Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 32 страниц)

В антракте к Орловой и Александрову сразу подошли знакомые, Алексея представили нескольким артистам театра, и разговор почти сразу перешёл к «Хозяйке детства». Все уже слышали, что Орлова снимается вместе с настоящими воспитанниками детского дома, хотя самого материала ещё никто не видел.

Один из режиссёров театра заметил, что дети способны переиграть любого взрослого, если их не заставлять играть, и Александров с явным удовольствием согласился:

– Сегодня они сначала почти сорвали мне съёмку, а затем сделали дубль лучше, чем я рассчитывал.

Орлова посмотрела на Алексея.

– Потому что у них появился зритель, перед которым они не хотели ошибиться.

Штурмин сделал вид, что всё именно так и задумывалось.

После второго акта зрители аплодировали долго. На несколько минут холод, затемнённые улицы и война совсем недалеко от Москвы перестали занимать всё пространство вокруг; люди стояли возле кресел, вызывали артистов и хлопали до боли в ладонях, не желая расходиться, пока оркестр окончательно не убрал инструменты.

У служебного выхода уже ждали машины.

До Внукова ехали больше часа. За городской чертой дорога стала почти чёрной, снег лежал вдоль обочин неровными серыми полосами, а фары выхватывали из темноты деревья, заборы и редкие встречные грузовики. Александров заранее получил пропуска, поэтому посты задерживали их ненадолго.

Дом стоял в глубине участка. Свет в окнах закрывали плотные шторы, из трубы шёл дым, возле крыльца уже находилось несколько автомобилей, а внутри было тепло и пахло дровами, едой и табаком. Верхнюю одежду свешали на длинную вешалку в передней, способную, как показалось Алексею, вместить весь состав «Мосфильма» вместе с Госкино.

Симонов приехал раньше и разговаривал у камина с невысоким сухощавым мужчиной лет сорока. Рядом стояли два театральных актёра, художник «Мосфильма», военный корреспондент Михаил Булгаков, оператор и женщина из Комитета по делам кинематографии, а Цфасман, едва войдя, сразу обнаружил возле стены рояль и проверил, не успел ли тот расстроиться.

Симонов заметил Штурмина и поднял руку.

– Вот и наш главный виновник.

Алексей, пожимая ему руку, улыбнулся:

– Это не я. Меня заставили.

– Отвечать всё равно вам. Пока хотя бы за то, что здесь все хотят услышать новые песни, а Григорий Васильевич успел их пообещать, даже не спросив автора.

Александров, входивший следом, услышал последнюю фразу и тут же возразил:

– Приходится строить кадр ещё до того, как раздали роли. Это основа режиссуры.

Симонов повернулся к стоявшему рядом сухощавому мужчине.

– Алексей Иванович, познакомьтесь. Борис Павлович Асеев.

Они пожали руки. Асеев был одет в форму инженерно‑технического состава, но без той парадной аккуратности, которую обычно наводят перед официальным приёмом; на пальцах остались следы карандаша или графита, хотя перед дорогой он наверняка мыл руки, а взгляд был спокойным, внимательным и совсем не светским.

– Мы с вами, кстати, уже заочно знакомы, – сказал Борис Павлович.

Алексей вопросительно поднял брови.

– По песням?

– По изделиям, которые ваши связисты заставляют делать всё меньше, легче и проще в обращении.

Симонов посмотрел на обоих с живым интересом.

– Чувствую, сейчас начнётся разговор, после которого нас попросят выйти.

Асеев покачал головой.

– Ничего секретного. Я всего лишь знаю, что старший лейтенант Штурмин предъявляет к технике требования, после которых инженеры сначала ругаются, а затем обнаруживают, что он был прав.

– Иногда обнаруживают ещё и то, что я совершенно ничего не понимаю в производстве, – заметил Алексей.

Борис Павлович впервые улыбнулся.

– Это всё равно лучше конструктора, который ничего не понимает в применении.

