Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 32 страниц)

Глава 14

Сегодня первого января подписана Декларация Объединённых Наций.

Подписание прошло в Вашингтоне, во время Первой Вашингтонской конференции. Документ закрепил объединение усилий государств в борьбе против фашизма.

Со стороны США документ подписал президент Франклин Рузвельт, со стороны Великобритании, премьер Уинстон Черчилль, со стороны СССР, заместитель народного комиссара иностранных дел Максим Литвинов и со стороны Китая Сун Цзывэнь.

От советского информбюро. 1 января 1942 года

В кабинете Берии горела только настольная лампа, оставляя дальнюю стену, шкафы и тяжёлые шторы в полумраке, но на столе, благодаря мощной стосвечовой лампе было светло почти по‑дневному, и в этом жёлтом круге теснились принесённые за ночь папки, предварительные донесения по Волынскому, списки убитых и раненых, первые показания пленных, справки по пропавшему транспорту, оружию и документам диверсантов, а немного в стороне, словно, совершенно не относясь ко всему остальному, лежала толстая серая папка с надписью «Робинзон», номером дела оперативной разработки и грифом «Совершенно Секретно!»

Спать Лаврентий Павлович не ложился и уже не собирался, лишь приняв душ в комнате отдыха и сменив рубашку и бельё. После того, как Сталин, выслушав первые доклады, велел собрать к утру всех, кто мог иметь отношение к тому, каким образом немецкие диверсанты смогли пройти через линию фронта, сквозь наблюдательные посты ПВО и ВНОС, добраться до московских тылов, получить документы со свежими секретными отметками, транспорт и почти дойти до резиденции Верховного Главнокомандующего, ночь окончательно превратилась в продолжение рабочего дня. Звонили из управлений, поднимали людей, сверяли фамилии и журналы, вытаскивали из архивов старые доклады, а несколько офицеров уже отправились выяснять, кто именно и на каком основании выдавал документы людям, которых в природе не существовало.

С этим Берия особой сложности не видел. Плохо было другое. Немцы ведь не случайно выбрали Волынское из всех резиденций Верховного, не наугад подобрали форму и не нашли где‑нибудь на дороге грузовик, а значит, завтра, когда первые горячие головы начнут объяснять случившееся единичным предательством или разгильдяйством какого‑нибудь дежурного капитана, придётся напомнить присутствующим, что Скорцени со своими людьми появился возле дачи не из воздуха. За ним стояла работа разведки, агентуры, людей, готовивших документы и маршруты, а где‑то, возможно, и тех, кто обеспечивал всю эту операцию уже здесь, в Москве.

Но до этого разговора оставалось ещё несколько часов, и Берия снова потянул к себе папку Штурмина.

Он затребовал её не сегодня и даже не после Волынского. Ещё после разговора с Нино распорядился, чтобы ему дублировали официальные материалы Генерального штаба по всем предложениям лейтенанта, причём отдельно предупредил не устраивать дополнительных проверок, не тянуть Штурмина на допрос и вообще не лезть туда, где люди нормально работают и без лишнего шума. Тогда решение казалось разумным, хотя и несколько непривычным. Лаврентий Павлович привык сначала разбираться с человеком, а уже потом решать, насколько ему можно доверять, но в случае со Штурминым обычный порядок не работал с самого начала. Личность подтвердили достаточно уверенно, чтобы всерьёз говорить о подмене. Родные, школа, военкомат, документы, медицинские признаки, люди из деревни – отлично знавшие его, и даже врач, штопавший мальчишку после неудачного падения в пруд, однозначно опознал свой шов, всё сходилось. Алексей Штурмин действительно был Алексеем Штурминым. Проблема заключалась в том, что человек с такой биографией никак не мог знать и уметь то, что знал и умел этот самый Алексей Штурмин.

Берия раскрыл папку на закладке почти с середины, попав на старую справку, в которой аккуратный исполнитель ещё несколько месяцев назад пытался разложить странности лейтенанта по ведомственным полочкам. Немецкий язык, явно выходивший далеко за пределы школьного образования, медицина, причём не на уровне санитарного инструктора, а с навыками хирургии, стрелковая подготовка, рукопашный и ножевой бой, сапёрное дело, радиосвязь, тактика диверсионных подразделений, устройство оружия и боеприпасов; музыка, кинематограф и ещё несколько совершенно лишних для фронтового офицера областей, каждая из которых сама по себе могла иметь более или менее правдоподобное объяснение, но все вместе превращали обычное личное дело в какой‑то дурной морок.

