Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

* * *

Где–то в Орловской губернии люди вместо хлеба едят лебеду с мякиной, даже в Москве, говорят, рабочим выдают по осьмушке в день на человека, а в Моздоке н базаре столы ломятся от всевозможной снеди: бери, покупай что душе угодно – были бы деньги.

На что уже дед Хархаль, самый что ни на есть бедный человек, а и тот жует сегодня не ржаной сухарь и не пшеничную горбушку и даже не пирог с калиной, а ореховую халву. Он сидит на телеге, отрезает кинжалом от зеленого маслянистого комка и отправляет себе в рот. Но почему он морщится?

Ольга подошла к телеге, положила на солому купленный арбуз, посочувствовала своему пассажиру:

– Твердая, что ль?

Дед помотал войлочной шляпой.

– Да нет, мягкая, как раз по моим зубам. Только она, рви ее голову, какая–то нескусная и, кубыть, фетогеном отдает. На, понюхай, – протянул старик халву к Ольгиному носу.

Ольга понюхала и прыснула от смеха.

– Чего ты? – уставился в смешливую молодуху старый казак.

– Да ить это не халва, дедуш.

– А что ж энто такое?

– Замазка. Ой, не могу! – вскрикнула Ольга, падая грудью на солому.

Хархаль недоуменно поморгал глазками, еще раз понюхал подозрительное лакомство.

– Гм... кубыть, и впрямь не халва, – сплюнул он на землю. – То–то, я гляжу, цена не тая.

– А ты хучь спросил, чего покупаешь? – все еще давясь от хохота, спросила Ольга.

– Не, – признался старый лакомка. – Неколи было. Мне как раз кум Фаддей, рачишки поднес, а закусить было нечем. Ну я и того... Ты, девка, будя ржать, а то не будешь рожать, послухай лучше, что я тебе сообщу.

Ольга поднялась с соломы, отряхивая приставшие к кофте колоски, вопрошающе посмотрела на старика, готовая в любое мгновение вновь расхохотаться.

– Казачишки–то наши с оружией на базар приехали, – приблизил к Ольгиному румяному от смеха лицу свое красноносенькое, обрамленное белой бородой личико Хархаль.

– Ну и чего? – посерьезнела Ольга.

– А того, что седни восстания начнется.

– Какое еще восстание?

– Противу большевиков. Кум Фаддей давче гутарил, как, мол, на церкви в колокол ударят, так и того...

– А ты не спутал чего, как с энтой замазкой? – усомнилась Ольга. – Можа, казаки прихватили винтовки просто так, по обычаю: от абреков али еще от кого?

– Пулемет, стал быть, Аким Ребров тоже от абреков прихватил? – прищурил глаза Хархаль и, отрыгнув, скривился: – Ну и благовония, как из лампы «Молния», срифмовал он с ходу.

На этот раз Ольга даже не улыбнулась. Что же делать?

Старый, по-видимому, говорит правду. Да она и сама видит: что–то неладное творится с казаками: уж больно возбуждены и говорят загадками. А вдруг они и в самом деле ждут условного сигнала, чтобы броситься в город и...

– А ну, деда, слазивай с возу, – сказала Ольга, беря в руки вожжи. – Слазивай, слазивай. Вот так. Да забери свою халву, рви нашу голову.

– Постой! Ты чего энто?.. А как же я? – встревожился старик, сползая с телеги и прижимая к груди замазку.

– Я тебя подберу апосля, – ответила Ольга и взмахнула вожжами над головой: – Но, чумовые! Застоялись, чать...

Спустя некоторое время ее телега уже гремела колесами во мостовой центральной моздокской улице. Скорее! Скорее! Нужно успеть предупредить Степана о грозящей опасности. Проносятся мимо роскошные магазины Мелькомова и Марджанова, их двухэтажные дома, все ближе похожий на огромный вычурный буфет дом бывшего городского головы Ганжумова с двумя бородатыми лицами каменных мужиков на стене и красным флагом над парадным входом.

– Тпру, холеры!

Ольга резко осадила лошадей и, бросив вожжи на колючки близстоящей акации, решительно толкнула массивную дубовую дверь.

– Тебе кого, тетка? – шагнул ей навстречу из коридора чернобровый парень с винтовкой в руке.

