Текст книги "Без страха и упрёка. Дилогия (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 32 страниц)

Глава 11

В течение 1 августа наши войска вели ожесточённые бои в районах Клетской, Цимлянской, Кущёвской и Сальска.

Продолжаются оборонительные бои на окраине Сталинграда.

На других участках фронта существенных изменений не произошло.

От Советского Информбюро 1 августа 1942 года

Тихий

После танковой атаки немцы ещё трижды пытались пробиться на фабрику, однако с каждым новым штурмом продвигались всё осторожнее, а отходили всё быстрее, оставляя во дворе и разрушенных цехах убитых, до которых потом не всегда удавалось добраться даже своим санитарам.

Первый раз они пошли сразу после артиллерийского налёта, когда пыль ещё стояла в помещениях плотной серой взвесью, забивала глаза и скрипела на зубах, а наружная стена главного корпуса местами осыпалась от каждого близкого разрыва. Пехота двигалась тремя группами: одна вошла через искорёженные заводские ворота, вторая полезла через пролом возле складов, третья попыталась спуститься в нижние помещения из соседнего корпуса.

Подготовленные прежней ночью проходы помогли немцам быстро добраться до внутренних помещений, но именно этого от них и ждали.

В главном цехе первая группа прошла под остатками мостового крана, миновала разбитые станки и начала собираться возле лестницы, которую снаружи почти не было видно. Над площадкой висела накренившаяся металлическая ферма, забитая кирпичной крошкой, обрезками листового железа и кусками арматуры. Всё это выглядело естественной частью разрушенного перекрытия, ничем не отличаясь от десятков других мест, где заводские конструкции держались только потому, что очередной снаряд ещё не выбрал именно их.

Сапёр дождался, пока под фермой окажется почти всё немецкое отделение.

После подрыва заряд сорвал вниз металлический мусор вместе с остатками кирпичной кладки. Проход сразу заполнился пылью, криками и лязгом падающего железа. Те, кто шёл впереди, оказались отрезаны от своих, а двигавшиеся следом попали под короткие очереди «ДП» из бокового помещения.

Возле складов немцы столкнулись с другой ловушкой. Там заряд находился не в ящике и не среди кирпича, а внутри опрокинутой станины старого пресса. Перед ним сапёры навалили металлическую стружку, обломки инструмента и короткие куски цепи. Когда автоматчики приблизились к пролому, вся эта масса прошла вдоль стены на высоте человеческого роста.

Через подвалы противник продвинулся дальше всего. Несколько человек вышли к внутреннему коридору, где находился один из запасных постов, и завязали ближний бой. В темноте и пыли стрелять было почти невозможно. Бойцы били прикладами, сапёрными лопатками и ножами, пока немцев не оттеснили к лестнице. Двое штрафников погибли возле дверного проёма, ещё один получил осколок в плечо.

Штурм продолжался около сорока минут. После этого уцелевшие немецкие группы начали отходить, прикрываясь гранатами и огнём из-за ограды.

Следующую атаку подготовили основательнее.

Немцы подтащили два противотанковых орудия и начали бить прямой наводкой в одно и то же место, постепенно выбивая участок стены между главным корпусом и механической мастерской. После нескольких попаданий кирпичная кладка рухнула, открыв широкий проход, через который могла пройти сразу большая группа.

Пехота двинулась, едва осела пыль.

Передовые солдаты миновали разрушенную стену, разошлись между станками и начали прикрывать остальных. Штурмин позволил им пройти глубже, не открывая огня, хотя несколько бойцов рядом с ним уже держали пальцы на спусках.

Немцы шли осторожно, проверяли окна, заглядывали под оборудование и стреляли по каждому подозрительному углу. Один автоматчик даже поднял ствол вверх, осматривая балки и остатки перекрытия, но ничего не заметил: подготовленный сапёрами заряд находился в стороне от прохода, за обломком вентиляционного короба, а металлический мусор лежал на перекрытии так же, как лежал там ещё до начала штурма.