К столу позвали не сразу. Пока гости грелись возле камина и снимали верхнюю одежду, из кухни одна за другой выходили две женщины, расставляя блюда, графины и бутылки. Александров несколько раз попытался помочь, но его быстро отогнали, потому что он лишь переставлял уже поставленное и мешал пройти.

Стол оказался таким, какого Алексей не ожидал увидеть даже на официальном приёме. На больших блюдах лежала тонко нарезанная осетрина, рядом стояли две невысокие хрустальные чаши с чёрной и красной икрой, окружённые кусочками белого хлеба и сливочным маслом; были заливной судак, копчёный лосось, сельдь с луком, маринованные грибы, огурцы, помидоры из банок, квашеная капуста с мочёной брусникой и несколько салатов, в которых явно не экономили ни на яйцах, ни на мясе.

В центре стоял запечённый гусь с яблоками, рядом разместили холодную телятину, окорок, домашнюю колбасу и большое овальное блюдо с жареной дичью. Картофель подали на двух серебряных блюдах, посыпав укропом и полив растопленным маслом, в глубокой посуде дымились грибы в сметане, отдельно принесли расстегаи с рыбой, пирожки с мясом и капустой, несколько видов сыра и корзины с хлебом, среди которого нашёлся не только привычный чёрный, но и настоящий белый.

Возле стены ждали своей очереди торт, вазочки с вареньем, мёд, орехи, мандарины и яблоки; на подносе стоял кофейник, распространявший по комнате запах настоящей арабики, а рядом – чайник, сливки и доверху наполненная сахарница. С напитками тоже не бедствовали: на столе стояли водка, армянский коньяк, грузинские вина, несколько бутылок шампанского и тёмное стекло домашних настоек.

Богатство стола никто не обсуждал. В этом доме прекрасно знали, откуда появляются специальные пайки, подарки с Кавказа, продукты из закрытых распределителей, присланные из эвакуации банки и добытая неизвестно какими путями дичь; все понимали, что подавляющее большинство москвичей такого ужина не видело уже второй год, но отказываться от еды из показной скромности тоже никто не собирался. Люди приехали сюда после студии, театров, редакций, институтов и фронта, а хозяева просто хотели накормить друзей так, как умели это делать до войны.

Орлова заметила, как Алексей осматривает стол, и сразу предупредила:

– Только не спрашивайте, откуда всё это. Григорий Васильевич всё равно соврёт, а мне потом придётся запоминать его версию.

Александров возмущённо поднял голову.

– Я никогда не вру о продуктах. Они слишком быстро заканчиваются, и ложь легко проверить.

Симонов тут же воспользовался случаем:

– Значит, расскажете правду?

– Конечно. Гусь прибыл из подшефного хозяйства добровольно и с песней, осетрина сама поднялась по Москве‑реке, а икру обнаружили в павильоне после особенно удачного дубля.

Асеев посмотрел на бутылки.

– Тогда коньяк, вероятно, пришёл пешком из Армении.

– Его путь покрыт государственной тайной, – совершенно серьёзно ответил Александров.

Рассаживались без старшинства, но и не совсем случайно. Александров занял место с края стола, откуда мог видеть всех гостей и одновременно распоряжаться тем, что происходило на кухне, Орлова села напротив, Алексея устроили между Людмилой и Асеевым, а напротив оказались Симонов и Цфасман.

Когда тарелки были наполнены, Александров поднял рюмку и объявил, что длинных речей сегодня не будет, после чего всё‑таки успел предложить выпить за тех, кто работал сегодня, завтра снова пойдёт работать, и отдельно за человека, который пишет для них песни, а затем исчезает куда‑то делать то, о чём никто и никогда не узнает.

Орлова дождалась конца и заметила:

– Гриша, это уже начинает походить на длинную речь.

– Тогда выпьем, пока она не стала ещё длиннее.

Гости подняли рюмки. Алексей только пригубил и поставил свою на стол, а Людмила тем временем успела положить ему на тарелку гуся, расстегай и несколько ломтиков окорока.

Штурмин с сомнением посмотрел на эту гору.

– Я, между прочим, сам умею выбирать еду.

