Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 28 страниц)

– Наша партия, – повысил голос Тихон Евсеевич, – призывает вас, трудовые казаки, к единению со всем российским пролетариатом и крестьянством, ибо только в союзе с ними можно строить новую счастливую жизнь.

– Гусь свинье не товарищ! – крикнул Евлампий Ежов.

– Совершенно верно, – согласился с ним богомаз, – если свинья сидит в закутке и дальше своего корыта ни черта не видит.

Евлампий вскочил, затряс над головой палкой, забрызгал слюной, но его крик потонул в общем хохоте:

– Ха-ха-ха! Ну и ловок чертов мужик: без мыла бреет!

– Товарищи! – поднял руку Тихон Евсеевич. – Представитель из Владикавказа говорил, что казакам, дескать, необходимо отделиться от России собственным государством. Старая и вредная шовинистическая песня. Это тот же свинячий саж с грязным корытом – его предлагает вам для жилья монархист Караулов. Да знаете ли вы, что этот демократ в кавычках четвертого августа сего года ввел в войсках Терской области положение о смертной казни.

Среди казаков прокатился ропот.

– Знаете ли вы, что этот терский государь наделяет созданную Временным правительством так называемую народную милицию жандармскими полномочиями, – продолжал богомаз, – что он грезит во сне и наяву восстановлением старого режима. Если вы соскучились по его императорскому величеству Николаю Кровавому, голосуйте за платформу Караулова. Если вам не надоела война – бросайте в ящик для голосования первый бюллетень. Думаете, зачем пожаловали к вам на сход вместе с этими господами меньшевиками и эсерами представители Казачьего совета с врачом? Спросите у них. Они приехали освидетельствовать ваших сыновей, для досрочной мобилизации и отправки их на фронт. Если вам не жаль своих детей – голосуйте за платформу Караулова.

– Это клевета! – взвился над столом очкастый эсер. – Это неслыханная провокация! Запретите ему! – затряс он козлиной бородой перед лицом Рымаря, – Лишите его слова! Я требую от имени моего правительства...

Но Тихон Евсеевич и так уже отошел от стола. Скручивая цигарку, он с усмешкой взглядывал на беснующегося эсера.

– Здорово ты его размарафетил, божий маляр, – похвалил его Недомерок, поднося под его длинный нос трофейную зажигалку. – А теперь объясни мне за ради Христа, почему наших казаков маштаками зовут?

Тихон Евсеевич затянулся табачным дымом, прищурил глаза.

– Что, забрало за живое? – посочувствовал казаку.

– За самое печенку, – признался Недомерок;

– Видишь ли, какое дело... Послали как–то взвод терских казаков на усмирение крестьянского бунта в Воронежскую губернию. Начали казаки нагайками полосовать мужичьи спины. А те озлобились, похватали карателей и выхолостили в сердцах.

– Фу, черт! – покрутил головой Недомерок – А ты не брешешь, Евсеич?

– Спроси у деда Хархаля, это он мне рассказал эту историю, – пыхнул дымом Тихон Евсеевич и вдруг закрестился в шутку: «Свят, свят, свят!», только сейчас увидев перед, собой улыбающегося Степана. – Журко! Суконный сын! Неужели это ты?

* * *

Взрослые улеглись спать в хате, а мальчишки забрались на сеновал. То–то благодать! От сена пахнет степью, а в раскрытую дверцу заглядывают любопытные звезды: что за смельчаки забрались ночью на чердак? А вдруг c кладбища забредет сюда вурдалак или с соседского база прокрадется в коровник, обернувшись кошкой, ведьма? Казбек прижался спиной к своему, молочному брату, натянул на голову мохнатую бурку: и зачем только водится на свете всякая нечисть? Он думал, что колдунья есть только у них в хуторе – бабка Бабаева, а из разговора с Трофимом выяснилось, что в станице таких колдуний считать не сосчитать: Химочка Горбачиха – раз, Акулина Прозорова – два, Стешка Невдашова – три, Антонея Бузулуцкова... И так далее – по всей станице. Казбек собственными ушами слышал вечером, как соседка Калашниковых кривая Гапка Слюсаренкина делилась своими переживаниями с теткой Парасей и божилась при этом, что видела ведьму собственными глазами. «Вот как тебя вижу, – таращила она глаза на собеседницу. – Встала я, мать моя, на заре до ветру... Значит, сидю под загатой, когда глядь: Стешка Невдашова махаеть какой–то одежиной, не то рубахой, не то портками в мою сторону – неначе мух нагоняет. Да-а... Тут как подымется с насеста вся курева, будто в курятник хорь забрался. А она, нечистая сила, все махаеть над плетнем своей одежиной. Ну я с перепугу: «Да воскреснет бог...» и шеметом – в хату. Что ж ты думаешь, Парашенька, накликала беду на мою голову чертова Невдашиха, три десятка чирьяков ей в бок. Куры с того дня нестись перестали, а потом и вовсе дохнуть начали – не успеваю их в Терек кидать».