Когда в помещении оказалось больше двадцати человек, сапёр замкнул цепь.

Сверху обрушились обрезки труб, болты, части креплений и куски железного настила. Почти одновременно второй заряд опрокинул в проход часть повреждённой стены, отрезав прорвавшихся от остальных.

После этого открыли огонь пулемёты.

Немцы пытались укрыться за станинами, но огонь шёл с нескольких направлений, причём позиции менялись после каждой очереди. Несколько солдат бросились к оконным проёмам и попали под винтовочный огонь со стороны двора. Другие попытались разобрать завал, однако сапёры уже подрывали соседний участок стены, дополнительно перекрывая проход.

Через двадцать минут внутри мастерской не осталось никого, кто мог бы продолжать сопротивление.

Третью попытку немцы предприняли ночью, без танков и предварительной артиллерийской подготовки. Небольшие группы подошли через подвалы соседних домов, котельную и хозяйственные пристройки, рассчитывая пройти там, где днём их не ждали.

Однако к этому времени фабрика уже перестала быть набором отдельных позиций. Связисты соединили подвалы проводом, сапёры перекрыли опасные переходы, а командиры отделений знали, откуда можно перебросить людей и боеприпасы, не выходя во двор.

Немцы дважды проникали глубоко внутрь здания, но каждый раз попадали под огонь с фланга. Одну группу заперли в старом инструментальном помещении, обрушив за ней лестничный пролёт, другую накрыли из прохода, который сами немцы сочли заваленным.

К утру стрельба стихла.

Во дворе, под лестницами и в мастерских лежала мёртвая пехота, а фабрика оставалась в руках защитников. Люди Щербины уже осматривали перекрытия, выбирая места для новых зарядов. После трёх штурмов недостатка в маскировке не было: разрушенный промышленный корпус позволял спрятать заряд на полу, под площадкой, внутри оборудования, в стеновой нише или над головой, причём человек мог пройти рядом несколько раз и всё равно не заметить ничего лишнего.

Руденко остановился возле очередного ящика с подобранными металлическими обрезками и посмотрел на Щербину.

– Павел Сергеевич, – обратился сапёр к командиру роты, вытирая кирпичную пыль с лица, – немцы скоро начнут считать, что у нас взрывается вообще всё. Это полезно, потому что тогда они будут тратить время на каждый кусок железа, а мы тем временем подготовим те места, на которые они смотреть не станут.

– Только своих предупредите так, чтобы никто ночью не решил устроиться под вашей заготовкой поспать, – ответил Руденко. – Получить железом по голове от немецкого снаряда ещё можно объяснить, а погибнуть от собственного заводского мусора будет уже совсем обидно.

Щербина посмотрел на груду металла и невесело усмехнулся.

– В Сталинграде, товарищ капитан, человеку редко предоставляют возможность выбрать приличную причину смерти.

Через несколько часов выяснилось, что противник всё-таки нашёл способ наносить потери, не отправляя новые отделения под потолочные заряды и пулемётный огонь.

Первым погиб наблюдатель на втором этаже.

Он появился возле недавно пробитой амбразуры всего на несколько секунд, собираясь проверить улицу после миномётного обстрела. Выстрела почти никто не услышал. Боец резко откинулся назад и упал между кирпичами.

Пуля вошла выше брови.

Штурмин осмотрел отверстие в противоположной стене, положение тела и край амбразуры. Стрелок находился далеко и немного левее основного направления немецких позиций. Угол был небольшим, следовательно, огонь вели не с высокой трубы и не с верхних этажей элеватора.

Случайность пока исключать было нельзя.

Вторым погиб связист.

Он тащил катушку провода через участок двора, который считался защищённым остатками стены. Шёл пригнувшись, короткими перебежками, выбирая места между обломками. На середине пути связист дёрнулся и упал на бок. Катушка выскользнула из рук, прокатилась ещё несколько метров и застряла возле разбитой тележки.

На этот раз Штурмин сразу понял, что работает снайпер.

