Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

– Хомич! Поддай!

Хозяин, тем же ковшом зачерпнув воды из стоящей возле печи бочки, выплескивал ее на раскаленные камни. Клуб пара, шипя раздразненной гадюкой, устремлялся к блестящему от копоти потолку. Залети туда случайно индюк – он бы в этой адской атмосфере облез в несколько мгновений, но форштадтцы чувствовали себя в ней подобно рыбе в воде. Покряхтывали на полках, задрав кверху ноги, и изо-всех сил стегали себя вениками.

– Хомич! Плесни ликсиру. Нехай лишний жир из костей выйдет.

– Давай гривенник.

– У голого, как у святого. Гривенник–то, чай, в кармане. Буду одеваться – отдам.

Хомич выполнял просьбу: черпал ковшом чихирь и поддавал им пару. Одуряющий аромат вина, табака, мяты и еще черт знает чего разносился по парной, вызывая у моющихся слезы, кашель и чиханье.

– Болезнь выходит... – констатировали любители острых ощущений.

Несмотря на стоящий в бане удушающий туман, Степана узнали:

– Гля, братцы, – Степан!

– Какой Степан?

– Орлов, релюцинер. Да той самый, что за листовки посадили. У Неведова на просорушке в машинистах служил.

– Здравствуй, Андреич. Вернулся, говоришь?

– Ага, – улыбался Степан, одной рукой держа деревянную шайку, а другой пожимая разопревшие ладони уличных соседей.

– Истинно сказано, нет худа без добра, – прохрипел с полки, старческий голос. – Спробуй узнай где твоя счастья. Не попал бы в тюрьму – на хронт забрали. А так: отсидел свое – и целехонек. Не то, что мой Федек: пришел весь изранетый. Какой из, него теперь работник? Или вон Егор: чикиляет на деревяшке...

– Ты мою деревяшку не трожь, – огрызнулся Завалихин, – и не гавчь зазря на человека. Он, что ли, виноват, что нас с твоим сыном покалечило. Уступил бы лучше место человеку, чай, четыре года пару не видевши.

– А что... я ить к слову, – проскрипел старик, сползая с полки. – Залезай, парень, распарь косточки.

Степан, надев на голову прихваченную из дома шапку, полез на дубовую полку.

– Вам как: по-простому или с ликсирчиком? – услужливо вытянул вслед ему шею хозяин бани.

– Давай хоть с самим дьяволом! – рассмеялся Степан и принялся истязать себя горячим веником. Ах, как хорошо! После промозглой камеры в тюрьме. После ночевок в холодных вокзалах и езды в переполненных пассажирами вагонах. Одно плохо: долго еще ждать Сона из лазарета – целых шесть часов.. Милая! Как она побледнела при встрече. Какие у нее были глаза, обрадованные и испуганные вместе. А может быть, только испуганные? При этой мысли у Степана перехватило дыхание. Странно, однако, что открывая дверь, Сона предполагала увидеть за нею пристава. И хотя по тону ее вопроса можно судить об ее отношении к этому полицейскому ловеласу, все равно на душе царапнула кошка ревности. Что если она?.. Новый, еще более жесткий комок ревности подкатил к горлу. Степан остервенело хлестнул себя веником по лицу: на тебе, скотина, за твои гадкие мысли о самом дорогом тебе человеке.

– Слышь, Андреич, – донеслось к нему с верхней полки, – тебя, стал быть, революция ослобонила из тюрьмы?

– Ага, революция, – отозвался Степан, продолжая отгонять веником от себя липучие мысли.

– А царя посадили?

– Выходит, так.

– Кто ж теперь будет править вместо него?

– Народ.

– Та-ак... Сами себе хозяева, значит? Сам впрягусь и сам себя погонять буду: «Цоб-цобе!» А как насчет земли? Дадут ее иногородним? Или, как прежде, у казаков в аренду брать?

– Земля будет распределена по справедливости.

В ногах у Степана зло хохотнули:

– Как же, поделятся с тобой казаки. Жди, сват, поросят. Видал давче, как они с нашим братом разговаривали. Как начали лупцевать шашками по спинам, так куда и народ подевался. Не трожь, дескать, ихнего атамана.

