

– Сапёрные подразделения требуют все, – продолжил Шмидт. – Они проверяют дороги, подвалы, чердаки, сараи, водопропускные трубы и отдельные здания, где предполагается разместить штаб. Полевой жандармерии тоже не хватает. Частично привлекают местную полицию, но доверия к ней мало.

– Русские пленные что‑нибудь сообщили?

– Ничего надёжного или неизвестного нам. После нескольких наводящих вопросов они быстро понимают, какую историю от них хотят услышать. Теперь каждый второй рассказывает о неизвестных русских диверсантах, которых якобы видел лично.

Паулюс подошёл ближе к карте.

– Что происходит на южном участке?

Шмидт отложил один лист и взял другой.

– Продвижение продолжается, но медленнее расчётного. После оставления фабрики русские закрепились в домах на окраинах. Русские держат подвалы, верхние этажи и дворы, – продолжил Шмидт. – Несколько штурмовых групп попали под огонь из соседних домов уже после того, как считали улицу занятой. На подходах ставят мины а танки не могут пройти через часть завалов, да ещё и артиллерия нередко обрабатывает здания, из которых противник успел отойти.

– Авиация? – спросил Паулюс.

– Работает по заявкам корпусов. Но русские пережидают налёт в глубоких подвалах, а потом возвращаются на прежние позиции или переходят в соседний дом.

Паулюс посмотрел на карту. На ней кварталы выглядели ровными прямоугольниками, хотя в донесениях каждый из них распадался на подвалы, дворы, проломы и отдельные огневые точки. Танки застревали на заваленных улицах, пехота теряла соседние отделения за первой же стеной, а пулемёты русских обнаруживали себя только тогда, когда по штурмовой группе уже открывали огонь.

– Передайте командующим корпусами, – распорядился Паулюс. – Передовые пункты управления держать ближе к частям. Охрану усилить, но не задерживать из‑за неё каждый выезд. После занятия дома сразу вести разведку дальше и подтягивать пехоту. Нельзя давать русским всю ночь на устройство нового рубежа.

Шмидт записал распоряжение.

– Какие будут указания по материалам штаба Гота?

Паулюс помолчал.

– Всё, что могло быть ему известно, считать раскрытым. Маршруты, сроки, порядок взаимодействия и связь с соседями пересмотреть. Полностью менять систему не будем, иначе сами остановим армию. Важные решения подтверждать по второму каналу. На совещания приглашать только необходимых офицеров. Количество документов в машинах сократить.

– Это тоже замедлит работу, – заметил Шмидт.

– Куда уж больше. – С сарказмом воскликнул генерал.

За стенами штаба глухо ударила артиллерия, но телефоны продолжали звонить, связные входили и выходили, офицеры склонялись над картами. Армия сохраняла управление и продолжала наступление, но теперь между приказом и его исполнением всё чаще появлялись дополнительные проверки.

Советская разведка заметила это раньше, чем фронтовое командование смогло оценить результат.

В штаб Сталинградского фронта из Москвы поступила краткая справка. В ней не назывались участники захвата Гота и не сообщались подробности операции. Генеральный штаб передавал только то, что требовалось фронту: часть немецких маршрутов и сроков следовало считать утратившей силу, поскольку противник менял систему управления и усиливал охрану штабов.

Эти сведения совпадали с данными перехвата и наблюдения.

Немецкие командиры реже появлялись на переднем крае, а колонны управления двигались только с усиленным сопровождением. Районы для новых штабов дольше проверяли сапёры, приказы запаздывали, а атаки иногда начинались позже намеченного времени.

Генерал‑полковник Андрей Иванович Ерёменко стоял у карты вместе с начальником штаба фронта генерал‑майором Георгием Фёдоровичем Захаровым. Никита Сергеевич Хрущёв сидел у края стола, просматривая донесения политотдела фронта. Рядом ждали распоряжений начальник инженерной службы и несколько офицеров оперативного отдела.

Доклад об оставлении фабрики передал штаб 62‑й армии.

– Чуйкова соединяют, – сообщил связист.

Ерёменко взял трубку.

Голос командующего 62‑й армией доносился сквозь треск и посторонние шумы.

