Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 32 страниц)

Главный инженер провёл пальцем вдоль нарисованного цилиндра.

– Регулировать луч как собираетесь?

– Отражатель должен смещаться относительно нити вращением переднего кольца, – объяснил Штурмин. – В одном положении получится широкое пятно для помещения, в другом – узкий дальний луч. Но перед отражателем нужна диафрагма из нескольких перекрывающихся шторок, чтобы убирать боковую засветку.

– Тонкие лепестки после нескольких выстрелов разболтаются, – возразил Корнеев.

– Значит, сделайте их не как в фотоаппарате, – ответил Алексей. – Четыре прочные стальные шторки с коротким ходом. Полная плавность не нужна. Нужны несколько устойчивых положений.

Корнеев кивнул и перерисовал узел уже по‑своему.

– Выключатель где?

– На корпусе в виде кольца, – сказал Алексей. – Простого торчащего ползунка не надо: он включится от ветки, ремня или при падении. Боец должен сначала утопить клавишу, а потом повернуть кольцо. Одним ударом такое движение не выполнить.

– Для короткого включения понадобится возвратная пружина, – заметил Корнеев. – Нажал – свет есть, отпустил – погас. Дополнительным движением можно зафиксировать постоянный свет.

– Именно так.

Алексей показал нижнюю часть рисунка.

– Фонарь должен иметь крепление для установки под стволом, но крепить его к самому стволу нельзя. На цевье автомата нужен отдельный нижний прилив с направляющей. На него надевается общий блок: впереди фонарь, сзади рукоять. Снятие – одним поперечным замком, без отвёртки.

– Рукоять только для удержания? – спросил Корнеев.

– В ней можно разместить часть батарейного блока и выключатель. Главное, чтобы она не была слишком толстой. Левая рука должна нормально удерживать автомат и управлять светом, не меняя хвата.

Главный инженер ещё раз посмотрел на рисунок.

– Сам автомат у нас будет?

– Один образец привезут после того, как вы подготовите деревянный макет крепления. До этого размеры получите от оружейников.

Директор завода, до сих пор почти не вмешивавшийся, перелистнул предписание Разведупра.

– Сроки здесь не указаны, – заметил он.

– Войсковые испытания желательно начать через месяц, – ответил Алексей. – Но плохая лампа через неделю нам не нужна.

Савельев поднялся.

– Первые колбы попробуем сделать за две недели. Если кварц и йод не преподнесут сюрпризов.

– Преподнесут, – сказал Корнеев. – Зато корпус успеем подготовить раньше.

Директор подписал внутреннее распоряжение и передал его главному инженеру.

Когда Алексей уходил, на столе уже лежали два новых листа. Савельев рассчитывал режимы нити и варианты наполнения колбы, а Корнеев делил корпус фонаря на узлы, отделяя оптическую часть от крепления и полой рукояти.

Обычный армейский фонарь так и остался лежать у края стола. К нему больше никто не возвращался.

Через три недели Алексея снова вызвали на электроламповый завод.

На этот раз в кабинете директора его не задерживали. Корнеев встретил Штурмина у проходной и повёл прямо в лабораторный корпус, где уже ждали Савельев и двое инженеров, занимавшихся корпусом и креплением.

Первый законченный фонарь лежал на рабочем столе рядом с разобранным автоматом.

Фрезерованный корпус из алюминиевого сплава получился немного длиннее первоначального наброска, зато прочным и аккуратным. Переднее кольцо меняло фокусировку, отдельный рычажок управлял четырьмя стальными шторками, а кольцо сзади позволяло включать свет коротким нажатием или фиксировать его для постоянной работы. Блок крепился под цевьём и снимался после поворота поперечного замка.

– Крепление выдержало тысячу выстрелов, – сообщил Корнеев. – После испытаний точка света ушла меньше чем на ладонь на расстоянии ста метров.

– Шторки? – спросил Алексей.

– Не разболтались, – ответил главный инженер. – Хотя технолог до сих пор считает, что они лишние.