– А ты б разве не заступился за своего хозяина? – спросили со смешком в голосе с верхней полки.

– Энто за Загребального? Да я б этого живоглота первый порешил, кабы моя власть, – не принял шутки лежащий в Степановых ногах.

– Вот и иди выбирай свою власть, – предложили сверху все тем же насмешливым голосом.

– Куда это я пойду?

– В городскую управу. Там седни, бабка Макариха сказывала, собрание сбирается, какой–то комитет выбирать будут.

– А что, и пойду, – вызывающе ответил сосед Степана по полке.

– Иди, иди, может, тебя выберут. Дадут портфелю, кожаную, и будешь ты как Дубовских из Казначейства.

– Пошел ты...

«Сегодня собрание, а меня по баням черти носят», – подосадовал на себя Степан. Ему бы после встречи с женой к товарищам податься, узнать у них что и как, а он – скорей на квартиру, успею, мол. Одурманенный жаром и запахом «элексира жизни», он сполз с полки, окатился из шайки холодной водой, направился в предбанник.

– Что так скоро? – крикнул ему в спину Егор.

– Хватит, а то угореть можно, – ответил Степан.

– Подожди меня, я вот еще разочек с ликсирчиком и...

– Не спеши, парься раз охота. А мне нужно срочно сходить в одно место.

– А как же «после бани»? Там же у нас припасено.

– Выпей сам за мое здоровье.

– А ты, стал быть, не того? За ради встречи, а? Ну, да я тебе оставлю. Гляди, только не забудь Хомичу двугривенный за ликсир отдать.

– Хорошо, – засмеялся Степан, закрывая за собой дверь парной...

Он шел по Алексеевскому проспекту, всматриваясь в лица горожан с надеждой встретить кого–нибудь из своих друзей по подполью. На улице, как и прежде. Гремят по булыжной мостовой пролетки и фаэтоны. Предвечернее солнце, заглядывая на проезжую часть через крыши домов и сквозь голые сучья акаций, тускло отсвечивает в лакированных бортах экипажей. Среди пешеходов нередки подвыпившие мастеровые и приказчики. Все по-прежнему. И только красный флаг, вывешенный аптекарем на балконе своего заведения, свидетельствует о том, что и в Моздоке произошла революция.

Приближаясь к лазарету, Степан чувствовал, что не удержится и забежит на минутку в приемный покой, чтобы еще раз прижать к сердцу жену. Всего на одну минуту! Он уже потянулся к дверной ручке, как она вдруг сама метнулась, ему навстречу и на пороге появился его бывший хозяин купец второй гильдии Неведов Григорий Варламович, несколько обрюзгший и постаревший, но все такой же хмельной и самоуверенный, как в прежние времена.

– Те-те-те, – выкатил он серые глазки. – Никак мой машинист заявился. Сколько лет сколько зим! Ну, здравствуй, мастер!

– Дед ваш был мастер, – ответил в тон купцу Степан, не замечая протянутой руки с рыжеволосыми пальцами и не останавливаясь.

– Ха! Не забыл, Гордыня Бродягович, – сипло рассмеялся Неведов. – Тебя, я гляжу, и тюрьма не обломала: ершист, как и прежде. Ну погоди, чего понесся?

– А что? – приостановился Степан, с усмешкой глядя на старого знакомого. – Может быть, десятку предложите?

– Ха-ха-ха! – закатился на этот раз Неведов, и даже слезы выступили от смеха на его глазах. – Не забыл, варнак. Я тоже не забыл, до сих пор жалею.

– Десятки?

– Да нет... Десятку я у тебя из жалованья вычел. А жалею я, что не раскусил тебя тогда до конца, Большевик Эсерович.

– Насчет большевика не возражаю, а вот эсеров мне не приплетайте, у нас с ними разные платформы.

– Все вы одним миром мазаны, – махнул рукой Неведов. – И платформа у вас одна – смуту в народе сеять да революции устраивать. Пойдем–ка спустимся в подвал к Гургену зверобойной настоечки тяпнем, за ради встречи.

Степан покачал головой:

– Некогда, господин купец второй гильдии, спешу в городскую управу.

– За каким лешим?

– Новую власть выбирать.

