Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 32 страниц)

– Русские уже знают прежние направления, – произнёс Гитлер. – Измените их.

– Условия местности и положение дивизий ограничивают выбор, – сказал Гальдер. – В разрушенном городе нельзя перенести направление удара одним движением карандаша. Подразделения привязаны к дорогам, оврагам и переправам.

Лицо Гитлера побледнело, губы сжались в узкую полоску.

– Германская армия снова объясняет мне, почему приказ невозможно выполнить?!!

– Я объясняю, что нужно сделать для его выполнения, – ответил Гальдер. – После сегодняшнего советского удара нельзя вести войска так, будто ничего не произошло.

Несколько секунд в бункере стояла тишина.

Борман наблюдал за Гитлером, не вмешиваясь. Конфликт между фюрером и начальником Генерального штаба давно перестал быть спором по отдельным операциям. Гальдер всё чаще говорил о возможностях армии, когда Гитлер требовал результата, и каждое такое возражение сокращало оставшееся ему время на должности.

– Представьте новый порядок действий утром, – наконец произнёс Гитлер. – Наступление не прекращать. Я не приму ещё одного доклада, в котором русский успех объясняется погодой, местностью или задержкой снабжения.

– План будет представлен, – ответил Гальдер.

Геббельс раскрыл блокнот.

– Если русские действительно захватили Гота живым, они объявят об этом в ближайшие дни, мой фюрер, – сказал министр пропаганды. – Скорее всего, свяжут пленение командующего армией с сегодняшними боями и представят оба события как доказательство перелома под Сталинградом.

– Пока они молчат, Гот временно не исполняет обязанности по состоянию здоровья, – распорядился Гитлер. – Никаких сообщений о нападении.

– После появления самого Гота по радио отрицание станет бессмысленным, – заметил Геббельс. – Тогда следует признать исчезновение колонны, но поставить под сомнение ценность захваченных документов и достоверность любых его заявлений.

– Подготовьте оба варианта, – приказал Гитлер. – Ни одного сообщения без моего разрешения.

Борман повернулся к Геббельсу.

– Все указания партийным руководителям и центральным ведомствам пройдут через Партийную канцелярию. До официального сообщения распространение любых сведений о Готе будет считаться разглашением военной тайны.

– Разумеется, – ответил Геббельс.

Риббентроп заговорил следом:

– В Бухаресте и Риме уже знают, что наступление началось с серьёзными трудностями. Если к этому добавится пленение командующего Четвёртой танковой армией, союзники потребуют объяснений.

– Союзники получат только сведения, необходимые для выполнения их задач, – отрезал Гитлер. – Антонеску и Муссолини не будут обсуждать со мной действия германского командования.

– Министерство иностранных дел получит отдельное указание, – произнёс Борман, делая пометку.

Гитлер снова посмотрел на Канариса.

– Как вы намерены искать людей, которые захватили Гота?

– Начать с источника сведений, – ответил адмирал. – Необходимо установить, кто знал о движении колонны, какие линии связи использовались, и кто мог наблюдать за штабом или дорогой. Одновременно следует проверить возможную помощь на месте посадки самолёта: транспорт, горючее, продовольствие, укрытие.

– Вы уже сказали, что массовые аресты помешают поиску.

– Поэтому сначала наблюдение и скрытая проверка. Арестовывать следует тогда, когда человек выведет нас на других участников.

Гиммлер сдержанно произнёс:

– Служба безопасности выполнит этот порядок, если абвер будет своевременно передавать данные.

– Передавать будете взаимно, – сказал Борман. – Ни одно ведомство не получит права удерживать результаты у себя до окончания собственного расследования.

Гитлер нетерпеливо постучал пальцами по столу.

– Мне нужны не только источники. Мне нужны исполнители.

– Для их поиска придётся определить, каким образом советские разведывательные группы получают задачи, документы и самолёты, – объяснил Канарис. – Люди, захватившие Гота, не останутся в районе нападения. Искать их там бессмысленно. Необходимо выйти на структуру, которая их перебрасывает и обеспечивает.

