Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 32 страниц)

РСХА же получало основание потребовать новые полномочия, людей и доступ ко всем материалам армии.

Даже Гитлеру эта версия была выгоднее признания того, что советское наступление оказалось подготовлено лучше немецкой обороны.

– Что мог сделать Гот, если бы находился на месте? – спросил Гитлер.

Цейтцлер ответил сразу:

– Он знал 4‑ю танковую армию, её штабы, дороги, состояние корпусов и возможности каждого соединения. Он мог быстрее собрать уцелевшие подвижные части южнее Сталинграда и организовать удар к Калачу либо хотя бы удержать переправы.

– Мог предотвратить окружение? – уточнил Гитлер.

Цейтцлер помедлил.

– Полностью – не уверен, мой фюрер. Но мог задержать соединение русских фронтов и вывести из будущего кольца часть войск.

Кейтель посмотрел на карту.

– Теперь Гот мог бы возглавить и деблокирование, – добавил он. – Он уже командовал войсками на этом направлении и знал Паулюса, состав армии и местность. Манштейну приходится создавать новую группу армий практически с нуля, используя разбитые штабы и соединения, потерявшие связь.

Гитлер резко повернулся к Канарису.

– Где ваш человек, которому поручили эту группу?

– Гауптман Кольберг разворачивает специальную команду в районе Смоленска, – ответил Канарис. – Он уже получил установленные фамилии и сведения о возможных связях русских с заводами и институтами.

– Смоленск? – переспросил Гитлер. – Русские уничтожают моё командование под Сталинградом, а ваш человек сидит в Смоленске?

– Его первоначальной задачей было установить состав группы и источники её технического снабжения, – объяснил Канарис. – Для переброски на юг требовалось подтверждение.

– Вот вам подтверждение!

Гитлер ударил ладонью по карте, сломав карандаш, который держал в кулаке.

Стакан у края стола подпрыгнул. Половинки карандаша скатился на пол, но никто не наклонился его поднять.

– Они сорвали управление группой армий, захватили мост через Дон и окружили четверть миллиона человек! – продолжил Гитлер. – Они заранее убрали Гота, который мог организовать подвижные силы, а затем убили Вейхса в первый час наступления! Это не разведывательная группа. Это оружие русского Генерального штаба, направленное против командования рейха!!!

– Советское наступление готовилось силами нескольких фронтов, – осторожно заметил Цейтцлер. – Не следует считать, что уничтожение одного штаба являлось его главной причиной.

– Главной причиной успеха, – поправил Йодль. – Не самого наступления.

Цейтцлер посмотрел на него, но спорить не стал.

Йодль продолжил:

– Русские всё равно атаковали бы. Однако без потери Вейхса мы получили бы связное управление в первые часы, более быстрый отход с флангов и своевременный приказ по флангам. Без исчезновения Гота у нас сохранился бы опытный командующий танковой армией, способный немедленно собрать ударную группу. Две операции создали условия, при которых советский план сработал лучше, чем рассчитывали сами русские.

– Именно, – сказал Кейтель. – Они обезглавили направление перед наступлением.

Ешоннек воспользовался возможностью отвести удар от Люфтваффе.

– Воздушные части получали противоречивые заявки, мой фюрер. Одни штабы требовали ударов по советским переправам, другие – прикрытия румын, третьи – немедленной защиты Калача. После гибели Вейхса никто не определил единый приоритет.

– Значит, виноват мёртвый штаб? – спросил Цейтцлер.

– Виноваты русские, которые его уничтожили, – ответил Ешоннек.

Шелленберг заговорил, не дожидаясь прямого вопроса:

– РСХА предупреждало, что Штурмин и Тихонов должны рассматриваться как цели особой важности. Однако армейские службы не предоставляли нам материалы полностью и часто считали наши сведения преувеличенными.

Канарис повернулся к нему.

– Ваши люди получили копии всего, что было подтверждено.

– После похищения Гота – с опозданием, – возразил Шелленберг. – А до этого Абвер называл сообщения о Штурмине фронтовыми слухами.