– А я и сама не знаю, кого мне надо, – призналась Ольга. – Хорошо бы Степана... А ты, случаем, не из приходской школы? Кубыть, я тебя на собрании видела, – стала она вглядываться в лицо часового.

– Был приходской, да весь вышел, – ухмыльнулся парень, – Не видишь, красногвардеец я. Дежурю тут, поняла. Ну а теперь топай отселева, тут и без тебя нонче муторно.

Вверху послышались голоса. Ольга вскинула голову: по лестнице спускалось несколько одетых в полувоенную форму мужчин. Среди них она без труда узнала Степана.

– Ольга? – удивился Степан, увидев перед собой разгоряченную и чем–то крайне взволнованную казачку. – Ты почему здесь? Что случилось?

Ольга отерла выступивший на лбу пот, судорожно вздохнула:

– Казаки...

– Что «казаки»? – насторожился Степан.

– Бунтовать нонче сбираются... На базар с ружьями приехали. Ждут колокола.

Степан кинул быстрый взгляд на своих спутников: слыхали, мол? И снова обратился к Ольге:

– Говори толком: какие казаки, какой колокол?

Ольга, сбиваясь от волнения, стала рассказывать все, что знала о готовящемся мятеже.

– Ударят в колокол, говоришь? А на какой церкви?

Ольга пожала плечами.

– Ну ладно, спасибо и за это, – Степан сжал ее руку. – Ты сюда пешком или как?

– На телеге.

– Может, подвезешь нас к казарме?

– Куда надо, туда и отвезу, – не раздумывая ответила женщина и, уже выходя в дверь, добавила тихо: – Хучь на край света.

– Ну, тогда поехали. Я только на минутку... – сказал Степан и, проскочив мимо Ольги в дверь, побежал через улицу к противоположному дому.

«Куда его чума понесла?» – подумала Ольга, усаживаясь в телегу и осматриваясь по сторонам. На проспекте по-прежнему тихо и безлюдно: или все горожане до сих пор толкутся на базаре, или они попрятались за оконными ставнями от палящих лучей июньского солнца. Даже галки не летают вокруг купола стоящего через дорогу наискось Стефановского собора. Видно, тоже разомлели от дневной духоты. Ольга взглянула на колокольню: не с нее ли собираются ударить в набат? На ней никого не видно. Только свисает от колокольного языка веревка. «Я сам первый не пожалею мыла на веревки», – вспомнила отцовы слова.

– К кому это он подался? – спросила Ольга у подсевшего к ней безусого красногвардейца.

Тот пожал плечами.

– Да, должно, к бабе своей в лазарет, – ответил за него один из совдеповцев, тоже усевшихся на телегу.

Словно раскаленной докрасна спицей ткнули Ольгу в грудь, в самое сердце. С трудом удержалась, чтобы не хлестнуть кнутом лошадей. «Я его спасать прибегла, а он о своей осетинке тревожится», – скривила в горькой усмешке губы и решила про себя: если с Сонькой из лазарета выйдет – пустит гнедых по улице на весь мах.

Но Степан вышел из лазарета один. «Может быть, он туда бегал совсем по другому делу», – обрадовалась Ольга и, подождав покуда он займет свое место на телеге, взмахнула вожжами:

– Но, ледащие!

Гнедые, дружно ударив копытами, понесли тарахтящую телегу по проспекту – только фонари замелькали по сторонам. Вскоре пронеслась справа гостиница Циблова, затем слева – большой двухэтажный дом Тушмалова с узорчатыми чугунными воротами. Уже видна за серыми от пыли макушками акаций раскидистая крона великана-дуба, растущего между казармой к Кирилло-Мефодиевской школой и помнящего проезжавших под ним Пушкина и Толстого, как вдруг словно само небо раскололось над головами – то рявкнул медным басом успенский пятисотпудовый колокол. И тотчас сзади подобно разбуженным этим рокочущим звуком собакам взлаяли пулеметы – один, другой.

– Началось! – перекосился, словно от боли, Степан. – Сворачивай на Кизлярскую, гони прямо к казарме!

Ольга послушно свернула в ближайший переулок.

– Похоже, с колокольни Стефаневского собора стреляют, – сделал предположение один из седоков.

– И с крыши тушмаловского дома, – добавил другой. – Вот гады: по казармам бьют. Слышите, стекла звенят?