Раньше именно эта загадка его и занимала. Но теперь Берия смотрел на неё несколько иначе.

Он перелистнул ещё несколько страниц и добрался до первых предложений Штурмина по снаряжению. Разгрузочная система выглядела на бумаге настолько простой, что трудно было понять, почему до подобной вещи не додумались раньше. Не ременно‑плечевая система где всё висело на поясе, и лишь поддерживалось плечевыми ремнями, а всё имущество, подсумки, магазины, гранаты, перевязочные средства и прочая мелочевка распределялись по телу так, чтобы боец не таскал всё в вещевом мешке и мог достать необходимое одной рукой. Ничего великого, никаких новых физических принципов и секретных материалов, но после первых же выходов оперативный отдел потребовал такие комплекты для всех групп генштаба, а затем ими заинтересовались другие подразделения разведки и штурмовых частей.

Рядом лежали материалы по радиостанциям. Штурмин, наткнувшись на маленький немецкий приёмопередатчик и сравнив его с тем, чем пользовались наши разведчики, не стал писать трактат о развитии военной радиосвязи и не стал доказывать институту, что знает больше его сотрудников. Он просто потребовал такую же маленькую станцию для каждого бойца группы и, когда ему объяснили, почему это невозможно, вместе с Сулакшиным принялся объяснять, почему без неё невозможно воевать так, как они собираются. В результате сначала появились переделанные аппараты, новые источники питания, несколько заранее настроенных каналов и возможность не искать своих людей в лесу или немецкой деревне после того, как группа разошлась на несколько направлений, а после станции первого этапа, когда инженеры сделали уже вполне приличные аппараты, вызывающие нездоровый ажиотаж у всех тех, кто ходил за линию фронта.

Берия задержался на приложенной фотографии. На ней тогда ещё лейтенант Штурмин стоял в разгрузке, а небольшая радиостанция была закреплена так, чтобы не мешать двигаться, стрелять и ползти.

Дальше шло оружие.

Работа по малошумному автомату начиналась почти так же. Штурмину понадобилось оружие, из которого можно было снять часового или провести короткий бой в помещении, не поднимая на уши весь квартал. Переделка серийного ППС, другой боеприпас, тяжёлая пуля, устройство снижения звука, испытания, замечания оружейников и уже после этого образцы, которыми пользовались люди Тихонова, стали основной продукцией для небольшого завода. Берия читал заключение специалиста, отмечавшего, что предложенное решение нельзя считать окончательным, что потребуется работа конструкторов и патронщиков, но сама постановка задачи признана правильной и опытные образцы показали достаточную эффективность для применения разведывательными и диверсионными подразделениями.

Мелочь, вроде.

Только из таких мелочей постепенно складывалось подразделение, способное делать то, что другим не поручали вовсе.

Следующая папка касалась радиоподавления, и тут речь шла уже не о том, чтобы восемь человек могли переговариваться между собой. Штурмин предложил систему, позволявшую системно обнаруживать работу нужного передатчика, а потом на определённое время лишить противника связи именно там и тогда, где связь становилась частью управления боем. Сейчас радиоинженеры спорили о мощности, устойчивости диапазонов, количестве передатчиков и неизбежном противодействии немцев, но никто уже не спорил о том, нужна ли такая система вообще.

Берия отложил лист и посмотрел на папку.

Пока всё ещё можно было считать набором удачных идей человека, необычайно хорошо знакомого с нуждами разведывательной группы. Даже если предположить, что где‑то существовала неизвестная школа, подготовившая специалиста такого уровня, объяснение выглядело натянутым, но хотя бы находилось в пределах человеческих возможностей.

Дальше начиналось гораздо интереснее, но запутывалось окончательно.

Противобункерная бомба.

Лаврентий Павлович уже читал эти материалы, но сейчас снова задержался на схеме, где вместо привычного бомбового корпуса бочкообразной формы был изображён старый артиллерийский ствол, расстрелянный и непригодный для дальнейшей службы в орудии, но сохранивший достаточно прочности и массы, чтобы после сброса с высоты войти в грунт, выкрошить бетонное перекрытие в пыль и разорвав арматуру, взорваться не над бункером, а уже внутри или непосредственно под его полом. Сам Штурмин сразу оговорил границу собственных знаний: он давал принцип, общий контур инженерного решения и требуемый результат, тогда как все детали, подвеску, стабилизацию, взрыватель, режим сброса, расчёт проникновения и всё остальное должны были делать инженеры.