– Сколько времени?

– Назвать срок невозможно.

Гитлер вновь сорвался на крик:

– Вы всё время требуете времени! Но пока вы собираете сведения, русские наносят следующий удар!

Канарис не повысил голоса.

– К завтрашнему вечеру я представлю разбор нападения и план розыска. Но обещать, что конкретная группа будет найдена к определённому дню, значит обманывать вас.

– Тогда заставьте их появиться, – сказал Гитлер. – Создайте цель, которую они захотят захватить.

Канарис ненадолго задумался.

– Это возможно. Им можно передать сведения о поездке старшего командующего или перемещении важного штаба и подготовить засаду. Но сведения должны пройти по каналу, которому русские доверяют. Слишком очевидная утечка только предупредит их.

Кейтель нахмурился.

– Использовать настоящего генерала как приманку нельзя.

– Настоящий генерал не обязателен, – ответил Канарис. – Но колонна, охрана, движение связи и весь порядок подготовки должны выглядеть убедительно.

– Разработайте операцию, – приказал Гитлер. – Не вместо расследования, а одновременно с ним. Первый план представить через неделю.

– Да, мой фюрер.

Гитлер выпрямился и обвёл собравшихся взглядом.

– Тихонова и его людей брать живыми, если это вообще возможно. Мне нужны не их трупы, а ответы: кто сообщил им маршрут Гота, кто готовил операцию, кто дал самолёт и обеспечил связь. После допроса с ними разберутся. Если взять живыми нельзя – уничтожить всех и представить подтверждение, чтобы через неделю мне снова не доложили, что эта группа исчезла.

Канарис коротко кивнул.

– Для этого придётся свести всё, что уже известно армии, Абверу и полиции. Иначе мы снова будем искать одних и тех же людей тремя разными способами.

– Вот и сведите, – ответил Гитлер. – Вы отвечаете за поиск самой группы и подготовку захвата. Гиммлер проверяет возможные источники утечки и даёт людей, если они вам понадобятся. Кейтель обеспечит доступ к армейским материалам, Геринг – к тому, что есть у Люфтваффе.

Борман, до этого молча записывавший распоряжения, поднял голову.

– Я оформлю это сегодня и прослежу, чтобы ведомства получили одинаковые указания. Доклады по расследованию и розыску будут собираться для вас вместе, а не поступать каждый по отдельности.

– Хорошо, – сказал Гитлер. – И предупредите всех: если кто‑нибудь решит придержать сведения, чтобы прикрыть собственную ошибку, я буду считать это помощью русским.

После этих слов никто уже не пытался что‑либо уточнять.

Совещание закончилось далеко за девять вечера.

Кейтель, Йодль и Гальдер остались с Гитлером обсуждать новый порядок действий под Сталинградом. Борман также не покинул бункер: ему предстояло немедленно оформить принятые решения, определить круг допущенных к расследованию лиц и проследить, чтобы распоряжения ушли в армию, люфтваффе, Службу безопасности и гражданскую администрацию ещё до полуночи.

Канариса в коридоре ждали два офицера абвера.

Адмирал передал старшему лист с перечнем штабов, служб связи и регулировочных постов, которые могли располагать сведениями о движении колонны Гота.

– Поднимите всё, что связано с подготовкой советского удара под Сталинградом, – распорядился Канарис. – Отдельно соберите сведения о нападении на колонну. Сравните круг людей, имевших доступ к обоим видам информации.

– Искать одну сеть? – спросил офицер.

– Искать совпадения, – ответил Канарис. – Нельзя заранее решать, что русские получили всё от одного человека. Но если один и тот же узел связи, штаб или офицер появляется в обоих делах, начинать следует с него.

– А исполнители?

Канарис посмотрел на закрывшуюся дверь оперативного бункера.

– Пока мы не знаем о них ничего, кроме того, что они хорошо подготовлены и уже ушли. Не придумывайте им фамилий и не приписывайте чудо – оружие. Ищите тех, кто сообщил им маршрут, вывел самолёт к месту посадки и обеспечил возвращение через фронт.