– Потому что половина сообщений действительно являлась слухами.

– Ну, вот теперь один из этих слухов уничтожил Вейхса.

Гитлер поднял руку.

Оба замолчали.

– Мне безразлично, кто из вас первым не поверил в их азиатскую изворотливость, – сказал он. – Я хочу знать, что будет сделано сейчас.

Канарис ответил первым:

– Команда Кольберга будет немедленно переброшена на южное направление. Ей передадут людей, знакомых с русской формой, порядками штабов и радиосвязью. Главная задача – установить маршрут возвращения группы Тихонова и её базу.

– Недостаточно, – заявил Шелленберг. – РСХА создаст собственную группу. Мы задействуем агентуру среди военнопленных, местной полиции и железнодорожных служащих. Все упоминания фамилий Тихонова и Штурмина будут поступать напрямую в Берлин.

– Две группы снова начнут мешать друг другу, – заметил Йодль.

– Тогда подчините их одному руководителю, – потребовал Гитлер.

Канарис и Шелленберг одновременно посмотрели на него, однако ни один не предложил кандидатуру.

– Материалы объединить, – продолжил Гитлер. – Кольберг отвечает за полевую операцию. Служба безопасности даёт агентуру и право проводить аресты. Армия предоставляет транспорт, документы и доступ к штабам. Любой офицер, который откажется сотрудничать, будет отвечать лично передо мной.

– Будет исполнено, мой фюрер, – сказал Кейтель.

– Тихонова взять живым, – распорядился Гитлер. – Он должен рассказать, кто отдаёт приказы и как русские выбирают цели.

– А Штурмин? – спросил Шелленберг.

Гитлер посмотрел на лежавшую перед ним справку.

– Если возможно – тоже живым. Если нет, уничтожить вместе со всей группой. За подтверждённую смерть каждого назначить отдельное вознаграждение. За захват Тихонова или Штурмина живыми – сумму увеличить в десять раз.

Канарис сделал пометку.

Цейтцлер оставался у карты. Его больше интересовали не русские разведчики, а разрыв между окружённой 6‑й армией и частями, которые Манштейн только начинал собирать для её освобождения.

– Решение по Паулюсу требуется сейчас, – напомнил он. – Если 6‑я армия должна выходить, приказ необходимо отдать до того, как она израсходует горючее.

Гитлер обернулся.

– 6‑я армия останется в Сталинграде.

– Без немедленной помощи она не сможет удерживаться долго, – возразил Цейтцлер.

– Манштейн прорвёт кольцо.

– Для этого ему нужны танковые соединения и командующий, знающий их состояние. Гота нет.

– Назначит другого.

– Другому потребуется время.

– Тогда Манштейну нужно будет действовать быстрее, – отрезал Гитлер.

Кейтель поспешно кивнул.

– Генерал уже получил приказ сформировать группу армий «Дон».

– Передайте ему, – продолжил Гитлер, – что отсутствие Гота не может служить оправданием. Он получит всё, что возможно собрать.

Цейтцлер ничего не ответил. Формулировка была знакомой: дать всё возможное означало не назвать ни одной конкретной дивизии, которой действительно можно было распорядиться.

Гитлер снова посмотрел на папки Канариса и Шелленберга.

– Русские считают, что нашли способ выигрывать войну убийством командиров, – произнёс он. – Они ошибаются. Найдите эту группу. Найдите и уничтожьте её, и весь их успех под Сталинградом окажется последним.

Присутствующие подтвердили приказ.

Никто не сказал, что советское наступление готовили сотни штабов, тысячи орудий и больше миллиона солдат. В докладах следующего дня гибель Вейхса и похищение Гота уже заняли место рядом с прорывом румынского фронта, потерей Калача и окружением 6‑й армии.

Через несколько суток в немецких документах группа майора Тихонова перестала быть одной из причин катастрофы.

Она стала главной.

[1] Oberkommando der Wehrmacht – Координация действий всех вооружённых сил Германии

[2] Oberkommando des Heeres – Верховное командование сухопутными силами.