– Думаешь, новая будет лучше? Один черт, и при новой власти кто–то будет хрип гнуть, а кто–то его погонять.

– Ну не скажите.

– Чего там, – скривился Неведов и подмигнул своему спутнику круглым, как трехкопеечная монета, глазом. – Пошумите чуток, пошляетесь по проспекту с флагами да с песнями, а потом, когда жрать захотите, пожалуете к Неведову: «Не найдется ли какой работенки, Григорий Варламович?» А то, может, завернем к Гургену?

Степан снова покачал головой.

– Ну как знаешь, – огорченно вздохнул Григорий Варламович. – Пойдем, в таком разе, в управу. Поглядим на твою новую власть, Революционер Демократович.

Степан пожал плечами: вот еще навязался попутчик.

Весь оставшийся путь до управы Григорий Варламович пытался продолжить разговор, но Степан на все его вопросы отвечал холодно и односложно.

– К жене давче не зашел, аль рассерчал за что? – сделал еще одну попытку втянуть в разговор бывшего работника Григорий Варламович.

– Не за что мне серчать, просто не хочу мешать ей работать, – отозвался Степан безразличным тоном, но брови у него сами собой сдвинулись к переносью: неспроста упомянул купец, про его жену.

– Ну да, конечно, – согласился Григорий Варламович, сощурив глаза. – Благородствие души, надо полагать. А вот некоторые не понимают такого обхождения, заходят в лазарет когда вздумается.

– Кто заходит? – у Степана ежом к горлу подкатилось ревнивое чувство.

– Да хоть бы наш начальник полиции. Нянька говорит, что и сегодня дважды зашагивал. Ловок господин пристав, – Неведов язвительно похихикал. – Мужа, значит, – в места не столь отдаленные, а сам – к его супруге.

У Степана потемнело в глазах от такого чудовищного намека.

– Слушай ты, Купец Торгашевич! – остановился он, смерив спутника испепеляющим взглядом, – еще одно худое слово о моей жене – и я не посмотрю, что ты второй гильдии, набью морду, понял?

– Чего ж тут не понять, – дурашливо развел руками в стороны Григорий Варламович. – Оно завсегда так: ты к человеку со всей душой, а он тебе за это...

Но Степан уже не слушал «душевного» купца. Раздвигая пленом столпившихся на крыльце управы зевак, он стал протискиваться внутрь набитого до отказа людьми помещения. Ого! Вот это духотища. Как в парной с «эликсиром жизни».

– Да прекратите же дымить, граждане! – взмолился кто–то в самой середине общегородского собрания.

Стоящий по соседству со Степаном мастеровой швырнул на паркетный пол окурок, растер его подошвой сапога.

– Кончай кадить, а то лампы тухнут! – заорал он весело и тут же, достав кисет, снова скрутил «козью», похожую на слоновью, ножку.

– Господа! То есть, прошу прощения, граждане!

Это голова городской управы Ганжумов, поднявшись со стула, выкатил на председательский стол свой круглый, как арбуз, живот и потряс в сизом от табачного дыма воздухе колокольчиком. – Общегородское собрание разрешите считать открытым.

Дружные аплодисменты всколыхнули табачное облако.

– Предлагаю избрать почетными членами нашего собрания следующих граждан: всеми уважаемого Мелькомова Богдана Давыдовича...

В ответ раздались неуверенные хлопки. Набитая битком аудитория тревожно зашелестела голосами.

– Быкова Николая Павловича, – продолжал называть городской голова «уважаемых» моздокчан.

Хлопки прекратились, а голоса зашелестели тревожнее.

– Цыблова Степана Егоровича, его высокоблагородие полковника Рымаря Тихона Моисеевича, Шилтава Карпа Павл...

И тут зал взорвался, словно бомба, у которой догорел наконец–то фитиль.

– Долой! Не надо нам толстосумов и казачьих офицеров!

Ганжумов захлопал толстыми губами, словно сазан, вытащенный из воды на сушу.

– Граждане!... – выговорил он наконец с укоризной в голосе.

Но ему не дали закончить мысль.

– Наших давай! – крикнул из задних рядов.

– Терентия Клыпу! Петрищева! Дубовского! – понеслось со всех сторон.