– Потому что они лишние, – отозвался стоявший рядом инженер. – Но работают.

Савельев выключил верхний свет, а Корнеев нажал клавишу.

Узкий белый луч ударил в противоположную стену, высветив на штукатурке неровности, которых при обычном освещении почти не было видно. Главный инженер повернул переднее кольцо, и пятно стало шире, залив большую часть помещения. Затем прикрыл шторки, оставив вытянутый прямоугольник света.

– Лампа отработала уже сорок семь часов, – сказал Савельев. – Колба пока чистая, нить держится. Световой поток почти вдвое выше, чем у обычной лампы той же потребляемой мощности.

– Запасные сделали? – спросил Алексей.

– Шесть штук, – ответил начальник лаборатории. – Три уже сожгли на подборе режима.

Корнеев включил верхний свет и снял фонарь с автомата.

– Есть ещё кое‑что, – сказал главный инженер.

Он открыл дверь в соседнюю комнату.

На отдельном столе стояла небольшая деревянная коробка из светлой фанеры, с металлическими уголками и двумя защёлками. На крышке чёрной краской было выведено:

ФОНАРЬ «ШТУРМ»

Ниже стоял номер:

КОМПЛЕКТ № 1

Алексей остановился.

– «Штурм»? – переспросил он.

– Коротко и по делу, – ответил Корнеев.

– Случайное совпадение?

– Разумеется, – совершенно серьёзно сказал главный инженер. – Никто даже не заметил, что фамилия автора идеи начинается почти так же.

Директор завода, до этого стоявший у окна, не выдержал и усмехнулся.

– В документах он пока проходит как опытный малогабаритный фонарь с регулируемым световым потоком, – объяснил директор. – Но на коробке такое не напишешь. Название предложили в лаборатории.

Корнеев откинул крышку.

Внутри, в вырезанных гнёздах, лежали фонарь, съёмная рукоять, оружейное крепление, две запасные лампы, две большие круглые батарейки, ремень и сложенная вчетверо инструкция. Внутреннюю поверхность коробки обили серым войлоком.

– Это ваш экземпляр, – сказал директор. – За идею и за то, что не пытались объяснить нашим инженерам, как пользоваться токарным станком.

– Я не заказывал подарочного комплекта, – заметил Алексей.

– Поэтому он и подарок, – ответил Корнеев. – К тому же нам нужен человек, который проверит изделие не на стенде, а в настоящей работе.

Алексей поднял фонарь. Без оружейного крепления он превращался в удобный ручной прибор с короткой рукоятью и ремешком. Вес чувствовался, но по сравнению с обычным армейским фонарём разница в яркости была несопоставимой.

– Спасибо, – сказал Штурмин. – Действительно хорошая работа.

– Обязательно запишите это в отзыве, – попросил технолог. – Желательно крупными буквами.

Коробку погрузили в машину вместе с двумя боевыми образцами для дальнейших испытаний.

В учебном центре Алексей отнёс её к Тихонову. Степан Григорьевич сначала прочитал надпись на крышке, затем посмотрел на Штурмина.

– Ты сам название придумал? – спросил майор.

– Заводские инженеры.

– Верю с трудом.

– Я предлагал назвать «Опытный малогабаритный фонарь номер один», но они отказались.

Тихонов открыл коробку.

Он не стал сразу устанавливать фонарь на автомат. Взял ручную рукоять, защёлкнул её на корпусе и попросил выключить свет. Алексей погасил лампу.

Степан Григорьевич нажал клавишу.

Луч пробил комнату от стены до стены. Тихонов несколько раз изменил фокусировку, прикрыл шторки, направил свет на карту, затем на дальний угол.

– Сколько таких существует? – спросил он.

– Этот и ещё два боевых образца. Завод готовит десять для группы.

– Подарочная коробка только одна?

– Пока да.

Тихонов включил свет и снова посмотрел на комплект.

– Закажем ещё.

– Для группы коробки не нужны, – заметил Алексей.

– Не для группы.