Офицеры ушли выполнять приказ.

Канарис направился в узел связи. До утра ему предстояло остановить бессистемные аресты возле места нападения, получить материалы из штабов Шестой и Четвёртой танковой армий и подготовить единый доклад, который одновременно прочитают Гитлер, Борман и Гиммлер.

Глава 3

Доблестные солдаты Вермахта, Люфтваффе и Кригсмарине, ведут с большевистскими ордами тяжёлые бои, освобождая жизненное пространство для истинных арийцев. Но война не мешает нашим солдатам радоваться жизни, получая письма от родных, отдыхая в полевых банях и восстанавливаясь в лазаретах.

Рядом с ними их боевые соратники из других стран Третьего Рейха, вступивших в святой поход против недочеловеков. Румынские, Норвежские, Финские, Французские и Итальянские дивизии воюют на Восточном фронте, чтобы приблизить час всеобщей победы над русскими, сметя их с лица Земли.

Фелькише Беобахтер 20 сентября 1942.

Награждение провели в Генеральном штабе ранним утром, без оркестра и журналистов почти в «рабочем режиме». Группу провели через внутренний двор, подняли на второй этаж и построили в небольшом зале, где у стены висела карта южного участка фронта, а на длинном столе лежали папка с представлениями и наградные коробки.

Степан Григорьевич стоял первым, в выглаженном кителе и начищенных сапогах. За ним выстроились остальные офицеры группы – подтянутые, выбритые и всё равно не похожие на людей из тыла. Война словно намертво впаялась не только в лица, но и в том, как каждый ещё при входе успел отметить расположение входов, окна и стоявших у стены караульных.

Василевский вошёл в сопровождении одного офицера оперативного управления, остановился перед строем и не стал тратить время на длинную речь.

– Верховное Главнокомандование рассмотрело результаты операции «Ветер», – произнёс Александр Михайлович. – Обстоятельства захвата командующего немецкой танковой армией разглашению не подлежат, однако секретность не уменьшает её значения. Правительство оценило вашу работу по достоинству.

Первым награду получил Тихонов. Он выслушал приказ, ответил положенным «служу Советскому Союзу» и вернулся в строй с таким видом, словно ему вручили не орден, а новое распоряжение.

Следом вызвали Алексея.

Он остановился перед Василевским и снова испытал знакомое недоумение. В самой операции не было ничего особо сложного. Дорога, охрана, несколько минут боя и самолёт, который нельзя было заставлять ждать. Награды появлялись потом, когда всё уже закончилось и случившемуся придавали окончательную форму, но некоторое недоумение оставляли, в основном дисбалансом между сложностью работы, как её оценивал сам Алексей и оценкой руководства.

После него ордена получили остальные. Семён принял коробку осторожно, будто внутри лежала радиолампа, Виктор невольно проверил взглядом защёлку, Энрико улыбнулся, но вовремя промолчал. У Катерины едва заметно дрогнула щека, а Борис, вернувшись на место, тихо сказал Сарику:

– Матери бы показать.

– Покажешь, – ответил Восканян.

Закончив награждение, Василевский закрыл папку.

– Группе предоставляется четырнадцать суток отдыха, – распорядился начальник Генерального штаба. – Майор Тихонов останется. Остальные свободны.

Степан Григорьевич вывел людей в коридор и вернулся в зал. Через десять минут он появился снова и коротко приказал ехать в расположение.

К обеду выяснилось, что отдых уже расписан не хуже очередной операции.

Катерину и Семёна отправляли в пансионат «Волга», Сарика – к родственникам на Урал, Виктора – в дом отдыха при санатории инженерных войск, причём начальство отдельно предупредили не пускать его к мастерским и складам без сопровождения, а Энрико и Бориса распределили по домам отдыха где‑то в тылу.

Алексей оставался в учебном центре.

– Почему я никуда не еду? – спросил он у Тихонова.