«А я еще хотел зайти к нему домой», – усмехнулся Степан, глядя на усаживающегося за стол президиума Терентия, красного от жары и всеобщего внимания.

Первым подошел к трибуне гласный Думы Авалов. У него красный бант на груди и золотой перстень на пальце. Он поздравил собиравшихся с долгожданной революцией, насулил им всяких благ в ближайшем будущем, а покамест попросил не самоуправничать и во всем полагаться на старую власть, разумеется, контролируемую Гражданским комитетом, который они сегодня, выберут из числа, самых достойных представителей всех слоев общества. Он тут же назвал фамилии в большинстве своем чиновников и старых городских заправил. С его предложением согласились и даже похлопали, когда он, поклонившись, отошел от трибуны. «Хитро сработано: и овцы сыты, и волки целы», – переиначил на свои лад пословицу Степан, подразумевая под волками царских чиновников.

Потом один за другим выступили представители от партии эсеров и меньшевиков. В первом Степан узнал сына богатея с Русского хутора Александра Пущина, а во втором – адвоката Елоева. Пущин с ходу призвал присутствующих присягнуть на верность Временному правительству и не спешить с заменой властей на местах до указания свыше, а Елоев предложил наряду с Гражданским комитетом создать комитет Казаче-крестьянский.

Выступали и другие ораторы. От товарищеских обществ, артелей, партий, сословий. Говорили взволнованно, горячо, опровергая друг друга и не предлагая собранию ничего конкретного. Всем им охотно аплодировали – очень уж понравилась игра в демократию. Тем неожиданней показался для опьяневших от хмельных речей слушателей вырвавшийся из толпы одинокий трезвый голос:

– А для чего все–таки совершена революция?

На мгновение в зале воцарилась тишина. Но ее тотчас разнесли вдребезги злорадные крики:

– Кто это там еще пикает?

– А ну покажись, умник!

– Пропустите его к трибуне!

Подавший реплику, сопровождаемый незлобивым смехом и свистом, направился к столу президиума.

– Степан! – вытаращил глаза Терентий Клыпа. – Разрази меня гром, если это не он!

И сразу по всему залу: «Какой Степан? Откуда взялся?» Терентий вскочил с места, бросился к другу, облапил при всем честном народе.

– Товарищи! – повернул к участникам собрания счастливое лицо. – Это же Степан Орлов, вернее, Журко, руководитель нашего подполья, член партии большевиков...

– С тысяча девятьсот пятого года, – закончил за него Степан, направляясь к трибуне.

– Для чего же все–таки была совершена революция? – повторил он вопрос, обращаясь к замолчавшему в ожидании ответа залу.

– Вам никто не давал слова, молодой человек, – вновь выкатил на стол свой обтянутый жилетом живот председатель управы.

– Так дайте, – улыбнулся ему самозванный оратор. А из зала в адрес председателя полетели колкие советы типа «заткнись, пузан!» и «не мешай человеку!»

– Революция – это свобода, ведь так? – снова обратился Степан к залу.

– Та-ак! – откликнулся зал.

– А о какой же свободе можно говорить, – если все останется по-старому: старая управа, старый суд, старая полиция?

– Но ведь под контролем Гражданского комитета! – выкрикнули из президиума, и Степан краем глаза заметил, что это крикнул Игнат Дубовских. «Поборник культурного капитализма», – усмехнулся про себя, а вслух сказал:

– Гражданский комитет – это ширма, прикрывшись которой, господа Мелькомовы и иже с ними будут проводить свою прежнюю эксплуататорскую политику.

– Ну, уж это слишком! – крикнул впереди сидящий какой–то чиновник с пенсне на бугристом носу.

– Я лишаю вас слова! – взвизгнул ему в тон городской голова и потряс колокольчиком.

– Вот видите, – усмехнулся Степан, кивнув головой в его сторону, – сегодня он лишает слова, а завтра лишит и свободы.

Зал зашевелился, не зная, как отнестись к брошенной реплике.

– Что же вы предлагаете, анархию? – выкрикнул все тот же чиновник в пенсне.

Степан смерил его насмешливым взглядом, неспеша откашлялся в кулак:

– Зачем анархию? Я не анархист, слава богу. А предлагаю я избрать истинно народную власть – Совет рабочих и крестьянских депутатов.