Карбышев эту границу оценил и Берия помнил его заключение.

Не изобретатель, пытающийся самостоятельно заменить целый институт, а человек, почему‑то очень хорошо знающий, что именно должно лежать в истоке, и получиться в конце, и достаточно умный, чтобы не лезть в расчёты, которых не умеет делать.

Но рядом лежали материалы по второй разработке, и вот они уже заставляли смотреть на дело иначе.

Объёмный взрыв вещь известная. И шахтёрам и работникам элеваторов и всех тех, кто работал с горючей пылью. Разрушительные свойства такой пыли превышали обычную взрывчатку, но вот как доставить всю эту «радость» на головы противника никто не знал, и что вернее, не задумывался. А Штурмин предлагал по сути готовое решение, указав даже вещество, причём совсем не тривиальное, как начинку подобных боеприпасов.

Сначала авиационная бомба, затем предложение использовать тот же принцип в боевых частях реактивных снарядов для установок, которые вся армия уже привычно называла «Катюшами». Испытатели пока осторожничали с цифрами, специалисты отдельно предупреждали о зависимости от погоды, необходимости точного подбора режимов распыления и задержки подрыва, однако расчётное поражающее действие выходило настолько многообещающим, что работу развернули сразу по нескольким направлениям, и максимально форсировали, ведя исследования и испытания днём и ночью.

Берия дочитал заключение до конца и снова вернулся к первой странице.

Если это получится, немцам придётся переосмысливать само понятие укрытия, а точнее просто смириться с потерями.

Траншея, щель, блиндаж, подвал, весь участок обороны, где обычный фугас значительную часть энергии тратит на образование воронки, переставали защищать людей полностью. Объёмный взрыв буквально «затекал» во все щели убивая людей в укрытиях в бронетехнике и уж точно в окопах.

А если удастся быстро сделать боеприпас и дать его армии не когда‑нибудь после войны, а через несколько месяцев, то речь пойдёт уже не о полезной игрушке разведчиков, а о средстве, способном изменить эффективность ударов на порядок, полностью решая вопросы пробивания глубоко эшелонированной обороны, не жизнями людей, а боеприпасом, будь он хоть тридцать раз золотым.

Лаврентий Павлович снял пенсне и несколько секунд протирал стекло, хотя оно было почти чистым.

«Робинзон». Слово всплыло, само собой.

Нино тогда сказала это почти шутливо, хотя Берия слишком хорошо знал жену, чтобы принять подобное сравнение за случайность. Она смотрела на Штурмина не как следователь, и не как военный специалист и даже не как человек, пытающийся понять, врёт собеседник или нет. Она просто заметила то, что он сам, слишком привыкший искать за любым несоответствием умысел, некоторое время не замечал.

Если человек оказался на необитаемом острове, он так или иначе будет пытаться восстановить привычный ему мир.

Не рассказывать туземцам о преимуществах цивилизации, если туземцы там вообще имеются, а делать нужные ему вещи.

Нужен нож – сделает нож, нужен дом – построит дом, нужна лодка – начнёт думать, как её собрать из того, что есть под рукой.

И Штурмин вёл себя именно так.

Ему стало неудобно таскать снаряжение – появилась разгрузка. Потребовалась связь внутри группы – он добился появления маленьких радиостанций. Нужно тихое оружие – начал возиться с автоматом и патроном. Понадобилось давить связь противника – принёс идею системы радиоподавления. Увидел проблему с укреплениями – появились две папки, одна с артиллерийским стволом вместо корпуса бомбы, другая с объёмным взрывом. При этом он почти никогда не пытался доказать, что изобрёл нечто великое. Наоборот, чаще всего первым говорил, чего не знает и где требуется специалист.

И именно это, пожалуй, стало самым разрушающим для любой шпионской версии. Агенту нужно было выполнять задачу, а Штурмин просто жил.

Берия перевернул несколько страниц и перешёл к боевой части дела.

Здесь всё выглядело ещё хуже для любителей сложных разведывательных построений.

Ещё штрафником Алексей быстро превратился из человека с непонятными навыками в бойца, которого начали слушать люди вокруг. Затем уничтоженная ягдкоманда, инициативный выход за линию фронта, немецкие документы, уничтоженный генерал, первые операции, после которых его фамилия появилась в донесениях уже не как фамилия необычного штрафника, а как фамилия человека, способного предложить решение там, где обычный порядок действий приносил куда большие потери.