Вспомнив этот рассказ, Казбек еще плотнее запахнулся в казачью бурку, прислушался, не царапает ли когтями по лестнице злая колдунья? Нет, не слышно. Кругом тишина, лишь вздыхает внизу корова, пережевывая жвачку, да посвистывает носом во сне Трофим. Незаметно для себя он уснул, а когда проснулся, в чердачном лазе уже синел рассвет и бледные от бессоницы звезды одна за другой закрывали усталые глаза, впадая в дневную спячку. Оказывается, он проснулся не сам по себе, а от прикосновения Трофима.

– Вставай, – говорил тот, тряся разоспавшегося товарища за плечо и сам трясясь от утренней свежести. – Мать уже корову подоила. Да вставай же.

– Зачем? – зевнул Казбек, пытаясь вновь натянуть на плечо бурку.

– Летать будем, аль забыл? Давай лезь на крышу, спустишь оттуда вожжи.

– Ага, – согласился Казбек, с трудом расставаясь с мягким ложем.

Мальчики спустились с чердака, переставили лестницу к задней стене сарая. Казбек, забрав из рук приятеля моток веревки, полез на камышовую крышу. Уселся на конек да так и застыл с концом веревки в руках при виде выкатывающегося из–за косогора солнца. Оно красное, как созревшая малина, и большое, как колесо в арбе. Интересно, как оно катится по небу? Может быть, его катит палкой святой Уацилла? Но почему его не видно, ведь небо такое прозрачное? Ах, какое оно красивое! Нежно-голубое, даже зеленоватое у края земли и синее-синее вверху, там, где искрится в солнечных лучах одинокая звездочка. Казбек перевел взгляд со звезды на стоящий за Тереком лес, и сердце у него в груди непонятно отчего обволоклось какой–то сладкой истомой. Нет, это не деревья, а богатыри-нарты стоят на том берегу. Они протягивают к солнцу могучие руки и просят у него благословения на ратные подвиги.

– Тащи! – донеслось в это время снизу, и Казбек очнулся от своих грез. До чего же тяжел этот чертов аэроплан! Тяжелее муки, которую он поднял в амбаре Аксана Каргинова. Хоть бы самому не свалиться с крыши... Вот рядом с лестницей показался хвост аэроплана. Вместе с ним высунулась из-за края крыши взъерошенная голова самого летчика:

– Счас легче пойдет на колесах... Мамаки не видать на базу?

– Не... – помотал такой же лохматой головой Казбек, втаскивая на гребень крыши корытообразный «ньюпор».

Все происшедшее затем не заняло и одной минуты. Взобравшись на крышу вслед за своим детищем, Трофим уселся в него, стиснул пальцами «ручку управления».

– Полетишь со мной? – оглянулся на товарища.

– Не... – снова помотал головой тот, удерживая на гребне крыши хвост летательного аппарата.

– Ну, как знаешь, – презрительно дернул губами летчик. – Отвязал вожжи?

– Да.

– Взлет! – прозвучала команда.

Казбек догадался, что нужно сделать: он разжал пальцы, и «ньюпор», прошуршав прялочными колесами по камышовому скату, полетел... в крапиву. «Разбился!» – мелькнула в голове Казбека страшная мысль. Хватаясь за стебли камыша, он сполз по крыше к лестнице, спустился по ней на землю и бросился к месту авиационной катастрофы. Оно было недалеко, тут же под крышей. Красавец «Ньюпор», вновь превратившийся в свиное корыто, лежал на боку без пропеллера и хвостового оперения. Одно колесо валялось неподалеку от свернутого в трубу жестяного крыла, другое – укатилось к плетню невдашовского огорода. Сам пилот сидел в крапиве и отчаянно чесался.