– Фабрику удерживать больше было нечем, Андрей Иванович, – доложил Василий Иванович Чуйков. – Стены разбиты, верхние этажи простреливаются, подвалы частично завалены. Я приказал отвести людей. Пулемёты и раненых вынесли, а всю взрывчатку что не смогли унести уложили в фугас‑ловушку.

– Немцы заняли объект через несколько часов, – сказал Ерёменко. – Почему так долго?

– Проверяли каждый пролом. Дважды били по пустому корпусу, потом ждали сапёров, а когда приехал танк, и таки поймал фугас, опять отступили. Наши за это время заняли следующий квартал и начали пробивать проходы через стены.

– Сколько выиграли?

– На этом участке – сутки. Если подвезут боеприпасы и дадут сапёров, к утру немцы получат не один дом, а связанную оборону из нескольких зданий.

Ерёменко посмотрел на Захарова.

– Сапёрные команды сможете дать?

Начальник инженерной службы открыл планшет.

– Семь сегодня к полуночи. Ещё три утром. Придётся снять людей с пары танкоопасных участков и частично с переправ.

– Снимайте, но переправы не оголять.

Ерёменко снова обратился к Чуйкову:

– Контратаку ради возврата фабрики не проводить. Закрепляйтесь в кварталах. Артиллерийские заявки дать по подходам и местам сосредоточения, а не по самим корпусам.

– Понял, Андрей Иванович.

К разговору подключился начальник штаба 62‑й армии Николай Иванович Крылов.

– Нам нужны инженерные заряды, инструмент и кабель. В старой застройке можно провести роты через подвалы и дворы, почти не выходя на улицу. Если сделаем проходы ночью, немцам придётся искать каждый новый огневой рубеж.

– Заявку передавайте немедленно, – ответил Ерёменко. – Что с левым флангом?

– С Шумиловым согласовываем. В полевых условиях ровной линии не получится, но разрывов между армиями не оставим.

После разговора с Чуйковым соединились со штабом 64‑й армии.

Шумилов подтвердил, что немцы на южном участке тоже действуют осторожнее. Броню без пехоты вперёд не выдвигали, пехота ждала артиллерийской подготовки, сапёры проверяли даже те дороги, по которым части проходили накануне.

– Мне нужно заранее знать, где заканчивается оборона Чуйкова, – сказал Михаил Степанович. – Иначе ночью немцы найдут проход между армиями.

– Схему стыка получите через штаб фронта, – ответил Ерёменко. – Артиллерию привязывайте не к фасадам, а к дворам и перекрёсткам, через которые они могут пройти.

Захаров положил трубку и вернулся к карте.

– Если их осторожность сохранится, мы получим ещё несколько дней, – сказал он. – На отдельных участках, возможно, больше.

– Эти дни ещё нужно использовать, – ответил Ерёменко. – Одной задержкой немцев город не удержать.

На карте отметили районы, где требовалось пробить внутренние проходы между домами, оборудовать запасные позиции, перенести склады боеприпасов и усилить связь. Сапёрам предстояло работать ночью. Артиллеристы должны были заново привязать огонь к улицам и дворам. На переправах меняли порядок доставки грузов: сначала патроны, мины, вода, кабель и медицинское имущество, затем всё остальное.

– Авиация на связи, – сообщил офицер.

Голос командующего 8‑й воздушной армией Тимофея Тимофеевича Хрюкина пробивался с перебоями.

– Самолётов мало, Андрей Иванович, – сказал он после того, как выслушал задачу. – Штурмовикам требуется прикрытие, аэродромы работают на пределе.

– Нам не нужны удары по уже занятым развалинам, – ответил Ерёменко. – Немцы теперь дольше собираются перед атакой. Ищите точки сбора техники во дворах, дороги подвоза и скопления штурмовых групп.

– Если разведка даст цели до рассвета, утром отработаем.

– Даст.

Хрюкин помолчал, затем добавил:

– Усиленная охрана штабов тоже создаёт цели. Автомобилей становится больше, колонны идут плотнее. Если обнаружим движение командного состава, ударим.

– Действуйте по обстановке. Основная задача – сорвать атаки в городе.