Степан Григорьевич положил фонарь на место, закрыл крышку, и поднял раскрытую пятерню, и стал загибать пальцы.

– Начальник Разведупра, Василевский, командующий фронтом, возможно, ещё несколько человек. Такой подарок не отправят в шкаф после вручения. Им будут пользоваться, его покажут другим, а потом спросят, почему подобного фонаря нет в снабжении.

– Завод опытную партию ещё не закончил.

– Тем лучше. Пока начальство заинтересуется, инженеры успеют исправить недостатки.

Тихонов вызвал дежурного и приказал соединить его с Управлением разведки.

– Сколько комплектов заказывать? – спросил Алексей.

Степан Григорьевич задумался.

– Для начала два десятка. Без оружейных рукоятей, но с обычной ручной, запасными лампами и двумя батарейками. Коробки такие же, только дерево можно взять попроще.

– На каждой будет написано «Штурм».

– Вот это мне как раз нравится, – ответил Тихонов. – Запоминается.

Он снова провёл ладонью по крышке.

– А первый комплект оставь себе. Заслужил.

Глава 4

Борьба свирепая, как никогда. В полуразрушенном городе русские продолжают отбивать непрерывные немецкие атаки… Советские войска медленно продвигаются вперёд, несмотря на фашистские контратаки. На окраинах Сталинграда идут кровопролитные бои. Немцы смогли захватить некоторые дома и оттуда обстреливают русских военных… Немецкие танки пытались вбить клин в российскую линию обороны на кавказской линии, но все атаки были отбиты с тяжёлыми потерями для врага. Русские упорно сражаются на побережье Чёрного моря, к востоку от Новороссийска, чтобы остановить немецкий натиск в направлении порта Туапсе'.

12 октября1942 года Associated Press

К концу октября завод передал группе первые десять фонарей, а институт связи – первую серийную партию радиостанций, собранных уже не вручную, а по единой документации в цеху.

Корпуса станций стали немного крупнее опытных, зато более прочными и с более удобными органами управления. На передней панели находились выключатель, пятипозиционный переключатель каналов и гнездо для подключения гарнитуры. Ни шкалы, ни ручки настройки не было.

Семён проверял их два дня, после чего заставил каждого, заменить питание, присоединить гарнитуру и снова собрать всё. Ошибиться было почти негде, но он всё равно добивался, чтобы нужные действия выполнялись в темноте и на ощупь.

Фонари осваивали вместе с новыми «ППС‑42». Чернёный алюминиевый корпус крепился под глушителем перед рукоятью удержания, а кольцо включения управлялось указательным пальцем левой руки. Короткое нажатие давало свет только до тех пор, пока боец удерживал клавишу; дополнительное движение фиксировало постоянное включение, а конструкция не позволяла фонарю загореться от ремня, ветки или удара о стену.

Первое ночное занятие провели в учебном посёлке. Виктор заранее установил внутри нескольких домов учебные мины, где вместо поражающего элемента находился мел, а небольшой пороховой заряд выбрасывал белое облако в заданном секторе. Тот, на чьей форме оставались следы, считался раненым или убитым.

Группа вошла в посёлок двумя тройками. Разговаривали только по радиостанциям, используя позывные. Связь держалась чисто: Семён заранее распределил каналы, и ни одному человеку не пришлось останавливаться, искать частоту или крутить настройку.

Первую мину Сарик заметил по едва различимой перемене в мусоре у двери. Вторую пропустили.

В коридоре хлопнул пороховой заряд, и Бориса с Энрико окатило мелом от груди до колен. Борис замер, посмотрел на белую гимнастёрку и молча опустил автомат.

– Оба выбыли, – объявил Виктор, появляясь из соседней комнаты. – В настоящем доме разговаривать уже было бы некому.

– Слишком хорошо спрятал, – сказал Борис.

– Немцы тоже будут стараться, – ответил Копытин.

На следующем проходе фонари включали только короткими вспышками. Узкий луч успевал выхватить лестницу, дверной проём или тёмный угол и сразу гас. При необходимости переднее кольцо разворачивали, расширяя световое пятно почти на всю комнату. Шторки позволяли убрать лишнюю засветку снизу и по сторонам, не выдавая положение стрелка отражением от ближайших стен.