Глава 9

Германское верховное командование по указанию Гитлера начало создавать ударные группировки в районах Котельниково и Тормосина для деблокирования окружённых под Сталинградом войск. План получил кодовое название «Зимняя гроза». Для его усиления из Франции и с других участков фронта перебрасывается неустановленное количество танковых и пехотных дивизий.

5 декабря 1942 года. Из разведсводки Оперативного управления Генштаба.

Хозяйка детства

В начале декабря «Мосфильм» всё ещё оставался в эвакуации, однако московская студия понемногу оживала: работал один большой павильон, вернулась часть осветителей, декораторов и звуковиков, открыли костюмерную, монтажную и несколько комнат, в которых, как казалось, было холоднее, чем на улице. Значительная часть оборудования находилась в Алма‑Ате, поэтому недостающие приборы собирали из того, что осталось в Москве, привезли с других студий или изготовили прямо на месте; кабели тяжёлыми чёрными петлями лежали на полу, старые прожекторы гудели и грели воздух возле себя так, что рядом можно было расстегнуть ватник, зато в нескольких шагах от освещённой декорации изо рта снова шёл пар.

Здесь снимали «Хозяйку детства» – музыкальный фильм, посвящённый детям в эвакуации.

Алексей приехал после обеда, когда работа уже шла вовсю. У проходной проверили документы, сверили фамилию с оставленной дирекцией запиской и только после этого пропустили на территорию; молодой старший лейтенант в расстёгнутой шинели и полушерстяной форме, с хорошо видимой Золотой Звездой и орденами, вызвал у дежурного, пожалуй, больше вопросов, чем имя автора песен, но расспрашивать военного о службе тот, естественно, не стал.

До павильона Штурмина проводила помощница режиссёра – невысокая женщина в мужском ватнике, с карандашом за ухом и стопкой исписанных листов, которую она успевала одновременно прижимать локтем к боку и время от времени перелистывать на ходу.

– Григорий Васильевич просил провести вас сразу на площадку, только, пожалуйста, тихо, – предупредила она, быстро шагая по гулкому коридору. – У нас сейчас запись под фонограмму детей из детского дома.

Алексей несколько удивился и, прежде чем они дошли до тяжёлой двери павильона, успел спросить:

– А дети действительно из детского дома или только по сценарию?

– Почти все настоящие. Двое самых маленьких заболели, их заменили детьми сотрудников, а остальных привезли из‑под Москвы. Они уже неделю здесь, но к прожекторам до сих пор не привыкли.

Она с трудом потянула тяжёлую створку, и, войдя внутрь, они сразу оказались словно в другом мире – в ночном корпусе детского дома, построенном посреди огромного московского павильона.

Декорация изображала общую спальню. Три ряда железных кроватей уходили к бутафорским окнам, за которыми синела зимняя темнота; на тумбочках стояли жестяные кружки, простые деревянные игрушки и аккуратно сложенная детская одежда. Между кроватями оставили широкий проход для камеры на тяжёлом чугунном основании, а рассеянный свет выставили так, чтобы после обработки лица детей едва проступали из полутьмы и белые края подушек казались почти единственными светлыми пятнами. Над площадкой висели микрофоны, у стены замер оператор, рядом с камерой сидел Александров, а Цфасман устроился возле рояля, хотя музыка уже была записана и инструмент требовался теперь только для того, чтобы точно держать ритм.

На кроватях лежали дети – не переодетые для сцены маленькие актёры, а воспитанники подмосковного детского дома, слишком хорошо знавшие, как выглядит общая спальня, и привезшие с собой немногое из того, что у них сохранилось. Александров разрешил часть настоящих вещей оставить в кадре, и именно они придавали декорации то, чего не сумел бы придумать самый старательный художник‑постановщик.