Берия неторопливо перелистывал рапорты, вспоминая не столько подробности, сколько общий результат.

Гот. Живой генерал‑полковник, командующий Четвёртой танковой армией, которого вытащили из собственной машины вместе с офицерами и документами, сидел в спецблоке одного из зданий НКВД, рассказывая всё что знал о германской армии и о Рейхе вообще.

Можно было сколько угодно говорить о хорошем агентурном обеспечении, подготовленном самолёте, Тихонове, Сулакшине, Восканяне, Гарсиа, Копытине и остальных, и Берия вовсе не собирался превращать работу целой группы в подвиги одного человека. Сам Сталин правильно заметил, что Тихонов достаточно умён, чтобы не позволять одному бойцу «съесть» операцию. Только вот фамилия Штурмина почему‑то снова оказывалась там, где требовалось придумать, как остановить колонну, как взять Гота и как потом унести ноги, сбив с «хвоста» преследователей.

После Гота были другие операции, немецкая агентура, ложная партизанская группа, документы, позволившие вскрыть то, что до этого существовало лишь в виде отдельных подозрений, а затем немцы начали уже открыто охотиться за самой группой, назначая награды, перебрасывая людей и пытаясь понять, каким образом русские раз за разом оказываются на шаг впереди.

И вот теперь Волынское.

Берия вытянул из‑под остальных бумаг свежий рапорт Тихонова.

Немцы пришли убивать Сталина.

Не рядового генерала, не командующего фронтом, даже не члена Государственного Комитета Обороны. Они собрали людей, подготовили форму, транспорт, документы, провели группу через тыл и поставили во главе ударной части Скорцени, человека, которого явно не собирались расходовать на операцию второго уровня.

А закончилось всё тем, что немецкий отряд уничтожили, Скорцени взяли живым, а Штурмин, успев повоевать вместе со всеми, после боя оказался за столом возле распоротого живота раненого капитана и сделал операцию, на которую имевшийся на месте военврач не решилась идти сама, потому что у старшего лейтенанта Штурмина было больше практического опыта именно в полостной хирургии.

На даче Сталина, в нескольких десятках шагов от человека, которого только что пытались убить.

Берия ещё раз прочитал запись разговора.

Горелова не пыталась прикрыть товарища или приписать ему лишнее. На прямой вопрос она спокойно ответила, что Штурмин явно получил законченное образование в медицинском институте, много занимался хирургией и в данном случае был более подготовлен, по сравнению с ней – по образованию спортивным врачом. Капитан остался жив, внутреннее кровотечение остановили, повреждения устранили настолько, насколько вообще позволяли условия, после чего раненого удалось эвакуировать.

То есть теперь медицина перестала быть ещё одной странной строчкой в справке, а получила практическое подтверждение. И Сталин видел результат собственными глазами.

Лаврентий Павлович медленно откинулся в кресле и некоторое время просто смотрел на раскрытое дело.

Немецкий язык, на котором Штурмин разговаривал с пленными так, что они порой забывали, где находятся, оружие, радиодело, сапёрная подготовка, тактика, медицина, музыка, где он ухитрился заинтересовать самого Цфасмана, знатока джаза и кстати известного сноба, Александрова тоже великолепно разбиравшегося в музыке, и людей, всю жизнь занимавшихся сценой. Кинематограф, о котором рассуждал так, словно видел фильмы, ещё не снятые ни Александровым, ни американцами.

Можно было, конечно, придумать объяснение каждому пункту отдельно. Талантливый самоучка, исключительная память, случайный учитель, неизвестный инструктор. засекреченная подготовка, хорошая наблюдательность…

Но Берия слишком давно занимался людьми, чтобы не понимать разницу между объяснением и пониманием.

Такого человека не могли подготовить ни немцы, ни англичане, ни американцы. Просто нет таких школ подготовки ни у кого.

Даже если выбросить из расчёта всё остальное и оставить только технику, цена подобной операции становилась бессмысленной. Разведка могла пожертвовать агентом, могла отдать какую‑то второстепенную разработку, чтобы создать доверие. Иногда ради большой цели можно было пожертвовать и серьёзным секретом.