На третий день Тихонов усложнил задачу. Часть станций перевели на запасной канал, в домах переставили перегородки, а Виктору разрешили менять расположение учебных мин между заходами.

К концу занятия гимнастёрки оставались чистыми у всех.

– Принимаю, – сказал Степан Григорьевич, осмотрев людей. – Станции закрепляются за бойцами. Фонари после каждого занятия сдавать Семёну на проверку питания, оружейные крепления осматривает Виктор.

На столе в помещении дежурного лежали стопкой два десятка деревянных коробок, доставленных с электролампового завода. На каждой чёрным трафаретом было выведено:

Фонарь «ШТУРМ» а ниже указывался номер комплекта.

Внутри лежали сам фонарь, запасная лампа, два элемента питания, ремень и короткая инструкция. Оружейные крепления в подарочный набор не включали.

Тихонов открыл несколько коробок, проверил комплектность и передал дежурному список адресатов и один из фонарей предназначался начальнику Генерального штаба.

Седьмого ноября парада на Красной площади не было. С утра по радио передали приказ Верховного Главнокомандующего, газеты вышли с праздничными заголовками, но Москва жила по военному времени: затемнение, патрули, грузовики на улицах и постоянные сообщения со Сталинградского фронта.

Вечером на Ближней даче собрались высшие руководители страны. За столом находились Молотов, Берия, Микоян, Щербаков и Василевский. Позднее должны были приехать Александров, Орлова, Целиковская и Цфасман с десятком музыкантов, приглашённые для небольшого концерта.

Александр Михайлович привёз с собой коробку из полированного красного дерева.

– Это что у вас? – спросил Сталин, заметив её у стены.

– Подарок к празднику, товарищ Сталин, – ответил Василевский. – От Генерального штаба.

– Оружие?

– Фонарь.

Сталин посмотрел на него с сомнением, но коробку велел подать.

На крышке бронзовыми накладными буквами написано:

Фонарь «ШТУРМ» комплект № 1. Естественно Василевский не стал бы дарить Сталину изделие под номером два, и в мастерских Москвы, быстро сделали подарочную коробку из красного дерева и инкрустированной надписью из бронзовых букв.

Иосиф Виссарионович откинул защёлки. Внутри, в гнёздах из серого войлока, лежали фонарь, запасные лампы, батареи и ремень.

– Серьёзная упаковка для фонаря, – заметил Сталин.

– Сам фонарь тоже необычный, товарищ Сталин, – ответил Василевский.

Он присоединил батареи и показал выключатель. В комнате погасили верхний свет.

Яркий режущий глаза белый луч лёг на дальнюю стену. Василевский повернул переднее кольцо, и пятно расширилось, осветив почти весь конец комнаты, затем прикрыл шторки, оставив на стене ровный прямоугольник.

Сталин взял фонарь, несколько раз включил его коротким нажатием и проверил кольцо фокусировки.

– Далеко светит? – спросил Иосиф Виссарионович.

– На открытом месте уверенно освещает цель на ста метрах, – ответил Василевский. – Корпус выдерживает удары и дождь. Есть вариант с креплением на автомат.

– Уже выпускают?

– Пока опытная партия. Электроламповый завод готовит документацию для производства.

Сталин ещё раз направил луч в дальний угол.

– Чья конструкция?

– Лейтенанта Алексея Штурмина, товарищ Сталин. Офицера специальной разведывательной группы.

– Штурмин, – повторил Сталин и посмотрел на надпись на крышке. – Поэтому «Штурм»?

– Название дали заводские инженеры, – с усмешкой ответил Василевский. – Утверждают, что совпадение случайное.

Сталин тоже усмехнулся и положил фонарь обратно в коробку.

– Это хорошее, правильное совпадение.