Собрание зарокотало котлом, в который вдруг кинули раскаленный докрасна камень. Все заговорили разом, перебивая и не слушая друг друга. Одни поддерживали предложение и кричали: «Даешь Совет!» Другие опровергали, доказывая чуть ли не на кулаках, что такая власть не способна соблюсти интересы всех слоев общества, и кричали: «Долой!» А когда шум в зале мало-помалу стих, то вновь зазвучали с думской трибуны пламенные речи, накаляя в зале атмосферу разноречивых настроений.

Уже над стоящей неподалеку тюрьмой поднялся в темное небо согнувшийся от старости месяц, а в зданий управы все еще раздавались крики: «Харю вначале умойте, а потом уж за власть хватайтесь!» «Гляди, как бы сами кровью не умылись, буржуи проклятые!» И только когда на куполе Стефановского собора сторож пробил одиннадцать раз в многопудовый колокол, участники собрания наконец разошлись по домам, так и не придя к единому мнению.

Степан вывалился из человеческой гущи на свежий воздух, с облегчением вдохнул его в разгоряченную грудь. Его тотчас обступили старые знакомые и друзья по подполью. Среди них он без труда узнал братьев Аршака и Сумбата Ионисьянов, Николая Близнюка, Савельева, Протасова. С чувством обнял каждого, расцеловал по христианскому обычаю.

– Что так мало выступали? – попенял им с ходу.

Друзья стали оправдываться неожиданностью происшедшего переворота, своей недостаточной подготовленностью.

– А это кто такая? – спросил шепотом у Терентия, указывая глазами на стоящую, в сторонке женщину. Даже при неясном лунном освещении было видно, какая она рослая и красивая.

– Клавдия Дмыховская, – ответил Терентий тоже одними губами. – Эсерка, но своя в доску. Что ж ты ее не целуешь?

– Иди к черту...

– А вот познакомься, – обрел прежний голос Терентий, представляя Степану худощавого мужчину примерно равного с ним возраста в чиновничьей фуражке и такой же форменной тужурке. – Дорошевич Федор Иванович. Служащий почты и по совместительству председатель нашей партийной организации.

Степан назвал себя, пожал горячую руку с тонкими нервными пальцами, вгляделся в узкое аскетическое лицо с завитыми в колечки усиками – нет, кажется, раньше не приходилось видеть. Тем больше он удивился, когда франтоватый чиновник сказал, улыбнувшись:

– А я вас, Степан Андреевич, и так знаю.

– Откуда? – спросил Степан, доставая портсигар и закуривая.

– Оттуда, – мотнул Дорошевич большим пальцем руки себе за плечо в сторону Терека. – Мне о вас Мироныч говорил.

– Какой Мироныч? – спросил Степан скорее по инерции, чем по необходимости, ибо уже сердцем почувствовал, о ком идет речь.

– Киров.

– Вы знаете Кирова? – еще больше удивился Степан.

– Представьте себе, – снова улыбнулся Дорошевич. – Вам, кажется, в сторону Успенской площади? Если разрешите, я составлю вам компанию.

– Буду рад, – согласился Степан, – только вначале давайте договоримся с товарищами, где мы завтра встретимся.

– В доме кузнеца Амирова, как всегда, – предложил стоящий рядом с Близнюком парень с типичным лицом грузина. «Этого я тоже не припомню», – отметил про себя Степан. На душе у него было празднично: не всех его соратников похватала царская охранка, есть с кем продолжать завоевания революции. Новые силы вливаются в их пусть поредевшие, но не расстроенные ряды.

– Ну как он там, жив-здоров? – возобновил Степан разговор со своим новым знакомым, когда, простившись с товарищами, они вышли из Алдатовского сквера на главную улицу. – По-прежнему служит в редакции?

– В ней самой, – сразу поняв, о ком говорит его спутник, отозвался Дорошевич, – Базаров, его хозяин, крепко за него держится, хотя и частенько платит штрафы за его статьи. Кстати, это Мироныч направил меня в Моздок. Сусманович-почтмейстер до сих пор удивляется, мол, чего меня занесла нелегкая из Владикавказа в такую дыру с инженерным дипломом в кармане. Приходится говорить, что вынужден был сменить сырой горский климат на сухой степной из–за болезни легких. Даже покашливаю в его присутствии.