Третьим стал молодой сапёр из людей Щербины. Он поднялся возле бокового окна, чтобы показать направление повреждённой балки, и получил пулю прежде, чем успел опустить руку.

Щербина сам оттащил его от проёма, после чего долго сидел возле стены, держа ладонь на плече убитого. Сапёра звали Василием. Ему недавно исполнилось двадцать лет, и он всё время жаловался, что на фабрике невозможно найти место, где кирпичная пыль не попадала бы в еду.

После третьего выстрела движение внутри корпусов изменилось. Люди перестали подходить к окнам, перебегали через открытые участки только после команды, а связисты начали тянуть провод по самым неудобным подвальным коридорам, лишь бы не появляться во дворе.

Снайпера почти сразу прозвали Тихим.

Имя подходило. Он не обстреливал позиции, не выдавал себя лишними выстрелами и выбирал только тех, кто на несколько секунд оказывался там, где считал себя защищённым.

К вечеру Руденко вызвал в подвал Нечаева, Щербину, Лаптева и Штурмина.

На столе лежала заводская схема, поверх которой Алексей положил несколько обломков кирпича, обозначая места попаданий. Он не спал почти сутки, глаза болели от пыли, а внутри постепенно накапливалась холодная злость. Убитые во время штурма были частью общего боя, где люди стреляли друг в друга с обеих сторон. Здесь же немец методично выбирал одиночные цели, заставляя целое подразделение бояться каждого пролома.

Снайпер делал именно то, что должен был делать хороший снайпер.

От этого становилось только хуже.

– Все три позиции просматриваются с северо-запада, – объяснил Штурмин, проведя пальцем по схеме. – Стрелок находится не на элеваторе и не на трубе котельной: угол попаданий был бы другим. Скорее всего, он использует одно из невысоких зданий между складом и домом с обваленной крышей. Оттуда видны двор, правое крыло и окно сапёров, но сама позиция со стороны фабрики почти не заметна. Расстояние около пятисот метров, возможно, немного больше. На такой дальности три попадания подряд означают не удачу, а хорошую винтовку и очень подготовленного человека.

Руденко посмотрел на отмеченный район, затем на Алексея.

– Днём туда никого не пошлю, потому что подход простреливается и немцы держат соседние здания. Ночью можно провести небольшую группу, однако шуметь там нельзя, а люди после последних штурмов почти не отдыхали. Что вы предлагаете?

– Дайте мне выйти одному, товарищ капитан, – ответил Штурмин. – Группа будет двигаться медленнее, а снайпер, скорее всего, оставляет у позиции какие-нибудь признаки, по которым заметит чужих. Мне придётся проверить несколько зданий, а потом ждать, пока он вернётся или начнёт работать. Если я ошибся с районом, вернусь к рассвету и попробую определить точку по следующему выстрелу.

Нечаев хотел возразить, но Руденко остановил его движением руки.

Капитан долго смотрел на карту. За стеной несколько раз звякнул телефон, наверху прошли бойцы с ящиками патронов, затем подвал качнуло от далёкого разрыва.

– Вы слишком часто предлагаете задачи, после которых командиру остаётся только ждать и гадать, вернётся человек или нет, – сказал Руденко. – Поэтому пойдёте не по собственному желанию, а по приказу, с указанным маршрутом, временем выхода и контрольным сроком. Если до рассвета не вернётесь, никого следом не отправлю. Не потому, что людей жалко больше, чем вас, а потому, что второго бойца с такими же навыками у меня нет.

– Понял, товарищ капитан, – ответил Штурмин.

Щербина поднял глаза от схемы.

– Если найдёте его, посмотрите, нет ли там наблюдателя или связного, – произнёс сапёр. – Один стрелок мог работать без напарника, но район ему кто-то показал. И ещё… Василия он снял последним.

Штурмин кивнул.

Обещать что-либо вслух не требовалось.