– Ты выбираешь как человек, который через пять минут снова собирается на задание, – ответила Целиковская, совершенно не смутившись. – Сегодня у тебя лечебное питание, потому что смотреть страшно: не человек, а моток стальной проволоки, одни жилы и мышцы.

– Если я съем всё, что ты положила, завтра меня придётся нести к Тихонову.

– Григорий Васильевич даст машину.

– Машина у меня и без того служебная.

Людмила удовлетворённо кивнула.

– Тогда вообще не понимаю, о чём мы спорим. Ешь.

Первые полчаса разговор почти целиком вращался вокруг театра. Актёры спорили, можно ли перенести «Цыганского барона» на экран и при этом не получить просто снятый спектакль; Александров доказывал, что для кино действие придётся расширить до настоящих улиц, полей и табора, Цфасман возражал, что на натуре оркестр всё равно останется невидимым и режиссёр неизбежно начнёт обращаться с музыкой как с фоном.

Алексей, до этого спокойно занимавшийся осетриной, заметил:

– Музыка вовсе не обязана показывать, откуда она звучит.

Александров немедленно указал на него вилкой.

– Вот. Наконец здесь появился человек, который понимает кино.

Цфасман даже не повернул головы.

– Он просто понимает, что ему самому не придётся записывать оркестр на ветру.

– Можно сначала записать, а потом снимать под готовую фонограмму, – предложил Штурмин.

Александр Наумович медленно посмотрел на него с преувеличенным возмущением.

– Молодой человек, ещё немного, и вы начнёте объяснять мне мою профессию.

Алексей невинно пожал плечами.

– Я думал, уже начал.

Людмила тихо рассмеялась.

Симонов некоторое время слушал спор, а затем перевёл разговор на утреннюю съёмку в детской спальне. Любовь Петровна уже успела рассказать ему про фотографии и рисунки, поэтому Константина Михайловича интересовало, останутся ли они в картине.

Александров подтвердил, что останутся, но специально выносить каждый снимок крупным планом он не собирается: вещи будут просто лежать рядом с детьми, как лежали сегодня.

– И правильно, – согласился Симонов. – Когда слишком долго объясняешь человеку, что перед ним горе, он в конце концов начинает видеть объяснение вместо самого горя.

Алексей посмотрел на него.

– Это надо политотделам сказать.

– Политотделы меня и без того не любят за советы, – вздохнул Симонов. – Зато редакторы обожают, особенно когда вымарывают текст страницами.

Орлова положила ладонь на край стола и уже серьёзнее сказала:

– Детей нельзя жалеть в кадре так, чтобы они сами становились жалкими. Они этого не заслуживают.

Целиковская сразу вспомнила, что было после дубля.

– Сегодня они, по‑моему, жалели вас. Вы ещё снять толком не успели, а они уже побежали спасать Любовь Петровну от одиночества.

Орлова улыбнулась и ничего не ответила.

После ужина часть гостей перешла к камину, остальные остались возле стола. Цфасман сел за рояль, сыграл несколько тактов из только что увиденной оперетты, намеренно изменил ритм и превратил Штрауса почти в блюз, после чего театральные артисты немедленно начали спорить, допустимо ли вообще обращаться с классикой подобным образом.

Асеев воспользовался общим шумом и негромко обратился к Алексею:

– Я видел ваши малые станции.

Штурмин повернулся к нему.

– Серийные?

– Пока предсерийные. Институт прислал заключение: четыре фиксированные частоты, никаких органов настройки у бойца, мощность и дальность для работы группы достаточные. Инженеры, конечно, ругались больше всего именно из‑за отсутствия ручек.

Алексей усмехнулся.

– В бою человеку некогда искать свою станцию среди десятка положений. Канал должен включаться одним движением переключателя.

– Вот именно с этим инженеры обычно и спорят. Им кажется, что чем больше ручек и возможностей настройки, тем совершеннее устройство, а человеку, который ползёт по грязи под огнём, почему‑то кажется наоборот. Поэтому мне и хотелось с вами поговорить.