После окончания разговора Захаров передал распоряжения оперативному отделу.

Хрущёв закрыл блокнот.

– Сведения о немецком генерале в части давать? – спросил он.

– Только в общем виде, – ответил Ерёменко. – Сказать, что наша разведка действует в немецком тылу, и похитила генерала, а противник теперь усилил охрану штабов и вообще осоторожничает.

– Дадим как материал для бесед, а не для газет, – уточнил Хрущёв.

– Именно. И разумеется без обещаний, что диверсанты выиграют войну вместо пехоты.

Офицер политуправления записал указание.

– Солдат должен понимать, почему немец стал медленнее, – сказал Захаров. – Но ещё важнее объяснить, что делать с этим временем.

– Это ему объяснит командир, – ответил Ерёменко. – Политработник пусть не мешает.

К полуночи требовалось отправить в армии новые распоряжения. На смену офицерам связи уже вызывали сапёрных командиров. Те ждали в коридоре с планшетами и схемами городских кварталов.

– Пускайте, – приказал Захаров.

Никто не складывал выигранное время в запас и не заносил отдельной строкой в сводки. Оно уходило ночными рейсами через Волгу, тратилось дополнительными койками на левом берегу, превращалось в ящики с боеприпасами, эвакуацию детей и стариков, в орудия, которые успевали поставить на позиции раньше следующей немецкой атаки.

За каждый час промедления, начавшегося по воле одного сержанта, немцы расплачивались пехотой, снарядами и горючим, тогда как на советской стороне то же самое время старались использовать до последней минуты. Пока штурмовые группы стреляли по пустым окнам, сапёры проверяли очередной дом, а артиллерия снова перемалывала стены, на берегу Волги разгружали баржи, вывозили из города раненых и подвозили обратно людей, оружие и боеприпасы. На левом берегу разворачивали дополнительные госпитальные отделения, пополняли склады, ремонтировали машины и готовили площадки для авиации, поэтому каждая задержка наступающих, даже самая небольшая, понемногу превращалась в дополнительную возможность для тех, кто удерживал город.

Особенно хорошо работал страх перед новыми минными ловушками. Немцы уже знали, что за обычной грудой кирпича может оказаться фугас со стальным ломом, а может не оказаться ничего, но проверять всё равно приходилось, потому что один раз ошибиться было достаточно. Из‑за этого продвижение замедлялось даже там, где сопротивление оказывалось слабым: сапёров ждали, подозрительные подвалы обходили, простреливали проёмы, проверяли лестницы и только затем двигались дальше. За это время через Волгу успевали переправить ещё несколько машин с ранеными или закончить разгрузку очередной баржи, а если очередную атаку удавалось задержать до утра, госпитали получали несколько лишних часов на сортировку поступивших, подготовку операционных и отправку в тыл тех, кого уже можно было перевозить.

Для раненых эти часы редко выглядели чем‑то значительным на карте или в сводке, но именно они часто решали, успеет ли человек попасть на операционный стол до того, как начнутся осложнения, найдётся ли для него кровь и будет ли свободное место там, где за ним смогут нормально следить после операции. Поэтому каждая задержка немецких частей работала не только на оборону очередной улицы, но и на тех, кого к этому времени уже успели вынести из‑под огня.

Никто из врачей не знал фамилии Штурмина. Они не знали, почему немецкие штабы стали осторожнее, кто убил Рейнгарда и каким образом исчез Гот. До них доходили только последствия: в некоторые дни раненых привозили не сплошным потоком, а с короткими промежутками, позволявшими вымыть пол, сменить простыни, подготовить инструменты и поспать хотя бы два часа.

Даже два часа имели значение.

Одновременно с ранеными через Волгу продолжали вывозить гражданских.

К середине октября в городе ещё оставались тысячи людей. Кто‑то не успел уйти раньше, кто‑то отказался бросать дом, кто‑то надеялся переждать бои в подвале. Многие работали на заводах, переправах, складах и в госпиталях до тех пор, пока их район не оказывался непосредственно в полосе боя.

Эвакуацию проводили ночью.