В это время телега выскочила на Католическую, соседнюю с главной улицу, и Ольга увидела, как по плацу, на котором в бытность свою джигитовали казаки Горско-Моздокского полка на учениях и смотрах, мечутся в панике красногвардейцы, а из окон казачьей казармы со звоном сыплются на землю разбитые пулями стекла.

– Правь к дубу, быстро! – крикнул Степан Ольге, на ходу спрыгивая со своими товарищами с телеги, и бросаясь к стоящим на плацу пушкам, возле которых суетились красногвардейцы, впрягая в них перепуганных пулеметной трескотней лошадей.

«Господи! убьют за здорово живешь», – вжала голову в плечи хозяйка подводы, увидев, как падают на землю срезанные пулями ветки акаций, и что есть силы ожгла кнутом темный от пота лошадиный круп. Спустя минуту она со своими лошадьми уже стояла под многовековым гигантом и лихорадочно соображала, что же делать дальше: ждать ли Степана или, пока не поздно, махнуть к Форштадтской улице и затем по ней – к отцу в Луковскую.

А стрельба между тем разгоралась не на шутку. К пулеметным очередям присоединились винтовочные выстрелы. Они гремели все чаще и ближе, охватывая территорию казармы полукольцом с юго-восточной стороны. «С базара станичники наступают», – догадалась Ольга, выглядывая из–за дубового, в несколько обхватов ствола. В глаза ей бросилась подпрыгивающая на неровностях дороги светло-зеленая пушка. Ее волокли кто за щит, кто за лафет мокрые от жары красногвардейцы. Среди них она узнала давешнего паренька.

– Давай, тетка, сюда твоих коней! – крикнул он срывающимся от натуги голосом.

– А Степан где? – спросила Ольга, уклоняясь от раскачивающегося, как тележное дышло, пушечного ствола.

– Там, в обороне, – махнул рукой юный красногвардеец. – Он сказал, что пушку спасать надо...

– А где ж ваши кони?

– Пока запрягали, их из пулемета поубивало.

– Цепляйте, чего уж, – согласилась Ольга и сама ухватилась за накаленную солнцем орудийную станину.

Красногвардейцы подкатили пушку к телеге, привязали к ней веревками. Трое из них вспрыгнули на солому:

– Погоняй, молодка!

– Куда погонять–то? – спросила Ольга.

– Гони на Колубашев.

Ольга причмокнула на лошадей, на этот раз они тронули с места без прежней прыти – слишком тяжелым оказался железный довесок. А надо поторапливаться. От казармы уже бегут отступающие красногвардейцы, и шальные пули посвистывают над головами, стучат по крышам домов свинцовыми градинами. Скорей – через Успенскую площадь между собором и конюшнями – к искалеченному молнией дубу, растущему на берету ручья, – за пределы взбесившегося от жары города!

Слева на площади, возле соборной ограды разорвался снаряд. В небо взметнулся столб огня и желтой пыли – вровень с куполом собора. Кони, отчаянно заржав, взвились на дыбы и неуклюжим галопом поскакали к ручью. В ту же минуту воздух огласился дикими криками, и Ольга, обернувшись, увидела, как из Луковской улицы, вынеслась на площадь казачья сотня. Впереди на красавце Милоре с задранной в небо шашкой мчался ее родной отец Силантий Брехов.

* * *

Даки проснулась от стука в окно.

– О ангел мужчин! кого это ты привел к нам в такой поздний час? – проворчала она, слезая с нар и выходя в сенцы.

– Прости меня, сестра наша, что разбудил тебя с твоим мужем, но видит бог, я сделал это не потому, что мне стало одиноко в своей сакле, – ответил ночной гость голосом деда Чора.

Даки отодвинула дубовый засов, открыла дверь.

– Даже волк по ночам не от скуки бродит, – подал голос со своих нар Данел, скрипя досками и громко зевая. – Какая нужда привела тебя, брат наш, в мою саклю?

– Нужда привела к тебе не меня, а женщину.

– Какую женщину? – удивился Данел. – Клянусь небом, чужие женщины давно уже обходят мой дом даже тогда, когда наша собственная женщина уезжает к своей дочери в Моздок.

– Казачка приехала к тебе, Данел. Может, ты разрешишь зайти ей к твоему очагу?

Данел гмыкнул, соскочил с нар. Слышно было, как он торопливо натягивает на себя одежду.