Но никто не станет последовательно усиливать чужую армию средствами связи, новым снаряжением, малошумным оружием, средствами радиоэлектронной борьбы, специальными авиационными боеприпасами и принципом нового поражающего действия, а заодно сдавать генералов, офицеров разведки, агентурные сети и собственных диверсантов, только чтобы однажды неизвестный старший лейтенант оказался рядом с нужной картой или услышал разговор, который можно было получить десятком в тысячу раз более дешёвых способов.

Шпион должен что‑нибудь приносить хозяину, а Штурмин только отнимал у немцев и приносил сюда.

Причём с каждым месяцем приносил всё больше.

В дверь негромко постучали, и вошедший помощник положил на край стола ещё одну папку.

– Последние материалы инженерного управления по вашим запросам, товарищ генеральный комиссар, – сообщил он. – И предварительная сводка по документам диверсантов с Волынского.

– Оставьте, – распорядился Берия, а когда помощник уже собирался уходить, добавил: – Меркулов у себя?

– Так точно.

– Попросите зайти.

Помощник вышел, а Лаврентий Павлович снова посмотрел на папку Штурмина и неожиданно улыбнулся, вспомнив вечер в «Арагви» и Нино, которая с совершенно серьёзным видом объясняла ему, что человек напоминает ей Робинзона.

Тогда он спросил, насколько такой человек опасен.

Для немцев, ответила жена, очень. Для нас – пока вы не мешаете ему жить – нет.

В тот вечер Берия согласился скорее потому, что доводы Нино выглядели разумнее желания немедленно докопаться до ответа. Теперь же перед ним лежало слишком много бумаги, чтобы считать это всего лишь интуицией умной женщины.

Ответ по существу уже был получен и лежал перед ним.

Кем бы ни являлся Штурмин и откуда бы ни взялись его знания, агентом противника он быть практически не мог.

Оставался, конечно, совершенно фантастический вариант какой‑то настолько сложной игры, что её цель пока не просматривалась вообще, но предположение что существует разведка, строящая операцию на десятки шагов вперёд и ради будущего неизвестного результата уже сейчас отдающая противнику технологии, способные повлиять на ход войны, генералов и работающую агентуру, относилось уже не к логике, а к психиатрии.

Меркулов вошёл через несколько минут, поздоровался и, заметив перед Берией знакомую папку, без приглашения пересел с обычного стула в кресло у края стола.

– Да никак опять Штурмин? – спросил Всеволод Николаевич с улыбкой.

– Он самый, – ответил Берия и придвинул ему несколько листов. – Почитайте.

Меркулов не торопился, хотя часть материалов наверняка уже видел. Сначала прошёл по перечню разработок, затем задержался на заключении по объёмному взрыву, просмотрел противобункерную бомбу, быстро пролистал связь и только после этого поднял глаза.

– Неплохая подборка для одного старшего лейтенанта, – заметил он. Тянет уже на Сталинскую премию и должность генерального конструктора.

– И это ещё не всё, – ответил Лаврентий Павлович. – Здесь нет и половины всех предложений. Направленных мин, некоторых работ по снаряжению, музыки, кино и того, что специалисты пока не оформили отдельными темами.

– Музыку с кино в вооружение включать не будем, – сказал Меркулов. И так всё это напоминает фантастический роман или мистерии товарища Булгакова.

– Не будем, – согласился Берия. – Хотя после Штурмина я уже не уверен, что он однажды не предложит убивать немцев каким‑нибудь звуковым оружием.

Меркулов улыбнулся и снова посмотрел в бумаги.

– Вы всё‑таки решили, что он не агент?

Берия не ответил сразу, потому что вопрос, ещё недавно казавшийся главным, теперь действительно выглядел странно мелким по сравнению со всем остальным.

– Я решил, что мы слишком долго задавали неправильный вопрос, а в неправильном вопросе уже зашит неправильный ответ. – произнёс он наконец. – Мы пытались понять, чей он человек. Немецкий, английский, американский, наш неизвестный. А надо было сначала посмотреть, что происходит вокруг него.

– И что происходит?

– Мы получаем пользу, – ответил Берия. – Не обещания пользы и не красивые рассказы. Настоящую, вполне измеримую пользу, а где‑то даже сверхпользу. Гот сидит у нас. Ведель сидит у нас и дал бесценную информацию. Немецкие ложные отряды и их система связи вскрыты. Скорцени теперь тоже сидит у нас. Разведгруппы получили не снаряжение и связь, а новую тактику которыми уже пользуется в бою. Оружейники, связисты, Карбышев, все работают. Теперь вон, авиационные специалисты и химики впряглись. И каждый раз выясняется, что очередная странность Штурмина имеет любопытное свойство, превращаться в вещь, которой через несколько месяцев начинает пользоваться армия, разрешая многолетние завалы.