Он ушёл после полуночи через технический коридор, который выводил к пролому в старой наружной стене. Снаружи проход был прикрыт досками, кирпичом и ржавым листом железа, поэтому даже днём выглядел обычным завалом.

За стеной начиналась территория, которую свои не контролировали.

Ночной Сталинград не становился тише. Просто дневной грохот распадался на отдельные звуки: далёкие разрывы, одиночные выстрелы, работа двигателя где-то за домами, шорох осыпавшейся кладки. Иногда между ними возникали несколько секунд, когда Алексей слышал только собственное дыхание и движение крови в ушах.

Он прошёл через подвал сгоревшей столовой, выбрался в разрушенный двор и долго лежал под остатками деревянного навеса, пропуская немецкий патруль. Один солдат нёс ящик, второй шёл с автоматом на груди. Разговаривали они негромко и двигались без особой осторожности, считая этот участок своим.

После их ухода Штурмин пересёк улицу, перебрался через канаву, усеянную битым стеклом, и добрался до района, который отметил на схеме.

Очевидные позиции он отверг сразу.

Верхний этаж дома с обваленной крышей давал хороший обзор, но был слишком заметен. Остатки элеваторного подъёмника позволяли контролировать часть фабрики, однако туда в первую очередь посмотрел бы любой человек, пытающийся найти стрелка.

Подходящая точка обнаружилась в низком здании заводской конторы, стоявшем между складом и разрушенным жилым домом. Крыша провалилась, окна были выбиты, наружная стена изъедена трещинами. Но внутри имелась узкая щель между подоконником и обломком перекрытия, через которую просматривались именно те участки фабрики, где погибли трое бойцов.

С улицы здание выглядело давно заброшенным.

Штурмин не вошёл внутрь. Сначала обошёл контору, проверил задний двор и устроился в разрушенной кладовой соседнего строения. Оттуда он видел тыльный вход и пролом в боковой стене.

Оставалось ждать.

Время тянулось медленно. Алексей лежал между кирпичами, стараясь не менять положение чаще, чем требовали затекавшие руки. Несколько раз неподалёку проходили немцы. Один остановился почти напротив кладовой, закурил и простоял там несколько минут, прикрывая ладонью огонёк.

Позже рядом появилась крупная крыса. Она выбралась из-под доски, внимательно посмотрела на Штурмина и не торопясь полезла к его сапогу.

Алексей слегка двинул ногой, крыса отступила, однако далеко не ушла и продолжала наблюдать из щели.

Будет особенно глупо, подумал Штурмин, если немецкого снайпера он всё-таки дождётся, а до этого его выдаст крыса, решившая проверить вкус кирзового сапога. Для полного соответствия обстановке оставалось только получить кирпичом по голове от собственной стены.

Снайпер пришёл перед рассветом.

Он появился со стороны склада, некоторое время стоял в тени и слушал, затем пересёк двор. Невысокий, широкоплечий, в серой куртке поверх формы, он нёс длинную винтовку в плотном чехле. Напарника рядом не было.

У входа немец снова остановился, осмотрел землю и проверил несколько почти незаметных отметок возле кирпичей. После этого вошёл в контору.

Штурмин подождал, пока стрелок займёт позицию.

Внутри несколько раз тихо скрипнуло дерево, затем всё стихло. Немец раскладывал снаряжение и готовился провести на месте несколько часов.

Алексей обошёл здание с тыльной стороны и вошёл через пролом, двигаясь вдоль стены. Под ногами лежали стекло, штукатурка и мелкий кирпич, поэтому каждый шаг приходилось ставить в заранее выбранное место.

Снайпер лежал у щели.

Винтовка уже находилась на упоре. Рядом были разложены патроны, блокнот, фляга и небольшой свёрток с едой. Немец смотрел в прицел на фабрику и не видел, что происходит у него за спиной.

Штурмин приблизился почти вплотную.

В последний момент стрелок всё-таки почувствовал опасность. Он начал поворачиваться, одновременно потянувшись к пистолету, но лежачее положение и винтовка перед ним мешали развернуться.