– Эй, эта женщина! – крикнул он раздраженно своей супруге, – что ты там ковыряешься? Почему до сих пор не зажгла светильник?

– Никак не найду огниво, хозяин наш, – виновато отозвалась Даки.

– Правду говорят, арба не перевернется – дорогу не расширят. Может быть, после этого ты станешь класть огниво в одно и то же место?

– Ворон солоду наелся, а еж опьянел, – поговоркой на поговорку ответила Даки. – И зачем только мне понадобилось курить ночью трубку?

– Ну ладно, ладно, – примиряюще проворчал Данел, – Я, кажется, положил его на кусдон. Неси сюда быстро...

Наконец зажгли светильник, и Данел увидел входящую в дом ночную гостью. Да ведь это ж Ольга!

– Здравствуй, дядя Данила, – сказала Ольга. Она вся в грязи, даже платок на ее голове покрыт какими–то ржавыми пятнами.

– Здравствуй, дочка, – приложил ладонь к груди хозяин дома. Он успел натянуть на себя бешмет и шапку. – Да будешь ты жить сто лет в счастье, а потом еще столько – в радости. Какие силы небесные привели тебя в мой дом?

– Не знаю, небесные или еще какие, – усмехнулась Ольга и рассказала о том, что произошло в Моздоке днем.

– Чуток не затопли с энтой чертовой пушкой на Дурном переезде, – закончила она свой рассказ, а Данел сочувственно поцокал языком: что правда то правда – гиблое место.

– Наша хозяйка, – обратился он к жене, – открой ворота и распряги лошадей нашего дорогого гостя. Да разбуди Млау, пусть сбегает к Кельцаевым... Ведь не каждый день посещают нас такие радости.

Но Ольга протестующе замахала руками:

– Нет, нет, дядя Данила, не надо распрягать моих коней. Мы сейчас отправимся дальше, покель сюда наши казачишки не наехали. А тебя попрошу вот об чем: возьми к себе на время одного человека. Ранило его в ногу на Дурном переезде. Возьмешь?

– Пусть я не буду сыном своего отца, если откажу в твоей просьбе, дочка. Где он, твой раненый?

– На телеге лежит.

– Воллаги! – воскликнул Данел. – Человек на улице истекает кровью, а мы тут носим решетом воду.

– Я его перевязала дорогой.

– Все равно. Скорей несите его в уазагдон, да постелите ему постель помягче.

С этими, словами Данел первым вышел из помещения, за ним – все остальные, кроме хозяйки. На дворе – тусклый свет луны. Она висит над крышей Бимбола Бицаева, похожая на давно не чищеный медный таз, в котором Даки варит варенье. У ворот стоит подвода, к ней действительно прицеплена пушка. И как только эта бесстрашная казачка нашла дорогу к их хутору?

– Ведите его в хату, – прошептала она, подойдя вместе с Данелом к телеге.

Ей тоже ответили шепотом. Затем двое мужчин приподняли над телегой раненого и, осторожно опустив на землю, повели его через двор к кунацкой комнате. Он как подбитый журавль запрыгал на одной ноге. Другая нога белела в ночной темноте березовым чурбаком.

– Уа! – встретила его на пороге Даки, перешедшая в кунацкую из хадзара со светильником в руках. – Да он же еще совсем мальчишка!

* * *

Степан очнулся: голова разламывается от боли, а тело – словно побито палками. Открыл глаза: в безоблачном небе кружит орел. Вид этой хищной птицы невольно вызвал в памяти слова популярной фронтовой песни: «Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной? Иль добычу свою чуешь? Черный ворон, я не твой».

– Не твой, – произнес вслух Степан, с трудом приподнимаясь над кустиками чахлой полыни, и... отшатнулся в ужасе: в шаге от него торчала из полыни змеиная голова. Она смотрела на человека блестящими бусинками немигающих бесстрастных глаз, словно раздумывая: укусить или воздержаться? У Степана омертвело все внутри. Невольная дрожь омерзения и животного страха прошлась у него по спине.

– Не надо.. – прошептал он, не в силах двинуться с места, – Уходи, милая.

Змея еще круче изогнула упругое тело, приготовившись к отражению возможной атаки, но, убедившись, что противник не стремится нападать, презрительно прошипела, словно прошептала, какое–то ругательство, и бесшумно скрылась в иссушенной солнцем траве.