Над одной подушкой на тумбочке была приколота фотография мужчины в железнодорожной тужурке и фуражке, на соседней кровати стояла вырезанная из старого снимка голова женщины. У девочки лет восьми под рукой лежал сложенный вчетверо лист с карандашным домом, возле которого держались за руки четыре фигурки, а над каждой неровными буквами было написано: «Папа», «мама», «бабушка», «Серёжка». Другой мальчик положил рядом с подушкой половину фотографии военного; рваный край проходил через плечо мужчины так, словно вторая часть снимка исчезла вместе с прежней жизнью.

Алексей остановился у входа, и помощница режиссёра, коснувшись пальцем губ, оставила его возле стены.

– Приготовились, – негромко распорядился Александров.

Площадка сразу замерла. Застрекотала камера, перед объективом выскочила женщина с хлопушкой, быстро назвала ночную сцену и номер дубля, ударила створками и тут же исчезла за декорацией, освобождая кадр.

В дальнем конце спальни с лёгким скрипом открылась дверь, и вошла Орлова.

На ней было простое тёмное платье с белым воротником и короткий жакет, волосы собрали без привычной сложной причёски, а грима оставили ровно столько, сколько требовал свет. От знакомого зрителям образа кинозвезды почти ничего не осталось; двигалась Любовь Петровна тоже непривычно тихо, словно действительно боялась разбудить спящих детей, а не изображала это перед камерой.

Заиграло вступление «Ветра перемен», Орлова медленно пошла между кроватями, и камера двинулась перед ней, оставляя в кадре то её лицо, то спящих ребят. Возле одной девочки она задержалась, подтянула сползшее с худых плеч одеяло, у следующей кровати поправила сбившуюся подушку, а заметив рядом с мальчиком фотографию, лежавшую изображением вниз, подняла снимок и поставила его на тумбочку.

Детям объяснили, что во время съёмки они должны спать, но выполнить простое на словах требование оказалось труднее, чем ожидали взрослые. Один мальчик всё время следил за Орловой из‑под ресниц, а девочка с рисунком дома вообще открыла глаза и смотрела прямо на неё, совершенно забыв и об Александрове, и о камере. Любовь Петровна не сбилась, присела возле кровати, разгладила помятый лист и положила его рядом так, чтобы девочка могла дотянуться рукой.

Пела она негромко, почти без той уверенной сценической манеры, к которой привык Алексей, и от этого происходящее в павильоне постепенно переставало походить на съёмку. Осветители замерли у приборов, не переговариваясь, помощники Александрова тоже затихли, а дети уже почти не старались изображать сон и просто смотрели, как Любовь Петровна идёт между кроватями, поправляя одеяла и фотографии.

У последней кровати она снова задержалась, затем подошла к окну и остановилась. Музыка закончилась, но Александров не сразу подал команду, позволив камере ещё несколько секунд работать в тишине.

– Стоп, снято, – наконец произнёс он.

И тут вся сцена мгновенно рассыпалась. Только что в полутёмной спальне лежали воспитанники, старательно изображавшие сон, а через секунду кровати уже опустели: дети бросились к Орловой, окружили её со всех сторон, хватаясь за руки, платье и рукава жакета, самые маленькие молча прижимались к ней, старшие заговорили все сразу, пытаясь выяснить, действительно ли она поправляла именно их одеяло, видела ли фотографию и придёт ли завтра снова.

Орлова оказалась посреди этой толпы словно кошка, внезапно облепленная десятком найденных на улице котят. Одной рукой она обнимала маленькую девочку, другой удерживала мальчика, настойчиво показывавшего ей фотографию, и пыталась отвечать каждому, хотя отдельные слова в общем гомоне уже почти не разбирались.

Александров детей не торопил. Оператор отошёл от камеры, звуковики начали возиться с кабелями и микрофонами, но никто даже не пытался силой освобождать Орлову.

Она сама первой заметила Алексея. Лицо Любови Петровны сразу изменилось – сначала появилось удивление, затем радость, и она громко позвала детей:

– Подождите, у нас сегодня ещё один гость.

Ребята постепенно затихли и повернулись к двери.