Днём немецкая авиация следила за рекой, и любая крупная цель быстро привлекала самолёты. После наступления темноты к берегу выводили группы женщин, детей и стариков. Они шли по разбитым улицам, через дворы и проходы, которые знали проводники. Вещей разрешали брать немного. Чаще всего люди несли узлы с одеждой, документы, одеяла и посуду. У некоторых всё имущество помещалось в наволочке или детском чемодане.

На подходе к переправе людей ненадолго останавливали.

Военные грузы шли в город. Раненые и гражданские – обратно. Потоки пересекались у самого берега, где в темноте ругались регулировщики, ревели двигатели, стучали о настил колёса орудий и санитары просили освободить проход для носилок.

Посадку начинали только после команды.

Детей сажали первыми. Маленьких передавали с рук на руки, старшим приказывали держаться за соседей и не вставать во время движения. Женщины укрывали их одеялами. Стариков размещали ближе к бортам, оставляя середину для носилок.

Иногда судно отходило, не приняв всех.

Тогда оставшиеся ждали следующего рейса, сидя под берегом, в траншеях и укрытиях. После близких разрывов дети плакали, взрослые прижимали их к себе и старались не смотреть на воду, где горели обломки разбитых лодок.

Дополнительная ночь означала ещё несколько рейсов и сотни спасённых людей.

Пока немцы осторожничали, армейцы успевали вывезти семьи из соседних кварталов. Пока их передовая разведка проверяла дорогу, по которой уже прошли советские части, проводники выводили из подвалов стариков. Пока немецкие сапёры искали мины в оставленном корпусе, к берегу шли дети из разрушенной школы, превращённой сначала в общежитие, затем в перевязочный пункт.

На левом берегу эвакуированных принимали представители районных властей, санитарные команды и военные. Людей пересчитывали, отправляли в сёла, временные общежития и дальше на восток. Потерявшихся детей записывали отдельно. У них спрашивали фамилии, прежние адреса, имена родителей и места работы взрослых.

Ответы часто получались неполными.

Ребёнок мог помнить имя матери, но не знать фамилии. Мог назвать улицу, которой уже не существовало, или завод, где работал отец, не зная номера цеха. Эти сведения записывали всё равно. Потом их сверяли со списками госпиталей, эвакуированных предприятий, воинских частей и детских учреждений.

Некоторых родственников находили через несколько дней. Других искали месяцами.

В город в это же время шёл обратный груз.

Боеприпасы, продовольствие, медикаменты, сапёрное имущество, телефонный кабель, аккумуляторы, запасные части, оружие и тяжёлая техника.

К реке танки подходили ночью своим ходом, стараясь не задерживаться на открытых местах. Двигатели глушили заранее, затем машины вели к погрузке по одной. Механики‑водители сидели внутри, готовые немедленно завести мотор, если начнётся налёт или судно придётся срочно отводить от берега.

Переправа танка требовала гораздо больше времени, чем перевозка пехоты.

Нужно было проверить настил, правильно поставить машину, закрепить её, распределить вес и оставить возможность выгрузки на другом берегу. Любая ошибка грозила потерей не только танка, но и парома. Работали без лишнего света. Команды передавали голосом, жестами и короткими лучами закрытых фонарей.

На одном из рейсов в город отправили два «Т‑34».

Первый танк прошёл на паром без затруднений. У второго начала буксовать правая гусеница. Доски под ней затрещали, машина сместилась, и несколько человек бросились подкладывать под траки толстые брусья.

– Не газуй! – крикнул старший погрузки механику‑водителю. – На первой, понемногу!

Двигатель работал на малых оборотах. Танк медленно продвинулся вперёд и замер возле указанной отметки.

Его закрепляли почти двадцать минут.

Рядом ждали артиллерийские тягачи и несколько грузовиков. В кузовах лежали ящики с выстрелами, мины, противотанковые гранаты и диски к ручным пулемётам. Люди торопились, но никто не пытался выгнать танк на паром быстрее, чем позволял настил.

Потерять двадцать минут при погрузке было допустимо, но потерять плавсредство которых адски не хватало – нет.

На другом участке переправляли артиллерию.