– Ффу... какая мерзость! – облегченно вздохнул человек и взялся руками за голову, она была покрыта коркой засохшей крови. Интересно, чем его так ударило, пулей или осколком? Он стал припоминать события дня. Бой с мятежниками возле казармы, потом отступление по Садовой улице к болоту и затем по нему – мимо Ильинского кладбища к Дурному переезду. Ага, возле кладбищенского дуба их накрыло вражеским снарядом. А как же он попал сюда, в эту степную балку, поросшую верблюжьей колючкой и полынью? Постой, постой! Кажется, начинает проясняться в сознании. Его положили в телегу и долго везли по ухабистой дороге. Рядом шлепали по грязи отступающие красногвардейцы, а вслед им неслась безумолчная ружейная стрельба. А что же было потом? Степан огляделся. Вокруг насколько хватало глаз расстилалась во все стороны покрытая кустистыми бурунами-барханами серовато-желтая степь и над нею висело готовое скатиться за горизонт огромное солнце. Как он здесь очутился? И где его товарищи-красногвардейцы? Неужели они его бросили? Степан внимательно осмотрел землю, на ней не видно ничьих следов, кроме его собственных – вон отпечатались на беловатом от высохшей соли суглинке. Они спускаются в балку зигзагом, словно человек, их оставивший, был вдребезги пьян. Так, значит, он сам сюда забрался? Но почему он этого не помнит? Воды бы выпить. Степан облизал пересохшие губы и снова ткнулся лбом в горьковатую полынную поросль. Что же делать? Вокруг ни души. Только орлы в небе да суслики на барханах. Вытягивают кверху любопытные мордочки и изумленно посвистывают: мол, такого большого и беспомощного суслика отродясь видеть не приходилось. Надо вставать и идти. Идти во что бы то ни стало, пока не наступила ночь. Может быть, удастся набрести на своих или хотя бы на овечью кошару. Степан с трудом поднялся на дрожащие ноги, шатаясь из стороны в сторону, побрел по слежавшейся годами супеси вслед за прыгающим по барханам солнцем. «Черный ворон, я не твой», – время от времени подбадривал он себя словами песни.

Небо быстро наливалось вечерней синевой. Перед глазами замерцали первые звезды. «Однако придется ночевать под открытым небом, – подумал Степан, содрогаясь при мысли о змеях и фалангах, которыми, со слов местных жителей, кишит бурунская земля. – Ну что ж, буду идти до тех пор, пока не подломятся ноги». Впереди засветилась еще одна звездочка, она крупнее других и ярче. Да это же не звезда, а светящееся окно. У Степана от радости сильнее забилось сердце. Неужели чабанское жилье или хутор? Собрав последние силы, он заспешил к спасительному огоньку. Ну конечно же, это светится окошко. И собаки лают. Они уже бегут ему навстречу, свирепые кавказские овчарки, с которыми побаиваются иметь дело даже матерые волки. Нужно остановиться и подождать, пока они удовлетворят лаем свою первобытную злость.

– Своих, что ль, не узнаешь? – упрекнул Степан подскочившего к нему особенно близко рослого и лохматого кобеля, – Не стыдно?

Кобель не смутился. Усевшись на задние лапы, он продолжал облаивать ночного бродягу. «Черт! И палки нет, – пожалел Степан, беспомощно оглядываясь по сторонам. – Хоть бы кто вышел из хаты».

– Эй, кто там! – донеслось вдруг из темноты на осетинском языке.

У Степана сразу отлегло от сердца. – Я путник, заблудившийся в степи. Отзови, пожалуйста, собак! – крикнул он в ответ.

Тотчас к нему приблизился человек в широкой, как котел, шапке и с ярлыгой в руках. Он отогнал собак и повел незваного гостя к мазанке, у порога которой стояла тачанка с привязанной к ней уздечками парой лошадей.

– Заходи, хозяин там сидит, – ткнул ярлыгой в дверь работник, сам оставаясь за спиной гостя.

Степан вошел в помещение.

– Добрый вечер, – сказал он, обращаясь к сидящему на нарах за фынгом полнотелому мужчине с оттопыренными ушами и редкой бородой на одутловатом лице, и глаза его полезли на лоб от крайнего удивления: хозяин мазанки оказался не кто иной, как сам джикаевский богач Тимош Чайгозты!