Штурмин стоял возле края декорации, не понимая, следует ли входить самому или ждать, пока его позовёт Александров. От софитов в павильоне было жарко, поэтому шинель он давно снял и пристроил на вбитый в стену гвоздь; на фоне работников студии в ватниках и свитерах полушерстяная военная форма выделяла его и без всяких представлений, а следом дети заметили Золотую Звезду.

– Это Алексей Иванович Штурмин, – сказала Орлова, приглашая его подойти. – Он написал песни для нашей картины, и ту, которую вы сейчас слышали, тоже.

Несколько детей посмотрели на него с уважением, но без особого потрясения: люди, сочинявшие песни, в их представлении, вероятно, вполне могли ходить в военной форме, молча стоять возле дверей и носить на груди ордена.

Тогда один из мальчиков постарше ткнул пальцем в Золотую Звезду и выпалил:

– Он Герой Советского Союза!

После этих слов всякий порядок закончился.

Дети оставили Орлову и окружили Алексея. Кто‑то вцепился в рукав гимнастёрки, кто‑то пытался рассмотреть ордена, двое спорили, настоящая ли Звезда, а маленькая девочка с рисунком просто встала перед ним и, задрав голову, стала внимательно разглядывать.

Первым заговорил мальчик в шерстяной безрукавке:

– Вы лётчик?

Алексей отрицательно покачал головой и объяснил, что он пехотный офицер, после чего другой ребёнок тут же захотел знать, за что тогда дали Звезду.

– За выполненную работу.

– Какую?

– Военную.

Первый мальчик прищурился и с явным пониманием уточнил:

– Секретную?

– Секретную.

Этого ему оказалось вполне достаточно. Секретная военная работа объясняла всё сразу и, что ещё важнее, позволяла немедленно придумывать любые подробности самостоятельно.

Высокий худой подросток некоторое время рассматривал Алексея, затем спросил совсем другим тоном:

– Вы много немцев убили?

Орлова с тревогой посмотрела на Штурмина, но тот ответил спокойно:

– Много.

– А страшно было?

– Иногда.

Подросток нахмурился, будто такой ответ несколько нарушал привычную картину.

– Героям тоже страшно?

– Герои не отдельная порода людей, – Алексей говорил совершенно буднично, словно объяснял, зачем зимой носят рукавицы. – Страшно бывает всем. Просто человек всё равно делает то, что нужно.

Подросток задумался и отступил на полшага, освобождая место остальным. Тут же посыпались новые вопросы – когда Алексей сочиняет песни, пишет ли их между боями, правда ли Любовь Петровна поёт лучше него и почему он сам сегодня не хочет выступить. Штурмин отвечал без всякой торжественности, признавая, что Орлова действительно поёт намного лучше, а песни иногда появляются ночью, в поезде или между делами, когда нормальные люди занимаются чем‑нибудь более полезным.

Маленький мальчик немедленно потребовал, чтобы он всё‑таки спел, но Алексей показал на Орлову:

– Сегодня работает Любовь Петровна, а я пришёл слушать. У каждого должна быть своя работа.

Девочка с рисунком всё это время оставалась рядом. Наконец она прижала лист к груди обеими руками и тихо сказала:

– Это моя семья.

Алексей присел перед ней, чтобы их лица оказались почти на одном уровне.

– Я вижу.

Она развернула лист и по очереди показала на фигурки.

– Папа, мама, бабушка и Серёжка. Серёжка – это я. Меня сначала Серёжкой звали, потому что папа мальчика ждал, потом стали Серой, а вообще я Серафима.

– Хорошее имя.

Девочка на мгновение улыбнулась, но сразу снова стала серьёзной.

– Бабушка умерла. Про папу написали, что пропал, а мама потерялась, когда нас везли. Она меня ищет?

В павильоне сразу стало тише. Даже дети, стоявшие сзади, перестали перебивать.

Алексей не отвёл взгляда и не стал придумывать ответ, который понравился бы ребёнку.

– Не знаю, Серафима. Может, ищет, а может, просто не знает, в каком ты детском доме. У воспитательницы остались её фамилия и прежний адрес?