– Слава всевышнему, ты живой! – вскричал обрадованно Казбек, бросаясь к нему.

– А что мне сделается, – хладнокровно ответил потерпевший аварию. – А ну, помоги подняться, у меня что–то здесь неладно, – он притронулся к щиколотке правой ноги.

Казбек подхватил приятеля под мышки, и тот, приподнявшись, ойкнул и вновь уселся на землю.

– Нога сломал? – испугался Казбек.

– Не знаю, – побледнел, Трофим, – горит, спасу нет.

– Не надо было летать, – вздохнул Казбек, усаживаясь на корточки. – Что теперь дома сказать будем?

– Скажем, с тутины свалился.

Но соврать друзьям не пришлось: стукнула калитка, и в огороде появилась Трофимова мать с сапеткой в голых до локтей руках. Взглянув на помятую крапиву и остатки самолета, она сразу поняла, в чем дело.

– Летал, что ль? – крикнула она, побледнев при виде сидящего на земле сына. – Ох, царица небесная! И в кого ты такой уродился непутевый? Где болит? Что сломал?

– Да ничего я не сломал, мам, только ногу чуть зашиб, – ответил Трофим, на всякий случай прикрывая рукой затылок от материнской ладони и пытаясь вновь подняться на ноги. Но мать подхватила его на руки, понесла к хате, на ходу ругаясь и плача.

– Господи, отец святой, – всхлипывала она, – у людей дети как дети, а тут—чистое наказание: то через Терек поплывет на спор, то с тутины сорвется. А я–то дура все гадала: и что за чертовину он смастерил в крапиве? Взять бы да энтой крапивой... Ить, чуяла – не к добру. Нет бы порубать ее на дрова да в печку. Ну, как останешься калекой на всю жизнь, что я с тобой тогда делать буду?

– Не останусь, мам.

– Молчи уж. Надо Горбачиху позвать, авось, поможет святая душа.

– А надысь ты говорила, что она ведьма, – заметил Трофим.

Но мать оставила его замечание без ответа. Уложив пострадавшего в постель, она поспешила к станичной лекарке с десятком яиц в фартуке. Вскоре она вернулась в сопровождении маленькой, сухонькой старушки с веселыми глазами-пуговками. Глядя на нее, Казбек признался себе в душе, что никогда бы не подумал, что она ведьма. Да и голос у нее ласковый, добрый, не то что у бабки Бабаевой. Вкатилась в хату, перекрестилась на образа, защебетала ласточкой.

– Ах ты доброхот этакий, непослушник матернин, – пожурила она Трофима, приседая к нему на край постели, – Ну-кось, покажи свою ноженьку. Вот здеся больно? Оно и видать – припухши. Счас мы тебя полечим. Будешь еще «наурскую» отплясывать любо-дорого.

Ручки у бабки маленькие, костлявые. Бегают по Трофимовой ноге, как два паучка: в одном месте прижмут, в другом – погладят.

– Иди–ка сюды, милая, – позвала лекарка Прасковью, – подержи его маненько за ногу, вот тута... Слыхала, мой квантирант объявился?

– Писарь, что ль? – удивилась Прасковья.

– Он самый. Недомерка, говорят, от смерти вызволил на войне. А мы думали, что он в абреках. Ну–ка, держи крепче... – с этими словами бабка взялась обеими ручками за больную ступню и, ласково приговаривая, неожиданно дернула к себе. Трофим дико вскрикнул, и у стоящего рядом Казбека едва не разорвалось от этого крика сердце.

– Ничего, миленький, потерпи, – продолжала ворковать бабка, снова бегая руками-паучками по Трофимовой ноге. – Счас я тебе пошепчу от вывиху, – и она, склонясь над ступней, зашептала:

Ишел господь-бог

со святым Петром

своим божьим путем.

О камушек споткнулся,

сустав на сустав натянулся,

жила на жилу налеглася,

кровь на кровь налилася.

Спаси, боже, прости, боже,

молитвенного христьянина Трофима

от вывиха. Аминь.

Окончив заговор, лекарка трижды плюнула и повернулась к Прасковье:

– Замотай ноженьку каким–либо тряпьем и пущай лежит твой казак теперя в постели три дня и три ночи. А мне, милая, сготовь кусок пирога, я ишо над ним дома молитву сотворю.