Сначала на баржу закатили сорокапятимиллиметровые противотанковые пушки. Следом поставили несколько полковых орудий и миномёты. Тяжёлые системы перевозили реже и только после подготовки причала. Там, где не хватало тягачей, расчёты снимали часть имущества, закатывали орудия вручную и втягивали с помощью лебёдок.

Боеприпасы шли отдельно.

На западном берегу имущество сразу растаскивали по подразделениям согласно подписанным заявкам, а орудия либо ставили на прямую наводку в проломах между домами, либо прятали во дворах, или ночью протаскивали через завалы к заранее подготовленным позициям.

Каждое доставленное орудие меняло тактику обороны квартала, образуя дополнительную точку устойчивости.

Без него пехота могла только пропустить немецкий танк ближе и пытаться подбить гранатами или бутылками, но с пушкой появлялась возможность держать улицу, перекрёсток или проход между разрушенными зданиями.

Даже несколько выстрелов могли сорвать атаку. Пока немцы засекали пушку, вызывали артиллерию и подтягивали пехоту в обход, расчёт либо менял позицию, либо успевал подбить ещё одну машину.

Танков в городе было мало, поэтому крупными группами их почти не применяли. Машины держали в заводских корпусах, за уцелевшими стенами и в укрытиях у берега. Они выходили на прямую наводку, поддерживали короткие контратаки, били из засад и отходили прежде, чем немцы успевали пристреляться. За день один и тот же танк мог сменить несколько позиций.

Для такой работы требовались горючее, боеприпасы и постоянный ремонт. Через Волгу переправляли запасные траки и катки, детали двигателей, инструмент и сварочные аппараты. Повреждённые машины вытаскивали из‑под огня и чинили в заводских цехах. Ремонтники меняли пробитые узлы, переставляли исправные детали с безнадёжно разбитых танков и возвращали технику в строй, иногда за одну ночь.

Выигранные Штурминской фабрикой дни в итоге давали возможность не только доставить новый танк, но и вернуть в строй старый.

На переправах никто не знал, что задержка немецкого наступления частично началась с действий одного человека. Для грузчиков существовали только ведомости и очередность грузов. Для комендантов переправ – уровень воды, наличие судов, время до рассвета и вероятность налёта. Для механиков – состояние двигателя и настила. Для санитаров – число носилок.

Но результат складывался именно из этого.

Штурмин убил Рейнгарда, и немецкие командиры стали осторожнее выдвигать штабы. Его группа захватила Гота, и проверка дорог из необходимой меры превратилась в постоянное требование и превращало любой выезд в скачки с оркестром. Немецкие приказы проходили дольше, командиры реже приезжали на передовую, а сапёров начали вызывать туда, где прежде обходились охраной и их этих часов складывались дни а из дней дополнительные рейсы, тоннокилометры, и более плотная оборона.

Одна баржа привезла боеприпасы. Другая – два орудия и расчёты. Паром доставил танки. На обратном пути вывезли раненых. Следующей ночью переправили детей и женщин из квартала, который утром уже оказался под обстрелом.

Кто‑то на левом берегу получал операцию вовремя, а кто‑то в городе занимал дом с полным боекомплектом, а не с последними патронами, кто‑то успевал вывести семью до того, как улицу перерезала немецкая пехота.

Связь тоже требовала времени.

Катушки кабеля доставляли вместе с боеприпасами. Связисты разматывали провод через подвалы, траншеи и дворы, прятали его под кирпичом, подвешивали на уцелевших стенах и прокладывали по дну неглубоких канав. После каждого обстрела линии рвались, люди выходили искать повреждение, соединяли концы и снова возвращали командирам возможность управлять ротами и батальонами.

Если связь успевали провести ночью, утренняя атака встречала уже не несколько разрозненных групп, а слаженная оборона участка.

Командир знал, где находится сосед, артиллерист получал координаты, резерв мог пройти через дворы к нужному дому, а санитарный пункт заранее готовился принимать раненых именно с того участка, где ожидался удар.

Воду перевозили в бочках, канистрах и молочных бидонах.

В разрушенных кварталах исправные колодцы с помповыми колонками встречались редко, водопровод не работал, а подходы к реке часто находились под атакой с воздуха и обстрелами дальнобойной артиллерии. Без воды люди не могли долго держать позицию, готовить пищу, промывать раны и охлаждать пулемёты.