– Записаны.

– Тогда это уже много. Запросы отправляют, списки сверяют, людей иногда находят не сразу, а через несколько месяцев.

Серафима всё ещё смотрела ему в лицо.

– А вы можете найти?

Алексей помолчал, прежде чем ответить.

– Сам я поиском семей не занимаюсь, и обещать, что обязательно найду маму, не стану. Но могу взять ваши данные и попросить проверить, куда уже отправляли запросы и не появилось ли ответа.

– Правда?

– Правда. Только быстро может не получиться.

Девочка серьёзно кивнула, принимая условия так же, как приняла бы их взрослая женщина, затем сложила рисунок и протянула Алексею.

– Возьмите.

– Рисунок должен остаться у тебя. Мне хватит фамилии, адреса и названия детского дома.

– А как вы не забудете?

Штурмин достал из кармана маленький блокнот и карандаш.

– Я запишу.

Этого оказалось достаточно, чтобы разговор мгновенно перестал быть разговором с одной Серафимой. Пропавшие родственники были почти у каждого: один ждал отца из госпиталя, но не знал, из какого именно, у другого мать осталась под Вязьмой, девочка лет десяти хранила письмо старшего брата, отправленное за три месяца до его исчезновения, а самый маленький мальчик даже не помнил фамилий родителей и знал только, что отца звали Мишей, а мать носила красный платок.

Алексей не обещал разыскать всех и именно поэтому дети продолжали ему верить. Он записывал то, что действительно имело смысл: фамилии, адреса, номера частей, последние даты писем, а там, где сведений не было совсем, честно говорил, что одного имени недостаточно.

Тот самый подросток, который первым спросил про убитых немцев, долго стоял в стороне, а затем всё‑таки подошёл.

– А если папа погиб, вы мне скажете? – Глаза малыша смотрели так строго что Алексей даже не подумал соврать.

– Если получу точный ответ – скажу.

Мальчик нахмурился.

– Взрослые обычно говорят, что надо надеяться.

– Надеяться можно и без вранья.

Подросток внимательно посмотрел на него, а затем назвал фамилию отца.

Через несколько минут возле Штурмина уже образовалась настоящая очередь. Помощница режиссёра принесла большой лист бумаги, Цфасман отдал свой карандаш, Орлова начала помогать записывать сведения, чтобы дети не толкались, а Александров терпел происходящее значительно дольше, чем позволял съёмочный график, и только потом взглянул на часы.

– Товарищи артисты, через десять минут третий дубль. Кто сейчас не вернётся в кровать, тому придётся лежать здесь до настоящей ночи.

Мальчик в безрукавке тут же заметил:

– Мы и так лежим.

– Зато сейчас вам за это ещё дают обед, – невозмутимо ответил режиссёр. – Пользуйтесь случаем.

Дети начали расходиться, хотя несколько человек продолжали держаться возле Алексея, а Серафима и вовсе ухватила его за два пальца.

– Вы останетесь, пока мы снимем?

– Останусь конечно.

– А где будете стоять?

– Вон там. – Алексей показал рукой. Там, я в кадр не попаду.

Она подумала и показала на камеру.

– Сядьте возле неё. Я тогда глаза закрою.

– Договорились.

Алексей устроился на низком ящике рядом с оператором, оставив раскрытый блокнот на колене. Дети снова улеглись, Орлова вернулась к двери, осветители поправили свет, кровать, случайно сдвинутую во время общего столпотворения, вернули на место, а камеру откатили к исходной отметке. Серафима положила рисунок возле подушки, посмотрела на Штурмина и только после этого закрыла глаза.

– Тишина в павильоне. Приготовились.

Снова зазвучала музыка, Орлова вошла в спальню и пошла между кроватями, поправляя одеяла, подушки и фотографии. На этот раз дети лежали совершенно спокойно, никто не смотрел на камеру и не пытался подсматривать из‑под ресниц.