С тем и выкатилась из горницы, а на смену ей ввалился в дверь дед Хархаль в латаной-перелатанной рубахе и в лохматой шапке с вытертыми блестящими краями.

– Здорово дневали, – снял шапку у порога, и поклонился иконам. – Какая у вас беда стряслася, коль баба Хима лошаком понеслася? – спросил у хозяйки.

Прасковья рассказала о случившемся.

– Все летает, паралик его расшиби, – завершила она свой рассказ. – Начитался про еропланы да энтих летунов разных – и кто их только напридумал?

– Наука, Парашенька, рви мою голову, – поднял кверху палец дед Хархаль. – Ученые люди придумали. Вон и в Библии написано, что будут летать в небе железные птицы, неначе журавли або синицы. А где же хозяин? Да не про тебя гутарю, чего рот раззявил? – махнул он рукой на Трофима и засмеялся.

– Чуть свет с гостями к богомазу подался, – ответила хозяйка. – Сказал, к завтрику возвернется. А тебе чего, деда?

– Да это... пеньков я нонче наловил в Тереку, хотел спросить, не надо заместо дровишков? Как у вас с топливой?

– Не лишние будут, только об этих делах ты, дедуш, с самим гутарь.

– Вот и я про то – долото, – осклабился веселый дед и подсел с табуретом к постели больного. – Чуток подожду, мне ить не пахать ехать на десятую ленту. Ну, как дела, казак?

Трофим улыбнулся.

– Ногу чуток попортил.

– Пусть отсохнет нога у нашего врага, – подмигнул старик мальчишке. – А у тебя до свадьбы заживет, рви твою голову.

– У меня не будет свадьбы.

– Это ж почему?

– Не буду жениться, вот и все.

Дед рассмеялся – словно горох рассыпал по полу:

– Глупый ты еще, Трофимка, ничего не смыслишь в жизни. Ну какая она есть жизня без жены – пустота и мрачность. Я вон прелый пенек, а как увижу какую молодую да пригожую, так душа во мне и засвищет соловьем. Нет, братцы мои, без жены никак не можно обойтись человеку, энто все одно что кадило без ладану. Только выбирать жену нужно с умом и понятием, – поднял снова дед палец кверху.

– Какой же тут ум, дедушка? – хмыкнул Трофим. – Видишь – красивая, ну и бери.

– Хе, сокол мой ясный, – прищурился Хархаль. – Красива – да спесива, уродлива – да угодлива. Не в одной только красоте сила женская. Вон погляди в окно: Прозорова сноха ширкопытит. Голову опустила, что тая кляча, руки будто на тесемках привязаны, ногами песок под себя гребеть. От такой сбегишь на второй день, после свадьбы – не тот сорт баба.

– А какой нужен сорт?

– Само собой, первый. Или на худой конец, второй.

– Как же их различишь?

– Вот тут и весь секрет... – подмигнул старый наставник. – По походке можно различить и по следам на пыли. Ежли идет, скажем, девка гоголем: грудь—колесом, голова – перстом, ноги – каблучок к каблучку и носки слегка врозь, энто и есть первеющий сорт. На такой женишься – вовек не бросишь, ежли сама от тебя не сбегит к другому.

– А ты, дедуш, бабку свою тоже бросил или она сбежала к другому?

Дед так и затрясся от смеха.

– Ай, байстрюк, рви твою голову! – вытер он пальцами выступившие на глазах слезы. – Подцепил старого Хархаля на крючок, как того сазана. Моя бабка, внучок, сбежала от меня к отцу небесному годков двадцать назад, земля ей будь пухом, – из стариковской груди вырвался вздох. – Хорошая была баба, хучь и сорту неважнецкого. Идет, бывало, переваливается с боку на бок, неначе утка: носки – внутрь, пятки – врозь. По молодости не разглядел толком да и поучить было некому.

– А почему тебя Хархалем зовут? – не унимался дотошный казачонок.

– Из–за бедности проклятой. Всю жизнь в хархарах перебиваюсь, вот и прозвали люди добрые: Хархаль да Хархаль.

– А мы, дедуш, богатые или бедные?

– Да как тебе сказать... не дюже чтоб богатые, да и не бедные. Правильно будет – зажиточные. Богатые – это атаман наш Бачиярок, Евлампий Ежов, лавочник Егор Урылов. Только не долго остается быть им богатыми.

– Почему?