– Уа! – удивился Тимош в свою очередь, переставая жевать баранину, которую доставал рукой из дымящегося чугунка. – Клянусь прахом отца моего, я не молил святого Уастырджи о такой встрече...

– Аз да уазаг ^[63], – поспешил выговорить Степан традиционную осетинскую фразу и в изнеможении опустился на порог.

– Конечно, конечно, гость – это от бога, – пробормотал Тимош, вставая с нар. – Но ведь твои родственники во вражде со мной и моими родственниками. Они мои кровники и ты мой кровник.

– Аз да уазаг, – упрямо повторил Степан. – Или ты забыл священные адаты?

– Клянусь небом, ты хорошо знаешь осетинские обычаи, – рассмеялся Тимош и хлопнул в ладоши: – Эй, Гозым!

Тотчас в домик вошел батрак Тимоша.

– Помоги нашему гостю сесть за стол и принеси ему умыться с дороги.

– Слушаюсь, хозяин, – склонил котлообразную шапку Гозым.

Спустя некоторое время умытый и перевязанный Гозымом гость чинно сидел на нарах напротив хозяина и ел горячую баранину, запивая ее душистым осетинским пивом и удовлетворяя между глотками хозяйскую любознательность в отношении моздокских событий, а еще через полчаса он уже спал глубоким сном, уверенный в магической силе горского закона, обязывающего хозяина дома заботиться о своем госте и защищать его от кого бы то ни было, пока он находится в этом доме. Во сне он видел, себя десятилетним мальчишкой с удочкой в руках на берегу Кочанского озера. Клевал, по всей видимости, лещ, ибо поплавок, слегка нырнув, медленно, но уверенно лег на воду. Пора подсекать! Степан дернул кверху ореховое удилище, и в это время его самого дернул за рукав стоящий рядом отец: «Вставай, бачка!» Он почему–то не в зипуне, как обычно, а в черкеске с кинжалом на поясе, и голос у него похож на голос ногайца Гозыма.

– Эй, проснись, бачка!

Это уже не сон. Степан открыл глаза: над ним стоял работник Тимоша и тряс его за плечо. – Ты что? – приподнялся Степан.

– Уходить надо. Скорей надо, – ответил Гозым.

– Зачем? – удивился Степан, садясь на нарах и осматриваясь, насколько это позволял делать пробивающийся в окошко тусклый свет луны. – И где Тимош?

– Хозяин уехал.

– Куда?

– В Курскую к казакам.

Остатки сна испарились в Степановой голове при этом сообщении. «Вот тебе и «аз да уазаг», – усмехнулся он презрительно. – Уложил гостя спать, а сам отправился донести на него бичераховским мятежникам. Ну и змея! Хотя нет, змея оказалась благороднее человека».

Степан поднялся с нар, с помощью Гозыма направился к двери.

– А как же я пойду... ночью? – спросил он тревожно.

– Не бойся, пожалуйста, – успокоил его Гозым, выводя раненого за порог мазанки, возле которой стояла арба. – Пока хозяин ездил к казакам, я съездил к своим. Эй, Абдулла! – позвал он владельца арбы. Но тот и сам уже шел навстречу.

– Зыдырастуй, – протянул он Степану худую жилистую руку. – Садись в арба и айда отсюда шибко-шибко.

Степан вгляделся в лицо ногайца: это был тот самый Абдулла, которому купец Неведов в паре с Тимошем Чайгозты подсунул ярлыки вместо денег.

– Колесо купил новое, кунак? – спросил он, залезая в арбу.

– Мал-мала купил, – кивнул головой ногаец, не узнав старого знакомого, починившего ему сломанное в дороге колесо.

* * *

Устя собирала огурцы на грядке, когда ее кто–то окликнул из–за калашниковского плетня.

– Чего тебе? – разогнула она занемевшую спину, увидев между плетневыми кольями лохматую голову своего юного соседа.

– Подь сюда, что я тебе скажу, – поманил ее Трофим пальцем.

Устя подошла.

– Ну что скажешь нового? – спросила нетерпеливо, надеясь услышать что–нибудь о вчерашнем осетине, передавшем ей записку через Трофима во время казачьего схода и так ловко плясавшем с ней «Наурскую» потом возле хаты бабки Горбачихи.