Асеев вынул из кармана записную книжку, но раскрывать её не стал.

– Завтра предлагать не буду, после сегодняшнего вечера мы оба будем бесполезны, а вот послезавтра приезжайте в институт. Хочу понять, что ещё требуется группе, кроме уже переданного задания.

Алексей покачал головой.

– Сначала поговорите с майором Тихоновым. Требования группы определяет он.

– Уже поговорил.

– И что сказал Степан Григорьевич?

У Бориса Павловича в глазах мелькнула улыбка.

– Что вы назовёте всё желаемое, он вычеркнет невозможное, а инженеры после этого объяснят, почему нельзя изготовить оставшееся.

Штурмин кивнул.

– Значит, обычный рабочий порядок.

Их тихий разговор заметил Симонов, сидевший напротив.

– Всё‑таки секретное. Сначала обещали никого не выгонять, а теперь уже шепчетесь.

Асеев невозмутимо ответил:

– Мы обсуждаем количество ручек.

– На чём?

Борис Павлович посмотрел на него как на дурака.

– На предмете, о котором вам знать необязательно.

Симонов сразу оживился.

– Теперь мне особенно интересно.

– Поэтому и необязательно.

Константин Михайлович поднял ладони, признавая поражение.

Позже Орлова всё‑таки попросила Алексея спеть. Он отказался один раз, затем второй, но довольно быстро понял, что Александров заранее договорился с Цфасманом и вся компания тоже прекрасно осведомлена о предстоящем номере, поэтому сопротивление только затягивает неизбежное.

Алексей сел к роялю.

Мне кажется порою, что солдаты,

С кровавых не пришедшие полей,

Не в землю нашу полегли когда‑то,

А превратились в белых журавлей.

В комнате стихло уже после первой строки, а ещё через несколько секунд люди просто замерли, слушая песню. Симонов сидел, опустив голову, Асеев смотрел в огонь камина, Булгаков сначала держал бокал в руке, затем поставил его на подоконник и больше не притронулся.

Когда Алексей закончил, никто не заговорил сразу. Александров некоторое время смотрел на Штурмина и первым нарушил тишину.

– В эту картину мы её не поставим.

Людмила повернулась к нему.

– Почему?

– Потому что для такой песни нужен совсем другой фильм. Не детская история и не музыкальная комедия.

Орлова тихо спросила:

– А какой?

Григорий Васильевич посмотрел на Алексея и после небольшой паузы ответил:

– Тот, который я пока ещё не умею снимать.

Развивать эту мысль никто не стал. Цфасман снова сел за рояль и начал играть что‑то негромкое и спокойное, разговоры постепенно возобновились, Орлова принесла чай, и через несколько минут дом снова зажил обычным поздним вечером.

К полуночи часть гостей начала разъезжаться. Театральные артисты торопились к машине, Симонову утром предстояло возвращаться в редакцию, Асееву – в институт. Перед уходом Борис Павлович ещё раз напомнил Алексею время встречи и отдельно попросил, если Александров снова соберёт гостей, не привозить на дачу никаких образцов техники.

Режиссёр, конечно, услышал последнюю фразу.

– Почему это?

Асеев застёгивал шинель и ответил совершенно серьёзно:

– Потому что вы немедленно захотите снять их в кино.

– Если вещь хорошо выглядит в кадре, она уже наполовину принадлежит искусству.

Борис Павлович покачал головой.

– Наши вещи должны прежде всего плохо выглядеть для немецкой разведки.

Симонов, уже натягивая перчатки, заметил:

– Кажется, впервые за вечер Борис Павлович победил в споре окончательно.

Когда дверь за последними гостями закрылась, в доме осталось всего несколько человек: Александров, Орлова, Цфасман, Людмила и Алексей. За окнами лежал тёмный заснеженный участок, в комнатах сразу стало тише, а огонь в камине опустился почти до углей.

Орлова собрала оставленные чашки и, остановившись возле рояля, вспомнила:

– Утром опять дети. Теперь они будут ждать, что Алексей Иванович придёт проверять записи.