Когда музыка закончилась, Александров снова выдержал несколько секунд тишины, а затем удовлетворённо кивнул:

– Стоп, снято. Этот оставляем.

Дети мгновенно вскочили, но теперь прежде всего посмотрели на ящик возле камеры, проверяя, не ушёл ли старший лейтенант. Алексей оставался на месте и дописывал последний адрес.

После съёмки детей повели обедать. Уходили они неохотно, по нескольку раз оборачиваясь и напоминая фамилии, адреса и номера частей, которые Алексей уже записал. Серафима последней поднялась с кровати, спрятала рисунок под кофту и лишь затем позволила воспитательнице взять себя за руку.

– Не потеряйте блокнот, – строго предупредила она.

Алексей показал его девочке.

– Он у меня служебный. Такие блокноты терять нельзя.

– А если немец отнимет?

Штурмин задумчиво посмотрел на неё.

– Тогда у немца появятся значительно более серьёзные проблемы, чем чужой блокнот.

Серафима несколько секунд обдумывала сказанное, решила, что ответ её устраивает, и побежала догонять остальных.

Александров проводил детей взглядом, дождался, пока дверь павильона закроется, и только после этого повернулся к Штурмину.

– Теперь можно показать вам студию, хотя показывать пока особенно нечего. Большая часть людей и оборудования всё ещё в Алма‑Ате, а те, кто остался здесь, изо всех сил пытаются доказать, что и без первой половины способны снимать кино.

Алексей оглянулся на декорацию, где рабочие уже переставляли свет.

– Судя по тому, что я видел, доказывают вполне убедительно.

– Это вы смету не видели, – заметил Александров.

Орлова сняла жакет и накинула на плечи пальто, не уходя переодеваться окончательно, Цфасман закрыл крышку рояля, передал ноты помощнику и присоединился к ним. Людмила Целиковская приехала к самому окончанию съёмки и теперь стояла возле камеры, о чём‑то разговаривая с девочкой‑хлопушкой; увидев Алексея, она подняла руку.

– Я успела к экскурсии или только к ужину?

– К театру, – ответил Александров. – Экскурсия займёт минут двадцать, иначе мы опоздаем.

Людмила оглянулась в сторону выхода и довольно кивнула.

– Значит, к первому звонку всё‑таки успела.

Они вышли из павильона, и Александров, верный обещанию, не стал превращать прогулку по студии в лекцию. Провёл гостей через пустующий съёмочный корпус, показал склад декораций, где под брезентом стояли фрагменты дворцов, коммунальных квартир, ресторанов и железнодорожных вокзалов, изготовленных ещё для довоенных картин; за одной дверью лежали две бутафорские колонны, прислонённые к стене рядом с деревянной пушкой, а в соседнем помещении хранились телефонные аппараты, сабли, чиновничьи портфели и немецкие каски, часть которых уже успела побывать в нескольких фильмах.

Заметив, что Алексей рассматривает одну из них, Александров усмехнулся:

– Эта каска погибала у меня трижды. Один раз ещё в гражданскую войну и два раза в нынешнюю. Крепкая артистка.

– После настоящего фронта её можно будет снимать без грима, – ответил Алексей.

Дальше находилась небольшая монтажная, где за столом под единственной яркой лампой две женщины просматривали плёнку, задерживая отдельные кадры пальцами в хлопчатых перчатках. На стене висели куски негатива, записи продолжительности сцен и карандашные пометки, в углу топилась печка, но возле окна всё равно лежал тонкий слой инея.

– Вот здесь картина перестаёт быть тем, что мы сняли, и становится тем, что увидит зритель, – объяснил Александров.

Орлова, заглянув через плечо одной из монтажниц, тут же добавила:

– А иногда наоборот. Сняли хорошо, а после монтажа ищешь, куда всё исчезло.

– Любовь Петровна до сих пор не простила мне три секунды из «Цирка», – пояснил режиссёр.

– Четыре с половиной, – поправила она с выражением строгой учительницы.