Алексей зажал ему рот и ударил трофейным ножом.

Немец оказался сильнее, чем выглядел, и несколько секунд пытался сбросить его, цепляясь локтем за пол. Затем он обмяк и сопротивление прекратилось.

Штурмин не сразу поднялся. Он продолжал удерживать тело, прислушиваясь к улице, и только убедившись, что шум не привлёк внимания, оттащил убитого от щели.

Документы находились во внутреннем кармане куртки.

Стрелка звали Пауль Хаген. По званию он был гауптманом. Судя по служебным отметкам, прежде занимался подготовкой стрелков и лишь недавно был прикомандирован к подразделению, действовавшему возле фабричного района.

Отдельного внимания заслуживала винтовка.

Это был доработанный «Маузер 98k» с тщательно подогнанным затвором и тяжёлым стволом, выглядевшим толще обычного. Ложа из тёмного ореха была пропитана маслом и отполирована руками владельца, однако на ней почти не осталось следов грубого полевого обращения. Спуск имел короткий ровный ход, рукоять затвора двигалась мягко и плавно.

Над ствольной коробкой стоял необычно крупный для армейской винтовки прицел «Carl Zeiss Jena», изготовленный по специальному заказу. Десятикратная оптика с большим пятидесятимиллиметровым объективом делала оружие тяжёлым и неудобным для обычного пехотинца, зато позволяла различать голову и плечи человека там, где через штатный прицел виднелось бы только небольшое тёмное пятно.

Длинная стальная трубка покоилась на индивидуально подогнанных креплениях. Маховички поправок закрывались колпачками, на барабане дальности оставались аккуратные риски, нанесённые самим владельцем после пристрелки. Тонкая прицельная марка почти не закрывала цель, а крупный объектив собирал достаточно света, чтобы Хаген мог начинать работу ещё до полного рассвета.

Подобную оптику не выдавали со склада вместе с обычным снайперским «Маузером». Прицел подбирали под конкретную винтовку, а винтовку – под человека, который уже доказал, что умеет использовать возможности обоих.

На правой стороне приклада находилась серебряная накладка, врезанная в дерево заподлицо с гравировкой красивыми готическими буквами:

«Гауптману Паулю Хагену, победителю офицерских стрелковых соревнований. Берлин, 1940».

Ниже стояли эмблема военной стрелковой школы и несколько подписей, которые Алексей не стал разбирать в темноте.

Винтовку подарили Хагену за победу, а не выдали перед отправкой на фронт. Немец берег её, знал каждое усилие спуска и каждое отклонение прицела. Теперь становилось понятно, почему он уверенно работал на пятистах метрах и выбирал цели в узких проломах.

Штурмин почувствовал невольное уважение к качеству оружия и подготовке владельца. Самого Хагена это уже не касалось. Трое погибших на фабрике не могли стать менее мёртвыми оттого, что их убийца стрелял из красивой наградной винтовки.

Алексей осмотрел позицию.

Из щели действительно просматривался двор, правый корпус, несколько окон и часть разрушенной стены, за которой двигались связисты. Рядом лежал блокнот с отметками времени, расстояний и поправок. В нём Хаген записал три подтверждённых попадания.

Последняя строка относилась к Василию.

Штурмин забрал блокнот, документы, пистолет и весь запас подходящих патронов. Винтовку вернул в чехол, а тело капитана оставил у внутренней стены, где его нельзя было увидеть с улицы.

Возвращаться пришлось другим путём.

Рассвет уже начинал проступать между домами, и с длинной винтовкой двигаться стало значительно труднее. Один раз Алексей почти полчаса пролежал в мокрой воронке, пока немецкий расчёт протаскивал по улице миномёт. Потом пришлось обходить патруль через полуобрушенный подвал, где вода доходила до щиколоток.

До технического прохода он добрался, когда над городом уже посветлело.

У входа дежурили двое бойцов третьего отделения. Один сразу ушёл докладывать Руденко, второй помог убрать маскировку с пролома.