– Казаки заарестовали твоего осетина вместе с богомазом и автомобилем. В тюгулевке сидят, сам видел.

Хорошо, что у казачки лицо закутано до самых глаз платком, а то было бы заметно, как оно у нее побледнело.

– За что ж... их... посадили? – спросила она, запинаясь на каждом слове.

– Кто-зна... – покривился Трофим. – Петька Ежов говорит, что из Моздоку нарочный прибег с приказом насчет большевиков, чтоб кончать их, стал быть... Ну, я побег... махры им отнесу, а то дядька Тихон говорит, у него уши без курева пухнут.

Трофим скрылся в бурьяне, а ошеломленная страшной новостью Устя поспешила к своей хате. «К Сюрке надо быстрей, – думала она на бегу, путаясь и спотыкаясь в картофельной ботве. – Осипа арестовали! Того самого улыбчивого осетина, которого они с отцом везли в госпиталь с вокзала и который обещался приехать свататься к ней в Стодеревскую. А что если его и в самом деле хотят убить!»

– Хока ^[64] за тобой гналась, не наче? – повернулась от печи удивленная мать.

Устя не ответила. Подбежав к печи, схватила свисавший с дежи полушалок, кое–как повязала его на своей голове и бросилась к выходу.

– Тю на нее! – выпучила глаза мать. – Куды это тебя лихоман понес?

– Я... к Мотьке Ивановой... за вязальным крючком, – пробормотала Устя и выпорхнула за порог.

Если бы она обладала способностью читать чужие мысли на расстоянии, она бы услышала недовольный голос подошедшей к окну матери: «Гляди, сказала, пойдет к Мотьке, а самую холера на Джибов край понесла». Но занятая собственными мыслями девушка даже не оглянулась на окна – нужно скорей найти Сюрку Левшинову и рассказать ей о том, что случилось с ее Тихоном Евсеевичем.

Сюрка была дома. Она убирала навоз в коровьем хлеву, вилы-тройчатки так и играли в ее сильных и ловких руках. Увидев Устю, она откинула чистой стороной руки прилипшую ко лбу прядь волос, широко улыбнулась.

– Вот так–то, девка, иметь мужа-начальника. Он, чертяка, целыми днями в президимах сидит, а ты хучь разорвись одна с хозяйствой.

– В тюгулевке он сидит, а не в президиуме, – опустила глаза Устя.

– Чего? – уставилась на девку женщина. – В какой ишо тюгулевке?

– В нашей. Вместе с тем осетином, что с ним на автомобиле заместо кучера, – вздохнула Устя и, подойдя вплотную к хозяйке дома, передала во всех подробностях свой разговор с соседом.

Сюрка выслушала, не перебивая, лишь с каждым словом все больше хмуря брови.

– Кто их стерегеть? – спросила она, втыкая вилы в навозную кучу и вытирая руки передником.

– Ефим Дорожкин. Я давче шла мимо правления, так, кубыть, он на пороге сидит с винтовкой.

– Вот холера, везде поспевает. Пьяный?

– Кто зна...

– А замок висит на двери?

– Не-а. Колышек заткнут.

– Пошли в хату, погутарим без свидетелев, – кинула Сюрка выразительный взгляд на соседний двор и без видимой причины пнула галошей хрюкающего поросенка. – А-ля, паршивец! Путается тут под ногами...

«Гутарили» они долго. Так долго, что соседка Марфа Трудкова, толкущая в ступе просо на своем дворе, так и не дождалась, когда они выйдут из хаты, и сама, ссыпав готовое пшено в ведро, ушла во времянку.

О чем говорили в горнице Сюрка со своей юной гостьей, никто не слышал, но зато дотошная Марфа видела из окна своей времянки, как последняя, покидая левшиновский двор, прижимала к боку что–то, тщательно замотанное в мешок.

– Гляди, доча, как зачнет темнеть, так и того... Да скажи Трофимке, чтобы про энто дело ни одной живой душе, – шепнула на прощанье Сюрка и проводила гостью долгим тревожным взглядом.

Устя не понесла домой Сюркин гостинец, а свернув по Цыганскому переулку к выгону, спрятала его в густо разросшейся за огородами бузине.

– Принесла крючок? – встретила ее на пороге мать, когда она подошла к своей хате.

– Не. Она его надысь поломала, – кисло улыбнулась дочь.