Алексей не стал вмешиваться в явно давний спор супругов, тем более что его уже заинтересовало соседнее помещение, где звуковики испытывали аппаратуру, собранную из нескольких разных установок. На столах лежали громоздкие ламповые усилители, мотки кабеля, коробки с лампами и разобранный микрофон, а один из инженеров, узнав Цфасмана, сразу принялся объяснять, почему запись оркестра на старой плёнке опять даёт посторонний шум.

Александр Наумович выслушал его с серьёзным видом.

– Если шум попадает в ритм, объявим его ударным инструментом.

Инженер печально покачал головой.

– Так он каждый раз попадает в другое место!

– Тогда это джаз! – Со смехом произнёс музыкант.

В костюмерной пахло тканью, пылью и нафталином. Орлова показала Алексею несколько платьев, подготовленных для «Хозяйки детства», но задерживаться никто не стал: до театра ещё предстояло доехать по вечерней Москве, а времени оставалось немного.

У проходной их ждали две машины. Алексей сел вместе с Людмилой и Цфасманом, Александров с Орловой поехали впереди. На улицах уже темнело, окна домов закрывали светомаскировкой, фонари горели редко, и за стеклом город выглядел гораздо строже, чем днём; несколько раз машину останавливали у постов, документы Александрова узнавали быстро, удостоверение Штурмина читали внимательнее, неизменно задерживая взгляд на Золотой Звезде.

После очередной проверки Людмила оглядела Алексея и заметила:

– Григорий Васильевич после театра хочет увезти всех во Внуково.

Алексей повернулся к ней.

– Об этом он почему‑то забыл мне сообщить.

– Потому что знает: ты сразу начнёшь объяснять про распорядок, разрешение командира и государственные интересы.

– Разрешение у меня до завтра.

– Значит, государственные интересы переживут одну ночь.

Штурмин усмехнулся.

– Возможно, не переживёт майор Тихонов.

– Его тоже приглашали, – сообщила Людмила. – Он отказался но велел вернуть тебя к полудню.

Алексей подозрительно посмотрел на неё.

– Командир именно так и сказал?

– Нет. Он сказал значительно короче и выразительнее. Я перевела на язык, допустимый в приличном обществе.

Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича‑Данченко встретил их прохладой в фойе, толпой у гардероба и смешанным запахом мокрой одежды и недорогой парфюмерии. Зрители не спешили сдавать пальто, потому что в зале оказалось ненамного теплее, чем на улице; многие сидели в верхней одежде, женщины держали на коленях муфты и платки, мужчины перед началом спектакля растирали ладони.

Для Александрова и Орловой оставили несколько мест в директорской ложе, а Алексея посадили между Людмилой и Цфасманом.

Александр Наумович, устраиваясь рядом, наклонился к Штурмину:

– Сделано специально. С одной стороны, у вас будет человек, который знает, что происходит на сцене, с другой – тот, кто будет делать вид, что знает.

– А вы с какой стороны?

Цфасман невозмутимо поправил рукав.

– Я с той, которая потом объяснит, почему оркестр мог сыграть лучше.

Началась увертюра.

«Цыганский барон» не требовал от зрителя настроения, с которым приходилось смотреть военную кинохронику или слушать сводки Совинформбюро. Музыка быстро заполнила зал, люди перестали ёрзать от холода, а довольно скромные декорации уже через несколько минут воспринимались как настоящий двор, усадьба и табор.

Алексей следил не столько за сюжетом, сколько за тем, как сцена организует движение: артисты входили из разных кулис, хор перестраивался почти непрерывно, оркестр подхватывал реплику ещё до того, как она успевала закончиться, и действие не останавливалось всякий раз, когда начинался музыкальный номер. То, о чём он когда‑то говорил Берии в «Арагви», здесь существовало давно и вполне естественно, только было ограничено рампой и размерами сцены.

Людмила несколько раз наклонялась к нему, показывая знакомых артистов, а Цфасман на особенно удачных местах едва заметно двигал пальцами по колену, словно проверял оркестровку на невидимой клавиатуре.