– Потому что через три дня в доме отдыха ты начнёшь искать занятие, через пять поссоришься с начальником, а к концу недели найдёшь поблизости полигон, – ответил Степан Григорьевич. – Здесь хотя бы понятно, где тебя искать.

– Предвзятое, и ошибочное мнение, о ранимом, чутком и нежном человеке, товарищ майор.

– Комик. – Он положил на стол распоряжение. – Так. После отпуска тебя и Семёна на несколько дней затребует Управление связи для отчёта. Наши станции уже переданы в институт. Специалисты разберутся с ними, а от вас потребуются сведения по практической эксплуатации.

– Нас включают в комиссию? – спросил Алексей.

– Нет конечно. – Командир фыркнул. – Вы не радиоинженеры и не конструкторы. Вас вызовут как людей, которые использовали аппаратуру в бою.

Это устраивало Алексея гораздо больше прежних бесконечных обсуждений, где десяток ведомств одновременно пытался решить, кто будет отвечать за одну застёжку.

Первые два дня он действительно отдыхал: спал, ел и почти не выходил из комнаты. На третий сон отпустил, а вместе с ним вернулось ощущение, что тело, в котором он теперь жил, всё ещё далеко от прежних кондиций.

Деревенский парень был крепким, сильным и выносливым, но тяжёлая работа не давала той растяжки, подвижности и сложной координации, которую Алексей вырабатывал годами. Память сохраняла движения целиком, а новое тело выполняло их с задержками, иной длиной шага и непривычным центром тяжести. Попытка повторить всё сразу закончилась бы надрывом мышцы или связки.

Поэтому он начал осторожно: растяжка, равновесие, падения, перекаты, медленные переходы из одного положения в другое. Никакой скорости и резких рывков. За две недели тело не стало прежним, но перестало сопротивляться каждому сложному движению, а Алексей наконец понял его действительные пределы и то как следует дальше развиваться.

Тихонов обнаружил занятия на четвёртый день, посмотрел, как Штурмин медленно отрабатывает переход на колено, и ограничился одним предупреждением:

– Если начнёшь хромать, отдых продолжишь в медсанчасти.

– Понял, Степан Григорьевич, – ответил Алексей.

– И без геройства. Связкам твоя сила воли безразлична.

Остаток отпуска прошёл спокойно.

Семён вернулся из пансионата выспавшимся и недовольным тем, что Катерина не позволила ему проверить местный радиоузел. Зато он привёз подробный отчёт по станциям: фактическую дальность, расход питания, повреждения, влияние сырости и случаи отказов. Отдельно отметил качество удержания частоты – за все выходы ни одному бойцу не пришлось остаться без связи.

Через два дня после окончания отпуска за Тихоновым, Штурминым и Сулакшиным пришла машина Управления связи.

Научно‑исследовательский институт связи Красной армии располагался за высоким забором с часовыми у ворот. В лабораторном корпусе пахло нагретым лаком, канифолью и металлом. На столах стояли измерительные приборы, под стеклянными колпаками светились лампы, а вдоль стен тянулись шкафы с деталями.

Радиостанции группы уже разобрали и изучили. Рядом лежали перечерченная схема, таблицы измерений и трофейный «Телефункен» со снятой крышкой. Специалисты не ждали, что прибывший лейтенант станет объяснять им основы радиотехники, а провели исслежования плат и контактов на изломы, а саму радиостанцию на стабильность параметров.

Группу встретили инженер‑полковник Павел Сергеевич Руденко, представлявший Управление связи, и начальник лаборатории Николай Петрович Мельников.

– Предварительную работу мы закончили, – сообщил Руденко после представления. – Электрическая часть понятна. Нам требуется определить, какие свойства обязательно сохранить при переходе к серийной конструкции.

Мельников развернул лист с уже выписанными характеристиками.

– Рабочие частоты около тридцати мегагерц, мощность передатчика примерно пять ватт, четыре – пять фиксированных каналов и бесподстроечная связь, – перечислил начальник лаборатории. – Дальность?