После ужина перешли в соседнюю комнату где уже поставили стулья для небольшого концерта. Цфасман сел за рояль, его музыканты сели чуть в стороне, Александров встал на место ведущего, а Орлова и Целиковская расположились по обе стороны от него.

Первой исполнили новую песню, которую Цфасман переложил на два женских голоса. Орлова шагнула чуть вперёд.

– Остался дом за дымкою степною…

Целиковская вступила следом. Пели негромко, без форсирования голосом, но разговоры в зале прекратились уже после первых строк. Щербаков отложил папиросу, Молотов снял очки и протёр их, хотя стёкла оставались чистыми, а Сталин крепко сжал трубку.

Когда песня закончилась, Сталин некоторое время молчал, глядя куда‑то в пол.

– Как называется? – Отрывисто спросил Иосиф Виссарионович.

– «Товарищ Правда», – ответил Александров.

– Новая?

– Совсем новая, товарищ Сталин. – Ответил Цфасман, и кивнул. Увидев, что вопросов больше не последует начал короткое вступление ко второй песне. Теперь пела Целиковская:

– С чего начинается Родина? С картинки в твоём букваре… – Пела тоже негромко, душевно, но очень пронзительно.

Орлова вступила во втором куплете, поддерживая мелодию вторым голосом. Сталин слушал, слегка наклонив голову, Берия не отводил глаз от певиц, а Василевский смотрел на рояль, словно пытался вспомнить, где уже слышал эту музыку.

После последнего аккорда в комнате снова стало тихо.

– Кто это написал? – спросил Сталин.

Александров посмотрел на Орлову, затем ответил:

– Слова и музыка лейтенанта Алексея Штурмина, товарищ Сталин. Обеих песен.

– Штурмин? – переспросил Иосиф Виссарионович, удивлённо подняв брови. – Я уже сегодня слышал эту фамилию, – и повернулся к Василевскому.

– Да, товарищ Сталин, это тот же человек, – подтвердил Александр Михайлович.

– Фонарь и песни?

– Не только, – ответил Василевский. – Он награждён двумя орденами Ленина, орденом Красного знамени и Красной Звезды, служит в группе майора Тихонова. Несколько его технических предложений по боевому снаряжению и технике сейчас проверяются Управлением связи и профильными специалистами, но уже понятно, что всё будем внедрять для всех разведгрупп генштаба, а может и для всех фронтовых групп.

Сталин посмотрел на Александрова.

– Вы с ним знакомы?

– Знаком, товарищ Сталин, – ответил Григорий Васильевич. – И чрезвычайно горд этим знакомством. Товарищ Штурмин принёс нам уже несколько песен.

– Откуда лейтенант умеет писать музыку?

– Этого он не объясняет, – признался Александров, разведя руками. – Но пишет замечательно.

– Это мы слышали.

Иосиф Виссарионович вернулся к столу и открыл коробку с фонарём. Несколько секунд рассматривал лежавший внутри комплект, затем закрыл крышку.

– Эти песни готовят для радио? – спросил Сталин.

– «Товарищ Правду» можно записывать сразу, товарищ Сталин – ответил Цфасман. – Для второй песни требуется окончательная оркестровка.

– Подготовьте, – распорядился Сталин. – Людям сейчас нужны хорошие песни.

Он посмотрел на Василевского.

– А вы завтра принесите мне материалы на этого Штурмина. Наградные представления и последние рапорты его командира.

– Будет сделано, товарищ Сталин, – ответил Александр Михайлович.

Концерт продолжился, но фамилия молодого лейтенанта уже была записана на листе в блокноте Поскрёбышева рядом с короткой пометкой: «Группа Тихонова. Технические предложения. Песни».

Копия материалов на Штурмина легла на стол Берии через два дня после праздничного вечера на Ближней даче.

Папка оказалась толще, чем он ожидал. К ней приложили наградные представления, выписки из оперативных донесений, заключение проверки НКВД, несколько справок Генерального штаба и отдельный перечень технических предложений, уже переданных различным управлениям и институтам.

Лаврентий Павлович начал с биографии.