Несколько грузовиков с бидонами, успевших проскочить ночью, означали ещё один день обороны.

На складах западного берега имущество не задерживали, сразу распределяя по заявкам. Конечно командиры требовали больше, чем могли получить. Артиллеристам не хватало снарядов, пехоте – гранат и патронов, сапёрам – взрывчатки, медикам – перевязочного материала и медикаментов. Никто не получал всего необходимого, но выигранные дни позволяли доставить хотя бы часть.

Этой части иногда хватало.

В одном квартале противотанковая пушка, переправленная ночью, утром подбила головной танк и перекрыла улицу. В другом сапёры получили тол и обрушили стену в тот момент, когда за ней собиралась немецкая штурмовая группа. В третьем доставленный кабель позволил вызвать огонь по двору, где немцы готовились к атаке.

Ни одно из этих событий само по себе не могло изменить положение на фронте, но из таких небольших выигрышей складывалась возможность удерживать город: вывезти раненых, перебросить пополнение, доставить боеприпасы и подтянуть орудия туда, где они были нужнее всего.

Немцы тоже не теряли времени. Подтягивали артиллерию, пополняли штурмовые группы, ремонтировали повреждённую технику, готовили новые атаки. Несколько лишних часов не делали противника слабее и не отменяли его превосходства в людях, орудиях и авиации на отдельных участках.

Поэтому в штабе фронта эти часы считали не передышкой, а временем, которое требовалось использовать до конца.

Ерёменко каждый день требовал докладывать не только об удержанных и оставленных кварталах. Его интересовало, сколько людей удалось переправить через Волгу, сколько боеприпасов доставили за ночь, куда направили раненых, какие части получили пополнение и сколько орудий успели перевезти на правый берег.

Чуйков столь же внимательно следил за тем, что происходило внутри самой обороны: где между домами пробиты проходы, какие подвалы можно использовать как укрытия, где ещё есть вода, какие линии связи работают, а какие приходится восстанавливать под огнём.

Дом, удержанный ещё несколько часов, позволял укрепить соседний. Ночная переправа давала утром новые ящики патронов и несколько орудий. Вывезенные раненые освобождали места в переполненных медпунктах. В Сталинграде теперь имело значение и это.

Батальон держал здание, чтобы сапёры успели укрепить квартал, квартал удерживал улицу, чтобы ночью прошёл транспорт. Переправа работала, чтобы утром в городе появились патроны, орудия и люди, госпитали принимали раненых, освобождая санитарные пункты на западном берегу. Эвакуация гражданских уменьшала число тех, кого требовалось кормить и спасать под огнём.

Так время двигалось по всей обороне, переходя от одного человека к другому.

Штурмин никогда не увидел большей части того, что произошло благодаря его операциям. Не знал фамилий раненых, доставленных в госпитали на несколько часов раньше. Не видел детей, вывезенных с берега ночью. Не мог знать, какой именно танк успели переправить до рассвета и из какого двора на следующий день открыла огонь доставленная пушка.

На войне результат редко оставался рядом с человеком, который его создал.

Он словно низовой пожар разбегался по штабам, дорогам, госпиталям, переправам и передовым позициям, превращаясь в действия людей, никогда не встречавшихся друг с другом.

К вечеру тринадцатого октября немцы заняли ещё несколько зданий возле фабрики.

Они продвинулись вперёд, но не застали советские подразделения в движении. За ночь кварталы успели подготовить. В стенах появились проходы, пулемёты перенесли на фланги, кабель спрятали в подвалах, а во дворе за разбитой котельной поставили противотанковую пушку, доставленную последним рейсом.

Когда немецкий танк вышел к перекрёстку, расчёт подпустил его ближе и выстрелил в борт.

Машина остановилась и вспыхнула, загородив дорогу остальным.

Немецкая пехота сразу залегла, но из соседнего дома по ней ударил пулемёт а артиллерийский наблюдатель передал координаты, и через несколько минут по подходам легли первые разрывы.

Штурм пришлось начинать заново, и ещё одна задержка появилась там, где на немецкой карте уже должен был стоять синий знак занятого квартала.