Сивый появился в нижнем коридоре, когда Штурмин уже стряхивал с гимнастёрки кирпичную крошку. Пулемётчик посмотрел сначала на чехол, потом на лицо Алексея и понял всё без вопросов.

– Его винтовка? – спросил Сивый, придерживая «ДП» на плече.

– Его, – ответил Штурмин, передавая ему немецкий пистолет вместе с магазином. – Сдашь Нечаеву с остальными трофеями. Сам не разбирай и бойцам не показывай, пока оружейник не проверит.

Сивый принял пистолет, однако продолжал смотреть на длинный чехол.

– Судя по тому, как ты его несёшь, внутри не обычная немецкая винтовка.

– Внутри оружие, за которое гауптман получил приз в Берлине, а потом решил проверить его на наших людях, – пояснил Штурмин. – Проверка закончилась. Теперь надо пристрелять её под другого стрелка.

Руденко ждал в командирском подвале вместе с Нечаевым и Щербиной.

Штурмин положил на стол документы, блокнот и серебряную накладку показывать не стал – принёс винтовку целиком. Щербина первым взял записи Хагена, нашёл последнюю страницу и несколько секунд молча смотрел на неё.

– Здесь отмечены все трое, – произнёс сапёр, передавая блокнот Руденко. – Время, расстояние и куда попал. Ваську он тоже записал.

– Позиция находилась в заводской конторе между складом и разрушенным домом, – доложил Штурмин. – Стрелок работал один, использовал одну точку несколько дней, но приходил туда перед рассветом и уходил после нескольких выстрелов. Гауптман Пауль Хаген, инструктор и победитель стрелковых соревнований. Винтовка наградная, с десятикратной оптикой. Прошу оставить её мне и оформить как личное оружие.

Руденко осмотрел «Маузер», задержался взглядом на серебряной пластине и вернул оружие Алексею.

– Оформление сделает Нечаев. Винтовку оставьте у себя, патроны получите через старшину, если среди трофейных найдутся подходящие. Стрелять из первого попавшегося немецкого ящика не станете: с такой оптикой испортить ствол или получить отрыв гильзы будет особенно глупо.

– Подберу и проверю, товарищ капитан, – ответил Штурмин.

Щербина поднялся из-за стола.

– Спасибо за Василия, – сказал он, глядя на Алексея. – Остальных это тоже касается, но его я отправлял к тому окну сам.

Штурмин не нашёл подходящего ответа и только кивнул. Он слишком хорошо понимал, что смерть снайпера ничего не возвращала. Однако теперь люди снова могли появляться возле двора, не ожидая, что одна определённая щель в полуразрушенной конторе смотрит прямо на них.

После завтрака оружейник проверил винтовку, а Алексей подобрал из трофейных запасов несколько партий патронов и отобрал наиболее новые и без царапин. Прицел сохранил установку Хагена, но положение головы и приклада у каждого человека отличалось, поэтому оружие пришлось проверить на дальнем участке стены, где за немецкими позициями оставался большой кирпичный щит.

К полудню Штурмин занял место в глубине второго этажа, в проломе, прикрытом обломками балки. Сивый лежал рядом и наблюдал за улицей через отдельную щель.

Десятикратной «Цейсс» приближал немецкие развалины непривычно сильно. В прицеле были отчётливо видны трещины в кирпиче, край доски, кусок провода и тёмный проём дома, откуда время от времени появлялся наблюдатель.

Алексей подождал.

Человек в немецкой каске высунулся лишь наполовину, посмотрел на фабрику в бинокль и задержался, выбирая сектор.

Штурмин плавно выбрал свободный ход спуска.

«Маузер» толкнул плечо, и наблюдатель исчез из проёма. Алексей сразу отполз от винтовки, снял её с опоры и вместе с Сивым ушёл к запасной позиции.

Через полминуты немецкая пуля ударила в край пролома, где только что находилась голова Штурмина, выбив из стены веер кирпичной крошки.