Крестьянская семья, обычная школа, призыв, штрафная рота. Ничего, что могло объяснить дальнейшее. За несколько месяцев войны молодой красноармеец успел пройти путь от красноармейца – штрафника до офицера специальной группы Генерального штаба и получить два ордена Ленина, орден Красного Знамени и орден Красной Звезды.

Берия отложил первый лист и взял наградные представления.

Штурмин в одиночку ушёл за линию фронта, уничтожил штаб немецкой моторизованной группы и принёс документы, по которым авиация накрыла артиллерию и штаб танковой группы. Потом были бои в Сталинграде, уничтожение немецкой специальной группы, служба у Тихонова и захват командующего танковой армией генерала Гота.

Лаврентий Павлович перечитал последнее представление дважды. В нём не было привычных преувеличений. Майор Тихонов писал сухо, указывал время, расстояния, состав охраны и действия каждого участника.

Следом шли технические предложения.

Новые мины, малые радиостанции с бесподстроечной связью, прибор снижения громкости выстрела для автоматического оружия, мощный ручной фонарь с йодной лампой. Некоторые идеи уже работали, остальные проходили испытания.

Последними в папке лежали тексты песен и краткая справка Комитета по делам искусств, подтверждающие что такие песни никем не литовались.

Берия закрыл папку и снял пенсне.

Ни один отдельный факт не выглядел невозможным. Хороший солдат мог оказаться талантливым разведчиком. Увлечение техникой объясняло одну или две полезные идеи. Музыкальный слух тоже не являлся преступлением, хотя серьёзные знания в медицине, снайперском деле, рукопашном и ножевом бое уже вываливались даже из подобного гипотетического конструкта.

А всё вместе уже представляло собой такую странную и дикую смесь, что хотелось ущипнуть себя дабы убедиться, что это не сон.

Особенно мало дала первая проверка. Дознаватель подробно расспрашивал Штурмина после первых боёв, сверял биографию, пытался установить источник его навыков и не добился ничего. Штурмин не путался, не придумывал лишнего и не старался убедить проверяющих в собственной невиновности. На вопросы о подготовке отвечал уклончиво, происхождение навыков не объяснял, угроз не боялся.

И Берия потребовал организовать беседу, чтобы лично разобраться в деле.

Через час секретарь вернулся с ответом, что лейтенант Штурмин числился за специальной группой Генерального штаба РККА и все вызовы, и контакты с ним проходят через майора Тихонова и начальника Генерального штаба.

Лаврентий Павлович распорядился повторить запрос но на этот раз ответ пришёл лично от Василевского. Александр Михайлович вежливо сообщил, что оснований для изъятия офицера из учебного процесса не представлено. Если НКВД располагает сведениями о преступлении или государственной измене, материалы следует направить начальнику Генерального штаба для доклада Верховному Главнокомандующему и в соответствующий отдел военной контрразведки.

Берия прочитал ответ и больше запросов не посылал.

Приказать доставить лейтенанта он мог. Однако группа Тихонова подчинялась непосредственно Генеральному штабу, а её операции докладывались Сталину как верховному Главнокомандующему. Превращать любопытство в ведомственный спор, который уже к вечеру окажется на разборе у Верховного, Лаврентий Павлович не собирался.

Оставалось познакомиться с Штурминым без официального вызова.

Повод нашёлся быстро.

В распоряжении Комитета по делам кинематографии находилась американская музыкальная картина «Серенада Солнечной долины», полученная для внутреннего просмотра. В советский прокат её ещё не выпускали, перевод не закончили, но копию уже несколько раз показывали руководителям студий и отдельным представителям творческой среды.

Берия распорядился устроить ещё один просмотр в небольшом зале Дома кино в Гнездниковском переулке. В список приглашённых включили Александрова, Орлову, Цфасманa и Целиковскую, которой разрешили привести одного гостя и Лаврентий Павлович не сомневался, кого она выберет.

Людмила позвонила Алексею в учебный центр и начала разговор без приветствия:

– Лёша, в четверг показывают американскую музыкальную комедию. Закрытый просмотр, мест почти нет. Ты идёшь со мной?