– Гарантированно не меньше трёх километров, – ответил командир группы. – На открытой местности – пять. Меньшая дальность для нашей работы недостаточна.

– Опытные образцы пять километров обеспечивают, – сказал Мельников. – В лесу и застройке конечно будет хуже, но пять ватт позволяют поставить требование в три километра как обязательное.

– Годится, – подтвердил Тихонов.

– Настройка оператору не нужна вообще, – добавил Алексей. – Перед выходом назначается канал. Боец включает станцию, выбирает его и нажимает тангенту для передачи.

– Это уже записано как обязательное условие, – ответил Мельников. – Наружных органов подстройки вообще не будет.

Сулакшин передал отчёт по эксплуатации, специалисты уточнили продолжительность работы от батареи, порядок ношения и слабые места креплений. Разговор занял меньше часа: инженеры уже знали, что именно предстоит переделать, и не собирались превращать боевых офицеров в участников конструкторского совещания.

Главная трудность была очевидна. Десять станций группы собирали вручную, подбирая детали и доводя каждый аппарат отдельно практически до совершенства. Институту предстояло добиться тех же характеристик на серийных отечественных комплектующих, без индивидуальной подгонки каждого экземпляра.

– Первый лабораторный макет серии будет больше и тяжелее, – сказал Мельников. – На нём проверим устойчивость генераторов, выходную мощность и питание. После этого займёмся носимым корпусом.

– Размер макета значения не имеет, – ответил Тихонов. – Но на испытания группа должна получить станцию, которую человек носит постоянно, не занимая рук.

– Именно так и записано, – подтвердил Руденко. – Товарища Сулакшина вызовем при проверке питания и гарнитуры, а товарища Штурмина – когда появится компоновка носимого образца. Постоянно держать их в институте необходимости нет.

– Все вызовы через меня, – напомнил Степан Григорьевич.

– Разумеется, товарищ майор.

Перед уходом Алексей остановился возле разобранной станции. Несколько недель назад её собирали в небольшой мастерской, перематывая катушки и подбирая каждую лампу. Теперь аппарат лежал среди схем и отечественных деталей, а специалисты уже не доказывали, что такая связь возможна. Они решали, как получить те же четыре канала, пять ватт и требуемую дальность не в десяти, а в сотнях одинаковых экземпляров.

– Через десять дней будет первый макет, – сообщил Мельников.

– Три километра? – спросил Алексей.

– Сначала стол, приборы и пять ватт, – ответил Николай Петрович. – Потом три километра. После них пойдём за пятью.

Через четыре дня после поездки в институт Алексея вызвали к телефону. Звонила Целиковская.

– Лёша, ты сегодня свободен? – спросила Людмила.

– Если для тебя то разумеется, – ответил Алексей.

– А для Орловой и Александрова? – Людмила рассмеялась. – Григорий Васильевич прислал машину и велел передать, чтобы ты не забыл тетрадь.

– Почему он уверен, что в ней что‑то есть?

– Потому что Любовь Петровна уверена. В шесть пожалуйста будь готов.

Дача Александрова стояла среди начинавшего желтеть сада. После дневного дождя дорожки оставались мокрыми, с крыши мерно капала вода в подставленную бочку, а из распахнутого окна гостиной доносились звуки рояля и голоса.

Когда Алексей вошёл в гостиную, Целиковская первой заметила небольшой свёрток у него под мышкой.

– Это тоже ноты? – спросила Людмила.

– Нет. Это тебе.

Он протянул ей завёрнутую в бумагу жестяную банку. Людмила развернула её, прочитала надпись и недоверчиво посмотрела на Алексея.

– Настоящий кофе?

– Арабика.

– Лёша, где ты её достал?

– В нашей организации встречаются люди, которые бывают в разных местах. – Он пожал плечами.

– И ты потратил такую редкость на меня?

– Нет, Люда. Я её для тебя и доставал.

Целиковская прижала банку к груди и быстро поцеловала его в щёку, не обращая внимания на улыбку Орловой.

– Теперь новые песни можешь не показывать, – сказала Людмила. – Я всё равно тебя прощу.