– Время такое приспело. Скоро их уровняют со всеми, как в том плетне колья – чтоб не дюже высовывались.

– Кто ж их уровняет?

– Найдутся такие... Вот, к примеру, большаки. Они, гутарят, бедноте дюже сочувствуют. Давче на сходе богомаз говорил, а он мужик грамотный, зря не скажет. У них, большаков этих, даже в песне поется: «Кто был ничем, тот станет всем». Выходит, я седня Хархаль, а взавтри – Сталаренкин Прохор Митрофаныч, всеми уважаемый человек.

С улицы донесся пронзительный женский крик: «У самой у тебя в носе свистит, дура толстомясая!» Дед Хархаль толкнул оконную створку, выглянул наружу.

– Параська со Стешкой Невдашовой схлестнулись, чисто собаки, – покрутил он укоризненно лысой головой.

Казбек, словно подхваченный сквозняком, вылетел на улицу, – интересно послушать, как ругаются стодеревские казачки. Они стоят каждая у своих ворот и поливают друг-дружку отборной бранью.

– Я чужих коров не дою по ночам, от своей коровки молоко пью, оттого я при здоровье и теле, а ты, ведьмачка, от ворованного молока да от собственной злости как щепка высохла! – гремела Прасковья, уперев в крутые бедра сильные полные руки.

– Валяешься цельными днями на постеле, как свинья в сажу, вот тебя и расперло от безделья, – на той же октаве отвечала ей соседка, длинная и тощая, как «журавль» над хуторским колодцем.

Это я–то валяюсь? – сощурила глаза Прасковья не то от солнца, не то от ярости. – Чтоб тебе так валяться на том свете, хохлушка курская!

– Я хоть и курская, да казачка, а ты приблудень бузулуцкий. У тебя подушки рубленым пером набиты. Поскубить было лень, так ты его топором, как солому.

– Кто, я? – задохнулась Прасковья. – Брешешь, подлая! Это у тебя в подушках вместо пуха сено напихано, а у меня они, как облачки, что святые себе в голова на небе кладут. Они у меня чисто пух.

– «Чисто пух»! – передразнила спорщицу Стешка. – Твоей подушкой бухнешь по голове – все одно что поленом.

– Н-на тебе подушку! – Прасковья повернулась к Стешке спиной, нагнулась, задрав руками юбку.

Тотчас и противная сторона проделала такой же фокус:

– Полюбуйся в зеркало, може, красивше станешь!

В это время из ближнего переулка, со стороны казачьего правления показалась группа мужчин. Это шли – Казбек сразу узнал их – отец, дед Чора, Степан, хозяин дома Кондрат, богомаз и Денис, которого Казбек видел в Моздоке на железнодорожном переезде. Несмотря на ранний час, они были навеселе, о чем красноречиво свидетельствовала их не совсем уверенная поступь.

– Вот же чертовы кикиморы, холера вам в бок! – воскликнул Кондрат, останавливаясь перед даровым зрелищем, – нашли чем хвастаться, так вашу разъэтак. У обоих хороши, что твои иконы. А ну, марш в хату! – прикрикнул он на жену. – Не видишь, гости идут, накрывать на стол надо.

Прасковья, зардевшись полевым маком, шмыгнула в калитку. Вслед ей прозвучали злорадные слова соседки:

– Жалко, что поросенка кормить надо, а то б я тебе и не такое показала!

– Ну иди, Стеша, иди, – взял ее за плечи Денис. – Погутарили по душам и хватит.

Стешка ушла, хлопнув хворостяной калиткой.

– Видишь, какое дело, Тихон Евсеич? – подмигнул Кондрат рядом стоящему богомазу. – Даже соседки не всегда ладят меж собой, а ты предлагаешь всех людей в едину кучу. Хучь твой Маркс и дюже умнющий человек, но, мне сдается, загнул он маленько насчет социализму. Знаешь поговорку: «Лучше собственная кошка, чем общий верблюд». Передерутся людишки в коммуне, как наши бабы дурные, и верблюда замордуют начисто.

– Плохой, значит, я учитель, если ты, Кондрат Трофимыч, ничего не понял из моих объяснений, – усмехнулся богомаз, направляясь вслед за Кондратом к его хате.

Вместе со взрослыми вошел в нее и Казбек, сел на постель возле Трофима: чем бы заняться на время, пока отец с дедом Чора будут говорить казакам тосты?