– Это приглашение или приказ? – спросил Алексей.

– Приказ я бы передала через твоего майора, Людмила рассмеялась.

– Тогда иду.

– Форма необязательна, – добавила Целиковская. – Но другого костюма, как я понимаю, у тебя всё равно нет.

– Наблюдательная.

– Милый, я актриса. Людмила весело расхохоталась.

К началу просмотра в Гнездниковском переулке уже стемнело. Машина остановилась у высокого дома, перед входом в который стояли несколько автомобилей и дежурил милиционер. Людмила предъявила приглашение, и их пропустили внутрь.

Алексей пришёл в выходном кителе, со всеми орденами. Два ордена Ленина, Красное Знамя и Красная Звезда на груди молодого лейтенанта привлекали внимание сильнее, чем знакомство с Целиковской. В фойе несколько человек обернулись ему вслед, а один из работников студии даже задержался у двери, пытаясь понять, откуда у совсем молодого офицера такой набор наград.

– Надо было надеть повседневную форму, – тихо сказал Алексей.

– Тогда все решили бы, что я привела в Дом кино случайного знакомого, – ответила Людмила. – А теперь хотя бы понимают, что расспрашивать тебя о службе не стоит.

В зале собралось около сорока человек. Александров с Орловой сидели в первом ряду, Цфасман устроился ближе к проходу. Людмила и Алексей заняли места немного позади.

Копия была без дубляжа, а переводчик сидел в зале с микрофоном. Уже в первых музыкальных сценах Алексей понял, почему картину решили показать Александрову и Цфасману. Оркестр Гленна Миллера звучал даже через не лучшие динамики зала так, что зрители переставали следить за переводом. Некоторые мелодии Алексей помнил, хотя в прошлой жизни видел фильм лишь однажды.

Английский язык он естественно знал отлично, и никакого дискомфорта при просмотре не чувствовал, поясняя в некоторые моменты игру слов или сложные обороты.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, чтобы шёпотом прокомментировать игру актёров. Кинематографисты смеялись в нужных местах, но при музыкальных номерах становились серьёзными, отмечая движение камеры, монтаж и работу массовки.

После просмотра приглашённых не отпустили сразу. В фойе объявили, что Дом кино устраивает в «Арагви» небольшой ужин для режиссёров, артистов и музыкантов, участвовавших в обсуждении американской картины.

– Пойдём? – спросила Целиковская.

– После двух часов музыки меня должны хотя бы покормить, – ответил Алексей.

До ресторана добирались несколькими машинами. За длинным столом в отдельной части зала разместились Александров, Орлова, Цфасман, Целиковская, несколько режиссёров, операторов и работников Комитета по делам кинематографии. Алексей оказался между Людмилой и пожилым художником, который почти сразу вступил в спор о том, можно ли построить на студии каток, подобный показанному в фильме.

Обсуждение шло шумно. Цфасман хвалил оркестр Гленна Миллера, Александров разбирал движение камеры, а один из операторов доказывал, что половину увиденного невозможно повторить на отечественной плёнке.

– Невозможно – значит, пока не умеем, – возразил Григорий Васильевич.

– Или не имеем нужного оборудования, – добавил оператор.

– Оборудование не заставит артистов двигаться в кадре так, будто они не считали шаги две недели, – заметил Цфасман.

Алексей слушал, почти не вмешиваясь. Его присутствие за столом уже никого не удивляло: Целиковская представила его как автора нескольких новых песен, а орденские планки на кителе заранее отбивали желание расспрашивать о службе.

Горячее ещё не принесли, когда у входа в зал возникло движение. Несколько человек поднялись, другие обернулись к двери. Через минуту к столу подошёл Берия в тёмном гражданском костюме, а рядом с ним шла высокая черноволосая женщина в строгом вечернем платье.

Алексей узнал обоих. Фотографии Нино Теймуразовны встречались реже, чем снимки её мужа, но лицо он помнил хорошо.