Кроме хозяев и Целиковской, там находились Александр Наумович Цфасман и Константин Симонов, а перед ним лежала толстая папка, перевязанная тесёмкой.

– Вот человек, из‑за которого редакция постепенно превращается в почтовое отделение, – сказал Константин Михайлович после знакомства.

– Жалобы поступают? – спросил Алексей.

– Требования, – ответил Симонов со смешком, развязывая папку. – С фронта просят ноты. Из госпиталей спрашивают, где можно услышать песни ещё раз. Рабочие одного завода требуют сообщить, когда будет следующая. А в Москве уже спорят, существуете ли вы вообще.

– Некоторые считают, что за фамилией Штурмина скрывается несколько композиторов, – добавила Орлова. – Другие уверены, что вы украли неизвестный архив. Третьи обижены тем, что вы ни у кого не учились.

– Я уже вщзволнован, – заметил Алексей.

– В творческой среде всегда серьёзно относятся к чужому успеху, – произнёс Цфасман словно извиняясь. – Особенно если публика не спросила разрешения, прежде чем запомнить мелодию.

Александров кивнул на тетрадь.

– Вы обещали новые песни.

– Не вам, Григорий Васильевич.

– Тем хуже. Значит, придётся слушать без предварительной договорённости.

Цфасман уже открыл крышку рояля. Алексей сел на табурет, перелистнул несколько страниц и начал без вступления.

– Остался дом за дымкою степною,

Не скоро я к нему вернусь обратно.

Ты только будь, пожалуйста, со мною.

товарищ Правда

Цфасман, собиравшийся подхватить мелодию, в четыре руки не стал играть замерев, Симонов опустил руку на папку и больше не двигался до конца песни.

Когда Алексей убрал руки с клавиш, в комнате несколько секунд сохранялась тишина.

– Повтори последний куплет, – попросил Симонов.

Алексей повторил. Константин Михайлович выслушал и медленно кивнул.

– Вот это сейчас нужно, – сказал Симонов. – Вот это. Без плаката и без крика. Ровно мощно словно танковая атака.

– Мужской голос, – произнёс Цфасман глядя куда‑то в пространство. – Оркестр небольшой. И никаких труб в начале, иначе всё испортим. Только струнная группа.

– Я её петь не стану, – сказала Орлова. – Здесь нужен человек, которому верят ещё до первой строки.

– Название? – спросил Александров.

– «Товарищ Правда», – ответил Алексей.

Цфасман записал его над нотами.

Вторую песню Алексей начал тише:

– С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре…

Целиковская, стоявшая у окна, отвернулась к саду. Орлова слушала неподвижно, положив ладони на спинку кресла. Симонов смотрел в стол, а к середине второго куплета снял очки и провёл пальцами по переносице.

Последний аккорд затих, и Александров мелко перекрестился.

– Господи боже. Это настоящее чудо…

– Её нельзя отдавать торжественному певцу, – первым сказал Цфасман. – Споёт громко – убьёт.

– Нужен мужской голос, почти без нажима, и можно вообще несильный. Вот Марик Бернес отлично споёт, – согласилась Орлова.

Симонов надел очки.

– После этой песни каждый вспомнит своё, – произнёс Константин Михайлович. – И спорить с ней никто не станет.

Александров прошёл к окну и вернулся.

– Она могла бы стать главной темой фильма о разведчике, – сказал Григорий Васильевич. – Не песни в фильме, а всего фильма.

– Сначала снимите обещанную картину для Люды, – напомнил Алексей.

– Одно другому не мешает, – ответил Александров.

Третью песню Алексей намеренно начал сразу, не оставляя времени для дальнейшего обсуждения.

– Непогода нынче в моде, непогода, непогода…

Орлова улыбнулась уже на первой строке. Цфасман мгновенно подхватил ритм, а на припеве Любовь Петровна встала рядом с роялем и запела вместе с Алексеем. Со второго раза она изменила несколько ударений, и песня сразу зазвучала так, словно была написана именно для неё.