– Я возьму твой удочка, на Терек схожу, – шепнул он Трофиму.

– Сходи, – согласился Трофим, – Я бы тоже пошел, да вот... – он приподнял ногу, вздохнул. – Если из наших казачат приставать кто станет, скажи, что ты мой молочный брат. Мол, Трофимке пожалуюсь, он вас...

– Ладно, – пообещал Казбек.

Хорошо–то как утром на берегу Терека! Под ласковыми лучами еще не перегревшегося на крутом подъеме солнца. При веселом пересвисте птиц в лесной чаще на там берегу. От реки веет свежестью. Она перекатывается под голыми ступнями мутной прохладной струей, словно кошка ластится к хозяину, выспрашивая лакомый кусок. «Ку-ку!» – несется над водой с того берега голос лесной «жалмерки», как называет кукушку дед Хархаль.

Плохо что–то ловится рыба сегодня. Сколько времени просидел у мостков, а поймал только небольшого пескаришку.

– Что, аль не клюет рыбка? – раздался за спиной рыболова мужской голос. Он оглянулся: позади стоял небольшого роста казак в белом бешмете. У него красные от выпивки глаза и неопределенная усмешка под редкими, закрученными вверх усами.

– Совсем плохо клюет, – подтвердил его догадку Казбек.

– А ты плюнь на нее, – посоветовал взрослый. – Давай лучше скупнемся. На похмелье, знаешь ли, очень пользительно.

– Я плавать не умел, – засмущался Казбек, с виноватой улыбкой взглянув на казака.

– Да какой же ты казак, ежли плавать не умеешь?

– Я не казак, я осетин.

– Все равно должен уметь. Я тебя в один момент научу. Вынимай свою уду, становись сюды.

Казбек исполнил приказание: положил на траву удилище, сам стал на край берега лицом к воде.

– Значица, так... поначалу надо учиться плавать на суше, – начал свой урок преподаватель плавания, беря ученика за плечи и пригибая его к земле. – Вот так-тося... Махай теперя руками, навроде плывешь. Хоррошо!

Казбек заработал руками, как того требовал учитель.

– Шибче греби! – крикнул казак и вдруг поддал Казбеку коленом в зад. Тот, словно брошенный пращой камень, описал в воздухе кривую линию и бултыхнулся в воду.

– Ха-ха-ха! – схватился за бока учитель, глядя на вытаращенные глаза своего ученика, пускающего ртом пузыри и хватающего руками воздух.

– Плыви, плыви, а не ори сдуру, – советовал он ему, передвигаясь на заплетающихся ногах вслед за «плывущим» по течению мальчишкой.

– Ааа! – кричал Казбек, барахтаясь под, крутым глинистым берегом и стараясь ухватиться за оголенные водой травяные корни. Но казак отталкивал его руки сапогом.

– Не хватайся, дуролом! Греби, как тебя на берегу учили...

– Т-тону! – заорал Казбек с отчаянием обреченного.

– Не утопнешь, – успокоил его казак, продолжая шагать по берегу.

Трудно сказать, чем бы закончился этот педагогический опыт, если бы не подбежала на крик Дорька Невдашова. Она с разбега нырнула в Терек, подхватила под мышки обессиленного пловца, подволокла к берегу.

– Тю на нее, дуру, всю мою науку испортила, – скривился казак, садясь на берегу и доставая из кармана бешмета кисет с табаком. – И кто тебя просил вмешиваться в ученье? – его курносое, худенькое личико выражало явную досаду.

– Сам ты дурак, дядька Ефим! – огрызнулась бедовая девка, выбираясь на берег и помогая выбраться своему подопечному. – Вон скажу евоному папаке, он из тебя в един момент махай ^[23] сделает.

– Ах ты, ляд тебя забери, гляди, как лается ведьмачье отродье, – удивился дядька Ефим. – Да я тебя за такие слова... – он стал подниматься на непослушные ноги.

Но Дорька, ухватив спасенного за руку, уже мчалась от него прочь, блистая на солнце загорелыми икрами. Остановилась она у речного поворота, в низине, там, где Терек соединяется неширокой канавой с болотистой старицей, пополняющейся из года в год речными разливами. Здесь пахло нагретым камышом и тиной. В камыше плескалась рыба, кричали лягушки.

– Раздевайся, чего стоишь, – сказала Дорька, запыхавшаяся от быстрого бега, и сама стала раздеваться, с трудом отдирая от тела мокрое платье.