Лаврентий Павлович поздоровался с Александровым и Орловой, обменялся несколькими словами с представителем Комитета, после чего оглядел длинный стол.

– Не помешаем? – спросил Берия. – Увидели знакомые лица и решили узнать, что здесь так горячо обсуждают.

– Американскую музыкальную картину, Лаврентий Павлович, – ответил Александров без тени смущения. – Посмотрели сегодня «Серенаду Солнечной долины», и сразу же возник спор о самой концепции музыкальных фильмов.

Для супругов немедленно освободили два места. Берия оказался напротив Штурмина, а Нино Теймуразовна села рядом с Целиковской. Официанты поставили дополнительные приборы с такой быстротой, словно заранее знали, сколько гостей появится.

– Людмила Васильевна, рада вас видеть, – произнесла Нино Теймуразовна.

– Добрый вечер, Нино Теймуразовна, – Чуть скованно ответила Целиковская, но быстро взяла себя в руки.

Берия посмотрел на сидевшего рядом с ней офицера.

– А вашего спутника я не знаю.

– Лейтенант Алексей Иванович Штурмин, – представила его Людмила. – Автор песен, о которых сейчас столько говорят.

Алексей поднялся.

– Добрый вечер, товарищ народный комиссар. – Он коротко поклонился. – Нино Теймуразовна, – он снова склонил голову.

– Садитесь, Алексей Иванович, – предложил Берия. – Здесь всё‑таки банкет, а не официальный приём. Можете обращаться ко мне по имени‑отчеству.

Он говорил так, будто услышал фамилию Штурмина впервые, но Алексей понимал, что случайными здесь не были ни сам просмотр, ни два освободившихся места, однако причин показывать это не видел.

Нино Теймуразовна скользнула взглядом по орденам на его кителе, задержалась на лице и спокойно спросила:

– Людмила Васильевна сказала, что во время фильма вы помогали ей с переводом. Вы хорошо знаете английский?

– Достаточно для разговора и чтения, – ответил Алексей.

– Где изучали? – Спросила она по‑английски.

– До войны. – Алексей тоже перешёл на английский. – То здесь то там.

Ответ ничего не объяснял, но Нино Теймуразовна не стала уточнять. Лишь посмотрела на мужа, словно отметила для себя первый пункт.

– Картина вам понравилась? – спросил Берия.

– Музыка и постановка номеров почти безупречны, – ответил Алексей. – А сюжет довольно простой, если не сказать примитивный.

– Наши товарищи утверждают, что подобное кино у нас снять невозможно, – сказал Александров.

– Не все утверждают, – вмешался Цфасман. – Я считаю, что возможно. При условии, что мне дадут оркестр и не потребуют записать его за одну смену, – добавил он.

За столом засмеялись.

– А как вы думаете, чему нам следовало бы у них поучиться? – спросил Берия, снова обращаясь к Алексею.

Целиковская повернулась к Штурмину. Нино Теймуразовна заметила её движение, но сама продолжала смотреть на молодого лейтенанта, считывая малейшие колебания лицевых мышц.

– Если вообще, то организации работы, – ответил Алексей. – А в конкретной сфере, репетициям, записи музыки, движению камеры, и подчинению всего кадра единому ритму. Ну и конечно тому, как они используют пространство.

– Поясните? – попросил Берия.

– У нас музыкальный фильм так и остаётся театром, только снятым на плёнку, – сказал Штурмин. – Герои разговаривают в комнате, затем останавливаются и исполняют песню. Номер заканчивается, и действие продолжается.

– А у американцев? – спросил Лаврентий Павлович.

– У них сценой может стать всё вокруг. Гостиница, вокзал, каток, лестница, улица. Песня начинается в помещении, выходит вместе с героем наружу, её подхватывают другие люди. В ритме песни движутся автомобили, трамваи, толпа, меняется свет. Город перестаёт быть фоном и становится тканью музыкального номера.

Александров отложил вилку.

– Вы раньше об этом не говорили, – с лёгкой обидой заметил Григорий Васильевич.