– Это всё я передам тем, кто занимается розыском, но на съёмку завтра уже не успею.

Любовь Петровна вздохнула.

– Расстроятся.

– Ну не сидеть же мне возле них всё время?.

Людмила тут же взяла его под руку.

– Мы скажем, что тебя вызвали спасать Родину.

Алексей посмотрел на неё.

– Не говори детям глупостей.

– Тогда скажем правду: тебя вызвал командир.

– Это звучит значительно страшнее.

Александров посмотрел на часы и напомнил, что до полудня обещал вернуть героя командиру, поэтому комнаты готовы, чай выпит и пора наконец прекращать разговоры.

Штурмин усмехнулся.

– А вы говорили, что люди искусства не подчиняются распорядку.

– Люди искусства – нет, – ответил Александров, поднимаясь. – Но вашему командиру я обещал.

Глава 10

Ставка Верховного Главнокомандования.

Директива от 8 декабря 1942 года № 170703

Командующим войсками Волховского и Ленинградского фронтов о задачах по прорыву блокады Ленинграда и подготовке Мгинской операции

8 декабря 1942 г. 22 ч 45 мин

Совместными усилиями Волховского и Ленинградского фронтов разгромить группировку противника в районе Липка, Гайтолово, Московская Дубровка, Шлиссельбург и, таким образом, разбить осаду гор. Ленинград, к исходу января 1943 г. операцию закончить.

Закрепившись прочной обороной на линии р. Мойка, пос. Михайловский, Тортолово, обеспечить коммуникации Ленинградского фронта, после чего войскам дать 10‑дневный отдых.

В первой половине февраля месяца 1943 года подготовить и провести операцию по разгрому противника в районе Мги и очищению Кировской жел. дороги с выходом на линию Вороново, Сиголово, Войтолово, Воскресенское.

По окончании Мгинской операции войска перевести на зимние квартиры.

Настоящий приказ довести до командиров полков включительно.

Получение подтвердить. Исполнение донести.

Ставка Верховного Главнокомандования И. СТАЛИН, Г. ЖУКОВ

Вопросы радио.

Через два дня Алексей приехал к Асееву.

Радиоинститут занимал несколько зданий, соединённых переходами, в которых пахло нагретой изоляцией, канифолью, машинным маслом, табаком и мышами от старых деревянных перекрытий. У входа документы проверили дважды, затем дежурный вызвал молодого инженера, и тот повёл Штурмина через коридор, заставленный вдоль стены ящиками с радиолампами, катушками кабеля и полуразобранными корпусами аппаратуры.

Борис Павлович ждал его в лаборатории, одетый в белый, накрахмаленный халат, и сверкая носками начищенных до сверкания ботинок.

На длинных столах стояли генераторы, осциллографы, приёмники и несколько опытных радиостанций в металлических кожухах. У стены на столе дымился паяльник, возле которого инженер в сером халате осторожно менял лампу в сером ящике частотного стенда. В дальнем углу два техника проверяли второй вариант тактической радиостанции, предназначенной для группы Тихонова, и вариант предназначенный для штурмовых подразделений уровня отделение – взвод – рота. Она была намного больше чем разведывательная, с простым кислотным аккумулятором, но вполне укладывающаяся в заспинный формат плоской коробки толщиной в пять сантиметров, высотой в тридцать, и шириной в двадцать, общим весом в три килограмма и шестью каналами.

Асеев пожал Алексею руку и поставил на стол станцию для группы.

– Можете сразу посмотреть, что получилось, – предложил Борис Павлович, выкладывая на стол рацию для разведки. – Корпус ещё заканчиваем, зато схема и внешняя гарнитура уже в окончательном варианте.

Новая станция для разведчиков была даже меньше той, которую Штурмин представлял первоначально. Собранная на миниатюрных радиолампах[1] в прочных бакелитовых корпусах, прямоугольная и чуть вытянутая она хорошо ложилась в руку. Сверху находились переключатель четырёх заранее установленных каналов, ручка громкости, разъёмы гарнитуры и питания.