Казбек поежился: неловко как–то раздеваться при девчонке.

– Ну, чего ты? – прикрикнула на него Дорька. – Снимай одежину и клади на песок, пущай сохнет, а мы в котлубани пока покупаемся, вода там, как парное молоко, не то что в Тереку.

Казбек неуверенно потянул с себя рубашку.

Дорька всплеснула руками:

– Вот же неук! Кто ж так раздевается? По-казачьи надо: сперва штаны, а потом уж рубашку. Развязывай учкур.

– Какой учкур?

– Да той самый, чем штаны подвязуют.

– У меня нет учкур, у меня пуговица.

– Так ты, стал быть, мужик?

– Нет, я осетин..

– Осетин, а без учкура. А как тебя зовут?

– Казбек.

– Чудно, навроде лошадячьего... – поморщилась Дорька. – Ну, снимай штаны и пошли купаться. Вот я тебя вправду научу плавать, не то что этот блажной Недомерок без пятерика в голове.

Сама она уже разделась и стояла на песке, тонкая, поджарая, по-детски угловатая, вся золотистая от солнечного загара. Она первая прыгнула в котлубань – довольно широкую болотную яму – и уверенно поплыла на средину.

– Плыви ко мне! – крикнула она Казбеку, становясь на дно, – вода доходила ей до плеч. – Да не боись: тут хучь и стрямко, но не глыбко ^[24].

Казбек вошел в воду. Увязая по щиколотку в илистом дне, направился к Дорьке.

– Да ты плыви, плыви! – кричала она, ударяя ладонями по воде и подпрыгивая на месте от нетерпения. – Не иди, а плыви. Кидайся в воду и греби вот так, ладошками.

Казбек, колотя по воде руками и вертя, толовой, кое–как доплыл-дошел к своей учительнице, судорожно вцепился в ее протянутую руку. Попробовал ногой достать дно, но не достал и хлебнул воды – он был на полголовы меньше ростом своей напарницы.

– Я тебя подержу, отдохни чуток, – сказала Дорька, прижимая неумелого пловца к своей груди, – Как у тебя сердечко бьется: тук-тук и часто-часто.

– И у тебя тоже стучит, даже чаще моего, – ответил Казбек, всматриваясь в Дорькино лицо. Оно и правда у нее красивое: без веснушек и прыщиков, чистое, как зеркало, и нежное, как спелая курага ^[25]. Глаза серые, большие, в зрачках маленькие золотинки. Губы – тоже большие. Они посинели от холода и потрескались, как у него самого.

Так стояли они некоторое время, прислушиваясь к перестуку своих сердец. Потом вернулись к берегу и после непродолжительного совещания залезли в наполненную жидкой грязью яму. Измазавшись по самую шею черной, липкой жижей, улеглись словно поросята, на горячий песок и стали разговаривать. Над ними пролетела кукушка. Уселась на вербу и принялась куковать.

– Кукушка, кукушка, – приподнялась на локте Дорька, – сколько мне осталось жить на белом свете?

Кукушка оказалась щедрой птицей: она куковала и куковала без конца и края. Дорька вслед за ней загибала черные от грязи пальцы:

– ...три, четыре, шесть.

Загнув все пальцы на обеих руках, вздохнула.

– Дальше счету не знаю. А ты знаешь? – повернулась к соседу.

– Не знаю, – вздохнул и он. – А ты разве в школа не ходил?

– Папака не пущает, говорит, девке писарем в правление не идти, а рожать и без грамоты можно. Хорошо Трофиму; он уже два года в школе проучился, а осенью в реальное училище пойдет – вздохнула вновь Дорька.

– В Моздок? – спросил Казбек.

– Ага.

– Я тоже осенью в школу пойду, – похвастался Казбек.

Кукушка продолжала отсчитывать грядущие годы.

– Ты будешь жить, как у нас в хуторе дед Фидаров – сто лет, – улыбнулся Казбек. – Слышишь, все считает...

– Моя бабка, что в Курской, и без твоего деда сто лет прожила. Ей даже потолок в хате проламывали, когда она умирала, чтоб душа из тела скорей вышла, – похвасталась Дорька. – Теперь ты загадай, – предложила она, когда кукушка умолкла.

Казбек повторил заклинание.