Когда закончили, Целиковская первой глубоко выдохнула.

– Вот теперь можно дышать, – сказала Людмила.

– Эту возьмут сразу, – решил Цфасман. – Её достаточно один раз передать по радио.

– И сразу найдутся люди, которые объявят её несвоевременной, – ворчливо заметил Симонов.

– Разумеется, – согласилась Орлова. – Особенно те, кто сам не написал ничего, кроме докладной записки.

Все присутствующие рассмеялись.

Александров бережно собрал исписанные листы, понимая цену каждого

– Какая пойдёт первой? – спросил Григорий Васильевич.

– «Непогода» проще, – ответил Цфасман. – Для «Товарища Правды» нужно найти голос. А вот «Родину» торопить нельзя. Это надо обдумать.

Симонов раскрыл папку вынул несколько писем и подал их Штурмину.

Одно пришло из госпиталя, другое – от рабочих оборонного завода, третье прислала фронтовая концертная бригада. Алексей прочитал их и вернул.

– После очерка писем стало больше? – спросил Штурмин.

– Намного, – ответил Симонов. – Но фамилия пока живёт отдельно от человека. Фотографии не было, поэтому на улице вас узнавать не станут. В редакциях, театрах и на студиях другое дело. Там уже пытаются выяснить, кто первым сможет вас пригласить.

– И кто первым объяснит, почему песни написаны неправильно, – добавил Цфасман.

– Это тоже, – согласился Симонов. – Одних раздражает язык, других музыка, третьих – то, что молодой фронтовой лейтенант появился неизвестно откуда и сразу принёс несколько готовых песен самого высокого класса. Но публике эта возня безразлична. Она уже решила вопрос без них.

– Какой вопрос? – спросил Алексей.

– Нужны ей эти песни или нет, – ответил Симонов с улыбкой.

Целиковская села рядом с Алексеем.

– На «Мосфильме» говорят, что Александров держит у себя неизвестного автора, – сообщила Людмила. – В театре уверены, что тебя придумала Любовь Петровна. А одна актриса доказывала мне, что мужчина, написавший «Цветные сны», должен быть лет на двадцать старше.

– Не разочаровывай её, – попросил Алексей.

– Уже разочаровала, – ответила Целиковская со смехом.

Орлова перебрала ноты.

– Объявлять фамилию будем? – спросила Любовь Петровна.

Алексей посмотрел на Симонова.

– Фамилия уже известна, – ответил Константин Михайлович. – Но никакой кампании вокруг автора не будет. Без фотографии, интервью и подробностей службы. Песни могут идти своим путём.

– Меня это устраивает, – сказал Алексей.

Цфасман забрал ноты «Непогоды» и «Товарища Правды». Листы с «Родиной» остались у Александрова.

Цфасман и Симонов уехали далеко за полночь. Александров сложил ноты в папку, Орлова велела приготовить гостевую комнату и повернулась к Алексею с Людмилой.

– Оставайтесь здесь, – предложила Любовь Петровна. – Ночью по Москве ездить незачем.

Целиковская посмотрела на Алексея, и что‑то такое уловив, кивнула.

– Мы лучше поедем ко мне, – сказала Людмила. – Машина всё равно ждёт.

– Как знаете, – ответила Орлова. – Только кофе весь сразу не выпейте иначе не уснёте совсем.

– Постараемся, – пообещал Алексей.

По дороге Целиковская держала банку на коленях, словно боялась, что редкий подарок исчезнет. В её квартире она первым делом поставила воду, достала маленькую ручную мельницу и открыла крышку.

Комната сразу наполнилась запахом, которого Алексей в этой жизни ещё не чувствовал.

– Вот теперь вечер закончен правильно, – сказала Людмила.

Через два дня после возвращения от Александрова Степан Григорьевич вызвал Алексея к себе и протянул ему сложенный вчетверо лист.

– Разведупр согласовал опытную работу с электроламповым заводом, – сообщил Тихонов. – Двенадцать комплектов для группы. Завод обязан выделить специалистов и изготовить образцы, но всё, чего нет в этой бумаге, придётся согласовывать отдельно.