Алексей несколько раз переключил каналы, пробуя динамику.

– Дальность на открытой местности соответствует ТЗ – около четырёх километров, – сообщил Асеев. – В лесу и в городе зависит от застройки и плотности растительности. Но до пяти дотянем, хотя за каждый дополнительный километр придётся платить повышенным расходом батарей. Но мы параллельно работаем по чувствительности.

– Четырёх уже хватит для большинства выходов, – ответил Алексей. – Пять нужны как гарантия связи на четырёх, а не как постоянная норма, хотя я бы не отказался от кнопки «турбо» кратковременно увеличивающую дальность связи ещё больше.

Асеев посмотрел на него внимательнее.

– Обычно заказчики требуют больше, чем им действительно необходимо.

– Обычный заказчик не таскает заказ на собственном горбу, и не выбирается из окружения охотничьих команд.

Борис Павлович кивнул инженеру. Тот забрал станцию и вернулся к стенду.

– Подполковник Тихонов предупредил, что вы приедете не только ради неё, – сказал Асеев. – Что ещё придумали?

Алексей снял планшет, достал сложенный лист и развернул его на свободном краю стола.

На бумаге не было полноценного технического задания, а только то, что когда‑то позже назовут блок‑схемой.

– Нужна станция, способная подавить полевую радиосвязь противника на выбранном участке фронта, – сказал Штурмин.

Асеев не стал сразу задавать вопросы. Он придвинул лист, просмотрел пометки и лишь после этого поднял глаза.

– Обычная постановка помех уже применяется, – произнёс Борис Павлович. – Мощный передатчик настраивают на частоту передачи противника и мешают работе станции.

– Это работает, пока немцы не переходят на соседнюю частоту, – ответил Алексей. – Или пока нам заранее известно, где именно они будут работать. Я предлагаю перекрывать не одну частоту, а сразу несколько десятков.

– Широкополосным шумом?

– Нет. Это съест всю мощность. Большая часть энергии уйдёт туда, где в данный момент никто не принимает.

Асеев снова посмотрел на лист.

– Тогда объясняйте.

Алексей взял карандаш.

– Немецкие полевые станции не работают на любой частоте. У каждого типа есть свой диапазон, а внутри него – ограниченный набор рабочих частот. Особенно у подвижных соединений, артиллерии и штабов. Мы сгребаем в кучу трофейные станции, документы, данные радиоперехвата и заранее определяем эти частоты.

Он провёл поперёк линий несколько коротких штрихов.

– После этого передатчик одновременно создаёт узкую помеху на частоте передачи каждой из них. Не заливает весь диапазон, а ставит отдельные помехи именно там, где находятся каналы связи, и даже уже чем сама передача. Получается вроде гребёнки.

Асеев нахмурился.

– Одновременно?

– Одновременно.

– Одним передатчиком?

– Одной установкой. Внутри может быть сколько угодно отдельных генераторов.

Борис Павлович отложил карандаш.

– Сколько именно вы называете десятками?

– Для начала двадцать – тридцать каналов. Потом больше.

– На каждой частоте нужно получить устойчивый сигнал достаточной мощности, – сказал Асеев. – Частоты должны быть стабильными, иначе помеха уйдёт в сторону. Генераторы будут влиять друг на друга а при сложении сигналов появятся дополнительные частоты, которые нам не нужны. Выходной каскад придётся делать линейным, а значит, он будет хуже использовать мощность и сильнее греться.

– Значит, не один выходной каскад, – ответил Алексей. – Разделить установку на несколько блоков. По пять или десять частот на каждый. Отдельные усилители, затем несколько антенн.

– Это уже не одна станция.

– Для расчёта это одна установка.

Асеев прошёл к соседнему столу, взял чистый лист и начал рисовать.

– Допустим, мы ставим набор кварцованных генераторов, – произнёс Борис Павлович. – Каждый работает на своей частоте, сигналы модулируются шумом или звуковым тоном, складываются на малом уровне и затем усиливаются. Но двадцать кварцев, переключатели, лампы, питание, охлаждение – всё это займёт место.