– Кто этот молодой грузин?

– Александр Кокошвили? Киномеханик из «Паласа». Наш товарищ. Энергичен и изобретателен по части конспираций.

– А где Битаров?

– Я лично с ним не был знаком, но знаю, что он находится где–то в Карпатах в «дикой дивизии».

– Его, что, мобилизовали? Ведь он учитель.

– Ушел добровольцем.

– Не может быть!

– По совету Мироныча.

– А... тогда другое дело, – усмехнулся Степан. – Картюхов Вася тоже на войне?

– Да. Георгия получил за ратные подвиги. О нем вам лучше расскажет Клыпа, он с ним переписывается.

– Вася не может без подвигов, – снова усмехнулся Степан, замедляя шаг возле дома купца Шилтова. – Вы меня простите, но мне нужно зайти за женой: у нее кончается дежурство. – Он протянул руку. – А вас, Федор Иванович, я попрошу обдумать кандидатуры членов Совета от социалистического блока, в частности от нашей фракции.

– Хорошо, Степан Андреевич. Очень рад был с вами познакомиться. Уверен, что с вами у нас дела пойдут успешнее. До завтра.

Дорошевич тряхнул протянутую руку и пошел дальше по проспекту, а Степан, скрипнув дверью, едва не бегом устремился по лестнице на второй этаж. Вот она, страда революционная: скоро уже сутки, как он в Моздоке, а еще жены путем не видел!

– Думала – не дождусь, – метнулась к нему с верхней площадки женская тень. – Почему так долго шел?

– Родная... – Степан подхватил жену на руки, прижав к груди, понес вниз к выходу.

– Пусти, сумасшедший, – дохнула она ему в ухо, а сама еще крепче обхватила упругую шею.

Потом, когда, несколько успокоившись, шла рядом со своим единственным по проспекту мимо Стефановского собора, спросила:

– Наш муж, а кто такая Жанна д’Арк?

– А от кого ты слышала о ней, наша жена? – ответно пошутил Степан.

– Ксения говорила, – Сона подняла на мужа счастливые глаза, в которых двумя сияющими заковычками отразился месяц, и рассказала ему о своем участии в демонстрации.

«И что у нее общего с этой пустоголовой Ксенией? – вновь обожгло Степана ревнивое чувство. Но он тут же взял себя в руки.

– Жанна д'Арк – это французская девушка-патриотка, которая повела за собой правительственные войска против захватчиков-англичан, – ответил он на вопрос жены и, помолчав, добавил изменившимся голосом: – Она была бесстрашна, мужественна и... целомудренна.

– Бамм! – донесся с макушки Стефановского собора удар колокола, будто подтверждая истинность только что произнесенных слов. А висящий над ним месяц еще больше скорчился, беззвучно смеясь над извечной людской суетой.

* * *

Степан соскочил с пролетки, расплатился с кучером и вошел в красивое двухэтажное здание, парадная дверь которого открывалась сразу на две улицы – Московскую и Мещанскую.

– Вы по какому делу, гражданин? – повернулся к нему сидящий слева за столом русоголовый крепыш в простом довольно потертом пиджаке и рубашке-косоворотке с расстегнутой верхней пуговицей.

Степан снял картуз, конфузливо смял его в ладонях.

– Нам бы объявление насчет лошади.... – промямлил он, перебегая взглядом с сотрудника редакции на сидящего перед ним причудливо одетого посетителя с полным, лоснящимся от жира и здоровья лицом. На нем какой–то вычурный, времен Степана Разина кафтан, такого же фасона ухарски заломленная набок мерлушковая шапка и сафьяновые сапоги с загнутыми вверх носками – словно сам знаменитый атаман сошел с картины Сурикова, оставив на время в челне плененную княжну, и уселся на стул перед столом сотрудника редакции владикавказской газеты «Терек».

– Пропала, что ли? – улыбнулся сотрудник редакции, блеснув крупными белыми зубами.