Кукушка помолчала, словно раздумывая над его дальнейшей судьбой, затем кукукнула один раз и полетела через Терек в лес.

– Плохое мое дело, – помрачнел мальчишка, – один год жить остался.

– Да, может, она сбрехала, тая кукушка, – засомневалась Дорька. – Вон бабка Горбачиха на картах гадает, да и то не всегда у нее сбывается, а это ж птица неразумная. Ну с чего бы ты помер вдруг... Знаешь что! – вскочила она на коленки. – я тебе своих годков отдам половину, ладно?

– А как же ты?

– И мне и тебе хватит: я проживу пятьдесят и ты пятьдесят.

На том и порешили. Долго лежали молча, поворачиваясь к солнцу то одним, то другим боком. Вспомнив, что у Дорьки должен быть ведьмачий хвост, Казбек незаметно взглянул на соответствующую часть ее тела – не видать. Тогда он, будто бы случайно, провел по этому месту ладонью – гладко, как на арбузе. «Наврал Трофим, – обрадовался Казбек, – никакого у нее нет хвоста.

– Почему тебя зовут Дорька? – спросил он, нарушив молчание.

– Кто зна, – пожала плечами Дорька. – Батюшка так назвал, по бабке. Ее тож звали Дора. Зови и ты меня Дорой, если хочешь.

– Нет, – мотнул головой Казбек. – Дорька лучше. Хочешь, Дорька, будешь мой невеста?

– Не «мой», а «моя», – поправила осетина казачка. – Какой же ты жених, если меньше меня, почитай, на целую голову.

– Я подрасту, Дорька, честное слово, – встрепенулся Казбек. – Я догоню.

– Можа, и догонишь, – согласилась Дорька, – только ты все одно уедешь из станицы сегодня або завтра.

– Так я же приеду опять! – с жаром воскликнул черный, словно негр «жених» и, вскочив на ноги, первым бросился в котлубань отмываться от засохшей грязи. Выйдя из воды и помня допущенную при раздевании ошибку, он взялся за штаны, но тотчас последовал насмешливый окрик:

– Ты что делаешь? Гля, он знов одевается по-мужичьи. Рубашку сначала одень, а потом штаны.

Казбек исправил ошибку.

– Теперь мне помоги, одерни платью, а то прилипла к спине, – подошла к нему Дорька.

Казбек поправил. Потом, когда возвращались со своей новой знакомой в станицу, нарочно приотстал от нее на узкой тропинке, чтобы проверить ее походку. Все в порядке! Идет Дорька ровно, ноги ставит на землю уверенно, твердо, пятка к пятке, носки слегка в стороны. Все признаки женщины первого сорта.

Глава шестая

Степан в станице! Вот уже второй день гостит у Калашниковых. Всего – через площадь, а она до сих пор еще его не видела. Ольга подошла к окну горницы, устремила горящий взор в стоящую наискось за площадью калашниковскую хату. Хоть бы одним глазком взглянуть на любимого. Сколько лет прошло, а никак не забывается сероглазый кацап, выбивший одним ударом шашку из отцовской руки. Колдун проклятый!

Затеяться нечто к тетке Паране за чем–либо? Да ведь догадается, хитрая, стыдить начнет чего доброго. Господи! Что же делать?

Ольга походила по горнице, ломая руки. Может быть, к Горбачихе сходить? Пускай погадает на червонного короля и присоветует, как ей поступить. Она, говорят, не только гадает и лечит, но и любжу ^[26] делает. Наворожить бы зелья какого–нибудь покрепче, чтоб Степан присох к ней навечно.

В комнату вошла свекровь.

– Сходила бы к дохтуру, – проговорила она, не взглянув на невестку и делая вид, что разыскивает нужную вещь. – Все ж как–никак знакомец ваш. Скажи, мол, так и так... негоден наш казак для фронту. Да мне, что-ль, учить тебя, как гутарить с охвицерами, – не удержалась, съязвила старая.

– Где я его искать буду? – отозвалась Ольга. – Не пойду же я к атаману или в правление.

– Давче я видела, от Бачиярка на Джибов край подался. Должно, к Горбачихе на фатеру. Они, энти, которые из Моздоку, завсегда у ней ночуют.

«У Горбачихи!» – обрадовалась Ольга. Вот хорошо: можно одним выстрелом двух зайцев.

– Давайте денег, – согласилась она, снимая со стула платок. и покрывая им голову.