– Установить в грузовике. – Алексей явно не видел никаких трудностей.

– Тогда получится подвижный узел подавления, а не переносная станция. – Возразил директор института.

– Размеры в данном случае не важны, потому что антенны всё равно придётся ставить стационарные, готовя станцию к работе.

Асеев продолжил рисовать.

– Передатчик должен находиться достаточно близко к немецким приёмникам. Иначе их собственные станции окажутся сильнее помехи.

– Насколько близко?

– Зависит от мощности, антенны и диапазона. Для уверенного подавления ротной и батальонной связи – километров пять от переднего края. Штабную связь можно давить дальше, если станция мощная и антенна поставлена правильно.

– Значит, машина подходит ночью, разворачивает антенны маскируется и ждёт приказа.

– После начала работы немцы быстро обнаружат направление на источник помехи, – предупредил Асеев. – Артиллерия или авиация накроют его.

– Направление – ещё не расположение, но и это решаемо. Станция может работать коротко. Пятнадцать – двадцать минут в решающий момент. Перед атакой, при вводе танков, во время прорыва или смены немецких позиций. Затем сворачивается и уходит, а включается другая установка. Три – пять установок смогут подавить всю связь и остаться вне поражения.

Борис Павлович посмотрел на него поверх очков.

– Антенну за пять минут не свернёшь.

– Тогда оставить дешёвую антенну и увести машину.

– В военное время даже проволока не считается дешёвой.

– Машина и расчёт дороже.

Асеев признал это коротким движением головы.

– Какую именно помеху вы хотите передавать? – спросил Борис Павлович. – Обычный тон оператор может попытаться убрать точной настройкой.

– Не тон. Смесь шума, нескольких частот и обрывков речи.

– Чьей речи?

– Неважно. Лучше вообще бессмысленной. Да хоть возьмите носителей какого‑нибудь национального языка. Пусть в микрофон читает стихи о Ленине на юкагирском языке. Главное, чтобы человек слышал не ровный гул, а сигнал, похожий на передачу сразу нескольких станций. Тогда он будет пытаться разобрать слова, менять настройку, вызывать корреспондента и терять время.

Асеев медленно провёл карандашом по бумаге.

– Для амплитудной телефонной связи это действительно может быть эффективнее простого шума, – согласился Борис Павлович. – Особенно если помеха немного сильнее полезного сигнала.

– Именно. Нам не нужно сжечь немецкий приёмник. Нужно, чтобы командир танка не услышал приказ повернуть, артиллерист не получил новые координаты, а штаб полка не понял, где находится соседний батальон.

– И одновременно не заглушить собственную связь, – добавил Асеев.

– Наши частоты должны находиться за пределами подавляемых каналов.

– Не всегда получится. Диапазоны пересекаются.

– Тогда перед операцией нашим частям выдают временные частоты, которые установка не трогает.

– Это потребует дисциплины во всём соединении.

– В наступлении всё требует дисциплины. – Алексей развёл руками.

Асеев отошёл к шкафу и достал толстую папку. В ней находились таблицы характеристик трофейных немецких радиостанций. Несколько страниц были покрыты рукописными пометками.

– Немцы используют довольно много типов аппаратуры, – сказал Борис Павлович, раскрывая папку. – Пехота работает в одном диапазоне, танки в другом, дальняя штабная связь – в третьем. Одной установкой всё не перекрыть.

– Тогда можно сделать разные кассеты генераторов и задающих кварцев, – предложил Алексей. – Сегодня машина работает против танковой дивизии, завтра – против пехотной. Меняют блок с частотами, а силовая часть и антенны остаются прежними.

Асеев задержал взгляд на нём.

– Сменный блок?

– Да. Задающие генераторы заранее настраиваются здесь. На фронте их не регулируют. Расчёт получает кассету, вставляет в станцию и работает по группе станций. Огромную кучу полевых радиостанций намного тяжелее перестроить чем одну станцию подавления.