Меркулов медленно кивнул.

– Если всё по объёмному заряду подтвердится, вещь действительно получится серьёзная.

– Вот именно, – сказал Берия. – А теперь представьте, что это немецкий агент. Берлин отдаёт нам новый принцип боеприпаса, позволяющий эффективнее выжигать немецкую пехоту из траншей и укрытий, затем подбрасывает идею бомбы, способной пробивать их бетонные убежища и заодно помогает сделать разведчиков менее заметными, лучше вооружёнными и нормально связанными между собой. После чего этот агент лично участвует в захвате немецких генералов и офицеров разведки.

– Звучит глупо, – заметил Меркулов.

– А для немцев – весьма печально, – добавил Берия.

Он встал, прошёл к окну и, немного отодвинув штору, посмотрел на почти тёмный двор, по которому к подъезду одна за другой подходили машины. До рассвета оставалось немного времени, и здание уже жило утренним темпом, потому что через несколько часов каждому из вызванных к Сталину придётся объяснять, как немцы дошли до Волынского.

– Нино назвала его Робинзоном, – произнёс Лаврентий Павлович, не оборачиваясь. – Помните?

– Вы рассказывали.

– Тогда я решил, что сравнение красивое, но несколько женское. Теперь думаю, она попала точнее всех наших аналитиков. Он не демонстрирует знания ради демонстрации. Он каждый раз делает то, что ему понадобилось. Нужна связь – начинает возиться со связью. Нужен автомат – лезет к оружейникам. Нужна разгрузка – рисует разгрузку. Столкнулся с бункерами – приносит Карбышеву новую бомбу. Видит раненого с распоротым животом – берёт инструменты и оперирует. Причём заметьте, Всеволод Николаевич, почти каждый раз он останавливается именно там, где кончается его знание. Он не пытается изображать конструктора авиационных бомб, если не умеет считать их устойчивость, и не лезет проектировать радиолампы, если этим должен заниматься институт. Он знает, что должно существовать, знает общий принцип и иногда знает результат, а дальше заставляет наших специалистов пройти дорогу, которую сам пройти не может.

– Откуда знает?

Берия отпустил штору.

– А вот это по‑прежнему интересно.

Он вернулся к столу и сел.

– Только теперь ответ не стоит тех денег, которые мы можем за него заплатить.

Меркулов чуть нахмурился.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Допустим, мы его закроем и начнём выяснять всё по‑настоящему. С пристрастием, специалистами, препаратами, перекрёстными допросами. Что получим?

– Возможно, ответ.

– Возможно, – согласился Берия. – Но скорее всего, человека, который больше ничего нам не даст. С высочайшей вероятностью, вообще мёртвого человека. Нино тогда хорошо сказала про часы, которые можно открыть молотком и зубилом. Открыть‑то откроешь, только после этого они почему‑то перестают ходить. А про людей, умеющих умирать по собственному желанию, мы знаем. И это как раз тот уровень подготовки который он демонстрирует.

Меркулов молчал.

– А теперь посмотрите на другое, – продолжил Лаврентий Павлович. – Пока мы его не трогаем, он сам приходит к Тихонову с папками. Никто не вытаскивает из него эти бомбы клещами. Никто не обещает орден, квартиру и госдачу за следующую разработку. Он просто сталкивается с очередной задачей и начинает думать. Даже деньги ему, насколько я понимаю, особенно не нужны. Детскому дому накупил кучу всего. Воевать хочет. Своих людей ценит. Немцев ненавидит. Для человека военного времени набор пристрастий почти образцовый.

– И что вы предлагаете?

– Ничего не менять для него, – сказал Берия. – Менять будем для остальных.

Меркулов посмотрел внимательнее.

– Это как?

– До сих пор у нас работала установка, что Штурмина без нужды не трогать, потому что Генеральный штаб работает с ним сам, да и оснований вмешиваться нет. Теперь этого мало. С сегодняшнего дня любое действие в отношении него, способное помешать работе, должно рассматриваться не как обычная ведомственная инициатива, а как угроза интересам государства.

– Сильная формулировка.