– Ага, пропала. Уж вы постарайтесь, – просительно ухмыльнулся Степан и полез во внутренний карман пиджака, намереваясь достать не то объявление, не то деньги.

– Одну минуточку, – остановил его сотрудник редакции, улыбаясь пуще прежнего. – Будьте добры, возьмите стул и подождите, пока я освобожусь. Так что вы хотели сказать, Михаил Александрович, в отношении Библии? – повернулся он снова к двойнику Разина.

– Что у святого духа, диктовавшего всем этим Моисеям и Павлам свои нелепые россказни, весьма ограниченное воображение и скудные познания в области истории, географии и естественных наук. Ведь это же бред сумасшедшего, а не священное-писание, – поднял над столом пухлые белые руки названный Михаилом Александровичем.

– Позвольте, – возразил сотрудник редакции, продолжая удерживать на широком, слепка побитом оспой лице благодушную улыбку. – Может быть, в этом, как вы изволили выразиться, бреду заложен тайный смысл, какая–то недоступная человеческому уму аллегория...

– Полноте, – поморщился Михаил Александрович, – никакой аллегории, все в буквальном смысле и все гнусно до омерзения. Прочтите Библию внимательно и вы убедитесь, что сие, с позволения сказать, произведение противоречит себе на каждом шагу и смакует сплошь и рядом половые извращения и зверские убийства. Полистайте ну хотя бы главу о подвигах Самсона или Давида.

– А как же понимать то обстоятельство, что величайшие гении человечества, будь то в литературе или в живописи, черпали из Священного писания сюжеты для своих бессмертных творений. Например, «Сикстинская мадонна» Рафаэля...

– Или «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи? Во-первых, эти мастера свято верили в библейские благоглупости, а во-вторых, художнику ведь нужен только импульс, толчок. Вглядитесь хорошенько в мадонну. В ней нет ничего божественного, кроме приторных ангелочков с пухлыми ручками. Перед вами обыкновенная человеческая мать с ребенком на руках, которую Рафаэль встретил однажды где–нибудь на улице в Риме или Неаполе.

– Да вы же отпетый атеист, Михаил Александрович. Зачем же, в таком случае, посещаете Кафедральный собор?

– По привычке, батенька Сергей Миронович, по привычке. Очень люблю церковное пение. Соблюдаю, так сказать, традиции прадедов наших.

– Ваш костюм, стало быть, тоже дань традиции? – рассмеялся Сергей Миронович.

– Пожалуй, – согласился Михаил Александрович. – Мой кафтан – это символ свободы и независимости казачества. Видеть его вновь вольным и героическим, как в былые времена, – моя мечта и, если хотите, жизненная программа. Кстати, вы читали последнюю мою книгу по истории терских казаков?

– Да, разумеется.

– И как вы ее находите?

– Весьма интересной в беллетристическом отношении, но несколько субъективной в политическом плане. Вы идеализируете уклад жизни казаков и преувеличиваете их военные возможности. В конечном счете, не они совершили в России революцию.

– Зато они наведут в ней порядок. Запомните, оздоровление России начнется с окраин, – подмигнул собеседнику Михаил Александрович и поднял кверху палец.

– Вы так думаете?

– Так думает военный министр Гучков.

– Он весьма разбирается в военном деле?

– Как свинья в апельсинах. Но в отношении окраин он прав: только казачество сможет удержать нашу несчастную родину от развала.

– Говорят, Казачий круг ходатайствует перед Временным правительством о присвоении вам звания генерала? – перевел Сергей Миронович разговор на другую тему.

У Михаила Александровича еще больше залоснилось его полное лицо. Он разгладил в стороны усы, развернул широкие плечи.

– Полковника, Сергей Миронович, – уточнил он, вставая и кривя губы. – Всего лишь полковника. Ну, я, пожалуй, пойду в свой курень. Не забудьте, сегодня идет в драматическом «Царская невеста». Будет петь Елена Венецкая – прелесть актриса, – человек в наряде Степана Разина величественно кивнул головой и, даже не взглянув на сидящего в сторонке Степана, вышел из редакции.

Тотчас последний вскочил, со стула, кинулся к сотруднику редакции:

– Мироныч!

Они обнялись, радостно смеясь и обмениваясь восторженными междометиями.