Борис Павлович быстро набросал прямоугольник, внутри которого нарисовал несколько одинаковых модулей.

– Это уже разумнее, – произнёс Асеев. – Кварц, генераторная лампа, небольшой модулятор. Несколько модулей в общей кассете. Сигналы подаются на широкополосный усилитель. Если часть частот меняется, не нужно перестраивать всю установку.

– Кассеты можно готовить по данным радиоперехвата.

– Не здесь, а в специальной мастерской при фронте, – возразил Асеев. – Иначе сведения будут устаревать раньше, чем блоки доедут до войск.

Штурмин посмотрел на схему.

– Начать можно с десяти каналов.

– С восьми, – поправил Асеев. – Два блока по четыре. Так мы сможем использовать уже имеющиеся узлы.

– Восемь мало.

– Восемь реально изготовить и испытать. Двадцать существуют пока только у вас на бумаге.

– Хорошо. Шестнадцать для первого образца.

Асеев вызвал инженера, работавшего возле стенда.

– Лев Николаевич, подойдите, – попросил Борис Павлович. – У нас появилась новая работа.

Инженер подошёл, вытер пальцы тряпкой и посмотрел на лист.

– Что строим? – спросил он.

– Подвижный передатчик для одновременной постановки помех на нескольких заранее заданных частотах, – объяснил Асеев. – Начнём с шестнадцати каналов. Узкополосные генераторы, общая шумовая модуляция, четыре выходных тракта.

Лев Николаевич ещё раз посмотрел на схему.

– Мощность?

– Пока по пятьсот ватт на тракт, – ответил Асеев. – Потом увидим.

Инженер перевёл взгляд на Алексея.

– А кто это придумал?

– Заказчик, – ответил Борис Павлович. – Поэтому всё неудобное в требованиях можете сразу записывать на него.

– Я думал, заказчики просят дальность, вес и чтобы работало без батарей, – заметил Лев Николаевич.

– Этот просит заглушить немецкую дивизию.

Инженер снова посмотрел на схему.

– Всю?

– Для начала хотя бы её танковый полк, – ответил Алексей.

Лев Николаевич вздохнул, взял лист и ушёл к своему столу.

Асеев собрал остальные бумаги.

– Я направлю предварительное предложение в Наркомат связи и Генеральный штаб, – сказал Борис Павлович. – Без официального задания мы сможем собрать только лабораторный макет.

– Сколько времени?

– Если не отберут людей на другую работу, первый восьмиканальный образец дадим через месяц.

– Долго.

– Тогда привезите мне из будущего готовые лампы, кварцы и подходящий усилитель.

Алексей посмотрел на него.

Асеев замер, затем усмехнулся.

– Шутка, Алексей Иванович. Не надо смотреть так, будто вы действительно знаете, где это взять.

– Я всего лишь подумал, что месяц лучше, чем полгода, потому что к лету сорок третьего, это всё должно быть в войсках, иметь экипажи, и все регламенты для работы.

– Вот и договорились.

От Асеева Алексей уехал не домой.

Серая генштабовская «Эмка» ждала возле проходной. Водитель, услышав новый адрес только кивнул, завёлся и вырулил на дорогу. До Щурова добрались уже после полудня, несколько раз останавливаясь у постов и пропуская войсковые колонны.

Научно‑исследовательский полигон стрелкового вооружения занимал большую территорию, отделённую от дороги забором, лесом и несколькими рядами предупреждающих табличек. За проходной начинались мастерские, административные здания, склады, стрельбища и длинные просеки, уходившие между деревьями.

Удостоверение Штурмина дежурный изучил внимательно. Вторую бумагу прочитал дважды.

На листе стояли подписи начальника Генерального штаба и руководителя Разведывательного управления. Предписание требовало обеспечить предъявителю доступ к специалистам, испытательной базе и материалам по противотанковому стрелковому оружию. Отдельной строкой указывалось, что содержание работ разглашению не подлежит, а возникающие возражения следует направлять не предъявителю, а непосредственно в Генеральный штаб.

Дежурный положил лист на стол осторожнее, чем брал.