– Так какого же рожна ты у ней цельный год отиралась? Аль делов дома нету? Вон солнце в Сушняки садится, а я еще с тестом не управилась: то одно, то другое – совсем сбилась с ног.

«Поменьше бы по соседям бегала», – подумала про себя Устя, а вслух сказала:

– Мамака, седни девки у бабки Горбачихи знов ночевать сбираются, я тож пойду, ага?

– Иди, – разрешила мать, – только сперва квас спроворь. Да не дюже там на ночевке рассыпайся, а то Петька Ежов, он – сатана таковский...

– Нужен он мне больно... – поморщилась Устя.

Как медленно сегодня опускается солнце. Давно уже пропылило по станице коровье стадо, а оно все висит и висит над растущей посреди Дорожкиных дубьев белолисткой, словно боится уколоться об торчащие на ее макушке сухие сучья. Но вот оно решилось наконец прорваться к земле сквозь густую листву, и тотчас потянуло из низины с выгона сырым холодом, а из–за Терека донеслась гортанная фазанья перекличка.

Пора!

– Так я пойду, мамака, – сказала Устя, управившись с коровой и процедив надоенное молоко.

– Да уж иди, – отозвалась мать.

Устя вышла на улицу, бросила взгляд на правление: возле него никого уже нет, только стоит по-прежнему у коновязи автомобиль. Спустившись к выгону, вынула из бузины сверток и, прижав к груди, словно хотела им удержать трепыхающееся, как пойманный воробей, сердце, поднялась снова на Яры.

– На свиданию ширкопытишь? – окликнул ее Ефим Недомерок. Он сидит на пороге тюгулевки, приложив на колени винтовку, и обжигает пальцы догорающей цигаркой.

– К Трудковым иду, папака велел долг снести, – ответила Устя, поравнявшись с часовым и бросив быстрый взгляд на дверь станичной тюрьмы: слава богу! в пробое до сих пор вместо замка торчит древесный сучок. – А ты чего сидишь тут, дядь Ефим?

– Пленных стерегу: богомаза нашего с евоным шофером. Встретишь своего хахаля, скажи, чтоб скорее шел сменять меня, а то жрать дюже охота да и вообще.

– Что ж с ними сделают, с пленными? – остановилась Устя.

– Известно что: утром выведем к Крутым Берегам – и к сомам в гости. Что ж еще. Большевики проклятые: на казацтво замахнулись, душа с них вон. А что за должок, ежли не секрет? Должно, золотые червонцы али пирог с капустой? – рассмеялся собственной остроте казак.

– Какие у нас червонцы, – ответно засмеялась Устя. – Раку несу. Папака брал у Андрея на мамакины именины.

– Гм... – Ефим даже с порога поднялся, услышав любимое слово. – Невжли раку?

– Ага, – кивнула головой Устя. – Ну, я пошла, дядька Ефим, а то темно делается на дворе.

– Подожди... – часовой облизал пересохшие губы. – Ты вот что, Устя... дай мне хлебнуть маненько. Всего один глоточек, а то с утра в нутре и крутит и крутит.

– Ну да, – прижала к груди бутылку Устя, – тебе глоток, а дядька Андрей увидит, что бутылка неполная...

– Не увидит. А я тебе завтра кусок мыла принесу, ей-бо, принесу.

– Тувалетного?

– А то какого ж еще...

Устя нерешительно протянула завернутый в мешок штоф:

– Гляди только не дюже глотай.

Недомерок размотал мешок, сунул бутылочное горло себе под редкие усы: «Спаси, Христос» и запрокинул голову.

– Будя, – схватила его за рукав чекменя Устя, но Недомерок присосался к бутылке, словно пиявка к живому телу.

– Чего ж я теперь понесу Трудковым? – едва не заплакала Устя, глядя сквозь обмелевшую посудину на полыхающий алым пламенем солнечный закат.

– Чуток перехватил, – посочувствовал девке опохмелившийся казак. – А ты не носи вовсе. Зачем Андрею рака, он ить черт косондылый непьющий. Давай–ка сюда остатнее, а я тебе взамен еще чего–либо пообещаю. Хочешь картуз кожаный?

– Зачем же мне картуз? – обиделась казачка, возобновляя прерванный путь. – Вместо полушалка я его, что ли, надену?