Алексей просмотрел предписание. Кроме лампы и самого фонаря в нём значились крепление на оружии и дополнительная рукоять под левую руку.

– Достаточно, Степан Григорьевич, – сказал Штурмин.

– Постарайся на этот раз не заказать вместе с фонарём новый завод.

– Обойдёмся одним цехом.

Московский электроламповый завод встретил его грузовиками у проходной и длинным кирпичным корпусом, над которым висел желтоватый дым. Документ Разведупра проверяли долго, после чего Алексея провели к директору, где уже ждали главный инженер, начальники вакуумного цеха и опытовой лаборатории.

На столе лежал обычный армейский фонарь с жестяным корпусом и круглым стеклом.

– Такой не подходит? – спросил главный инженер Корнеев.

– Не подходит, – ответил Алексей. – Слабый свет, хрупкий корпус, стекло вообще отвратительное, плюс случайно включается. Держать его приходится рукой, а в этой руке должно быть оружие.

Штурмин развернул лист с наброском. Рисовал он без размеров, обозначив только взаимное расположение деталей: цилиндрический корпус под стволом, отражатель, подвижную оптическую часть, крепление и отдельно вертикальную рукоять.

– Начнём с лампы, – предложил начальник лаборатории Матвей Ильич Савельев. – Какую мощность вы хотите получить из такого размера?

– Значительно большую, чем даёт обычная лампа при том же расходе энергии, – ответил Алексей. – Вольфрамовую нить нужно разогреть сильнее, чтобы свет стал более белым уйдя как можно дальше от красного спектра. В обычной колбе она быстро испарится, стекло почернеет, а нить перегорит.

– Это известно, – сухо заметил Савельев. – Поэтому температуру и ограничивают.

– Ограничивают, если в колбе вакуум или инертный газ, – сказал Алексей. – Добавьте немного йода или брома, как добавляете в радиолампы, для увеличения времени работы накальной нити.

Начальник лаборатории посмотрел на него внимательнее.

– А в качестве геттера?

– Нет. Геттер у вас поглощает остаточные газы и поддерживает вакуум. Здесь вакуума быть не должно. Нужна маленькая жаростойкая колба с инертным газом под давлением и совсем небольшим количеством йода. Испарившийся вольфрам соединяется с ним у стенки, возвращается к горячей нити и там снова осаждается.

Савельев взял карандаш.

– Обратимая реакция?

– Да. Стекло не чернеет, потери вольфрама уменьшаются, нить можно держать горячее.

– Обычное стекло такой температуры не выдержит, – сказал Корнеев.

– Нужно кварцевое или другое жаростойкое стекло, – ответил Алексей. – Колба должна быть небольшой, иначе цикл не пойдёт как следует.

– Сколько йода? – спросил Савельев.

– Не знаю, – честно признался Штурмин. – Очень мало. Дозу, давление газа и температуру придётся подбирать опытным путём. Я знаю принцип, а не заводскую технологию.

Такой ответ специалистам понравился больше, чем попытка диктовать им состав по памяти. Савельев сделал несколько пометок и отложил карандаш.

– С вольфрамом, откачкой и герметизацией мы работаем, – произнёс начальник лаборатории. – Йод немного усложнит процесс, но сделаем. Для начала несколько колб с разными дозами размерами и из разного стекла.

– Одновременно проверьте их на удар и вибрацию, – попросил Алексей. – Фонарь будет стоять на автомате или участвовать в серьёзных переделках. Кстати стекло внешнее тоже максимально прочное.

Корнеев придвинул к себе рисунок корпуса.

– Почему фрезерованный алюминий? Штампованный корпус легче и дешевле.

– Фрезерованный корпус на порядки прочнее, хорошо отводит тепло и позволяет точно посадить отражатель, стекло и механизм фокусировки. Когда конструкция заработает, можно думать о штамповке или отливке. Оптико‑механический завод вроде уже льёт алюминий.