– Отпустили? – спросил наконец Мироныч, усаживая гостя на место, где только что сидел стилизованный под лихого атамана посетитель, и садясь рядом с ним на другой стул.

– Со скрипом, Мироныч, – усмехнулся Степан. – Очень уж не хотело расставаться со мной тюремное начальство. Представляешь, уголовников освобождают, а нас, политических, стерегут пуще чем при царе. А это что за тип сидел у тебя?

– Караулов, атаман Терского войска. На днях выбран Казачьим кругом.

– Вот бы не подумал. Для чего он так вырядился?

– Ты же слышал, для символа. Олицетворяет собою казачью вольницу. А вообще–то он большой оригинал с университетским образованием и природным остроумием. Слыхал, как он разделывал Священное писание? Зато поглядел бы ты на него, как ратовал он на заседании Гражданского комитета за новые правила об устройстве митингов. Уважаю умных и деятельных врагов. Недаром говорят в народе: «Лучше иметь умного врага, чем дурака друга»!

– А со стороны посмотреть – вы с ним закадычные приятели, – заметил Степан.

– Он тоже со стороны принял тебя за мужика, потерявшего лошадь, – рассмеялся Мироныч. – Соблюдаешь все еще правила конспирации?

– По привычке, на всякий случай.

– Вообще–то правильно. Ну, давай рассказывай о себе.

– Что много говорить? Жив-здоров, чего и вам желаю. А вот с Советом у нас что–то не клеится. Как в крыловской басне: лебедь в облака норовит, щука – в воду, а рак – сам знаешь куда.

– Ты, конечно, в этой тройке лебедь? А кто же рак?

– Не знаю, лебедь я или еще какая птица, но наша упряжка топчется на одном месте – это факт. Не дают ей ходу меньшевики с эсерами. Пока они разглагольствуют о свободе личности и всеобщем равенстве, местные воротилы и казачья верхушка прибирают власть к своим рукам. По существу в уезде правит старая администрация, а наш Совет лишь занимается организационными вопросами да создает проекты по организации милиции, например.

– Сколько у вас в Совете большевиков? – спросил Киров, когда Степан закончил свою исповедь.

– Восемь человек.

– А эсеров?

– Двенадцать. И меньшевиков чуть меньше.

– Да-а... – протянул Киров, потерев пальцами свой широкий подбородок. – Соотношение сил явно не в вашу пользу. Ничего не поделаешь, до поры до времени придется с ними считаться. Как говорится: «Ближняя соломка лучше дальнего сенца». Какие ни есть, а все же союзники. Сейчас как никогда требуется полное сплочение всех революционных сил пролетариата. Но плавный упор – на передовых рабочих. На них опирайтесь при проведении своих решений в жизнь, с их помощью осуществляйте постепенную большевизацию Совета. Рабочий контроль – везде и во всем – так стоит вопрос на повестке сегодняшнего дня.

Киров встал со стула, заходил туда-сюда по кабинету.

– Кого выбрали председателем Совета?

– Дорошевича.

– Надо было тебя. Дорошевич хороший конспиратор и преданный нашему делу человек, но для председателя Совета, пожалуй, жидковат.

– Хватит мне и военного отдела, – возразил Степан.

– Ну ладно, – согласно кивнул головой Киров, – Федор, в конечном счете, мужик с головой. Он должен справиться, если вы ему все поможете. Первое, что нужно предпринять немедля, это распустить Думу и городскую управу. Второе – взять под свой контроль казначейство. Третье – создать свою рабоче-крестьянскую милицию или другую какую вооруженную силу для охраны города и завоеваний революции. В Моздоке это тем более необходимо, что он находится в окружении казачества – реакционной по своей сущности части терского населения.

– А где же взять оружие для такой милиции? – спросил Степан.

Киров остановился, достал из кармана портсигар, предложил Степану и сам закурил.

– А черт его знает, – виновато улыбнулся он, – Надо подумать. Знаешь что? Вечером сходим в наш Совет, я познакомлю тебя с двумя Георгиями – Ильиным и Цаголовым. Они только что приехали из Москвы и многое знают. Оба студенты университета. Такие молодые и кипучие, что просто зависть берет.