– Зато понятная и директивная.

Берия положил ладонь на толстую папку.

– Я не знаю, кто он такой в полном смысле этого слова. Возможно, никогда не узнаю. Но я хорошо знаю, что у нас порой бывает с полезными людьми. Один начальник захочет показать власть, второй – получить себе специалиста, третий – присвоить разработку, четвёртый решит написать громкое дело, потому что карьеру удобнее делать на подозрительном старшем лейтенанте, чем на немецком агенте, который стреляет в ответ. А пятый просто окажется дураком. Так вот, всем пятерым надо заранее объяснить, что Штурмин теперь не бесхозный, а человек из списков «высшего допуска» и каждый подход к нему будет внимательно рассмотрен. Что будет следовать из внесения лейтенанта Штурмина в Особый Список носителей группы «А».

Меркулов постучал пальцем по листу с заключением испытателей.

– Охрану усиливать?

– Негласно, – ответил Берия. – Немцы за ним и так охотятся, но Тихонов не идиот и за безопасностью людей следит. Естественно в расположение Генерального штаба со своими людьми не лезть, но о внесении Штурмина в «Список» руководство Генштаба оповестить. По Москве наблюдение оставить на прежнем уровне. Если появится подтверждённая угроза – работать по возможности тихо, не устраивая вокруг Штурмина хоровод из сотрудников НКВД. В институтах и на заводах, где идут его разработки, проверить допуски и людей, но опять же без шума. Мне совсем не нужно, чтобы конструктор, которому вчера принесли интересную идею, сегодня решил, будто автора собираются арестовать.

– А если кто‑нибудь из наших захочет всё‑таки поговорить с ним отдельно?

– Регламент таких встреч отлично прописан в «Положении об Особом списке».

– Даже для начальника управления?

– Особенно для начальника управления.

Меркулов усмехнулся.

– Я передам.

– Передайте не только нашим. Через военную контрразведку аккуратно доведите до тех, кому положено. Без бумаги с моей подписью, которую потом десять лет будут таскать из сейфа в сейф, но просто чтобы все заинтересованные понимали: Штурмина не трогать и вообще не подходить на пушечный выстрел, Целиковскую не пугать, его знакомых без причины не трясти, к Тихонову через голову не ходить, а если кто‑то увидит в очередной разработке возможность заработать себе должность или звезду, пусть сначала подумает два раза, а после пойдёт и тихо застрелится.

– Понял.

Берия покачал головой.

– Нет, Всеволод Николаевич, пока не совсем.

Он придвинул к себе папку с объёмным взрывом, потом положил сверху материалы по противобункерной бомбе и несколько секунд смотрел на получившуюся стопку.

– В деревне у нас таких называют курочкой, несущей золотые яйца. Сравнение, конечно, не самое уважительное, и самому Штурмину я бы его говорить не советовал, но с хозяйственной точки зрения очень точное. Пока эта курица гуляет по двору и её никто не душит, она регулярно выкапывает из навоза и то одну жемчужину, то другую. Причём мы пока даже не понимаем, сколько ещё там этих жемчужин.

Меркулов рассмеялся.

– После Робинзона курица – заметное понижение.

– Для литературы – да. Для государственного хозяйства – наоборот.

Улыбка исчезла с лица Берии так же быстро, как появилась.

– Поэтому запомните и передайте тем, кому нужно, уже без всякой литературы. Если кто‑нибудь попытается помешать Штурмину из карьерных, ведомственных или любых других соображений, яйца буду отрывать сразу. Не после комиссии, не после трёх докладных и не тогда, когда разработка встанет, а сразу, как только станет понятно, что человек полез туда, куда его не просили.

Меркулов посмотрел на него, проверяя, насколько серьёзно сказано последнее.

– Дословно передавать?

– Нормальным людям не надо, они поймут обычный русский язык, – ответил Берия. – А если попадётся особенно непонятливый, можете передать дословно и сослаться на меня.

Он закрыл папку Штурмина, но не убрал её обратно в стопку, а положил справа, где держал документы, к которым собирался возвращаться в ближайшее время.

– Что касается самого Штурмина, пусть делает то, что делал. Тихонову не мешать. Генеральному штабу помогать по запросам. По новым техническим предложениям обеспечивать ускоренное прохождение через конструкторские бюро, заводы и институты, но никаких попыток заставить его выдавать идеи по графику. Это вам не фабрика с промфинпланом.