Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

– Что ж, действуй. Пусть это будут первые подразделения Шариатской колонны, которую мы думаем создать с Мироненко. Ну, как говорится, ни пуха ни пера, – Орджоникидзе крепко сжал руку Тихону Евсеевичу и не оглядываясь пошел назад к бронепоезду. А Оса, усаживаясь в кабину броневика, подумал: командир–то у чеченцев одноглазый Гапо, с которым он когда–то помогал Микалу воровать невесту. Правда, Гапо не узнал его при встрече, а Оса промолчал дипломатично. На всякий случай.

* * *

Бензина в мастерской Серегина не оказалось. Пришлось заправиться какой–то вонючей дрянью – смесью эфира, керосина и первача-самогона двойной перегонки. Броневик от этой горючей мешанины чихал и кашлял, словно простуженный дед, но тем не менее катился кое–как по иссушенной зноем земле, волоча за собою волнистую гриву пыли и дыма. Надо бы прибавить скорость, чтобы на всем ходу проскочить территорию мятежной казачьей станицы Сунженской и вырваться на территорию дружественно настроенных к Советской власти ингушей, но где ее взять, эту скорость, если мотор уже перегрелся и над радиатором вьется парок от закипевшей в нем воды. Где–то здесь должна протекать, по словам кинто, небольшая речушка. Вода в ней хоть и мутная, зато холодная – в самый раз для охлаждения двигателя. А вот и она: пенится на галечных перекатах, поспешая к старшему своему братцу Тереку. Наконец–то можно будет утолить жажду свою и машины. Но прежде нужно перебраться на ту сторону. Выбрав берег поотложистей, Оса направил многотонную махину в горбящийся на перекатах речной поток. Лишь бы не угодить в яму или зыбучий песок. Энергично крутя баранку, он выискивал между блестящими на солнце валунами подходящий брод. Белые буруны выгнулись по сторонам натужно гудящего двигателя. Еще немного, еще... Вот уже броневик на средине русла. Буруны все выше по его бокам – вот-вот накроет волной нос машины. Ну так и есть – накрыло! Мотор разом смолк, словно захлебнулся мутной водой, и белые буруны опали подобно крыльям у подбитой на лету птицы.

– Ах, черт! – выругался шофер, тщетно упираясь ногой в педаль стартера. – Залило свечи.

– Что же теперь делать? – спросил Тихон Евсеевич.

– Разуваться, – зло хохотнул Оса, снимая сапоги и открывая дверцу. – Надо свечи просушить. Хоть бы колеса не засосало...

– Не засосет. Дно здесь сплошной камень, – проговорил рядом сидящий с ним Котэ, тоже открывая дверцу и пробуя ногой дно в мутном потоке. Но тотчас же захлопнул дверцу, выпучив на шофера зеленые, цвета морской воды глаза.

– Ты что? – удивился Оса.

– Казаки! – крикнул тот придушенно.

– Какие казаки? Где? – придвинулся к нему грудью Тихон Евсеевич.

– Между кустами едут по берегу. Я их сейчас из пулемета. – Котэ, вскочив с сидения, бросился в башню.

– Отставить! – ухватил его за штанину старший экипажа. – А если это свои? Может, это керменисты или отряд Гегечкори.

– Вряд ли. Скорей всего это бичераховцы, – Котэ втиснулся в башню, приоткрыл люк. – Бородатые и на груди кресты.

– Все равно надо тихо, – сказал Тихон Евсеевич. – Может, не заметят. А и заметят, ничего не сделают.

– А если подорвут? – высказал опасение Оса, вновь натягивая на ноги сапоги.

– Не подорвут, – убежденно ответил Тихон Евсеевич, – Казаки народ хозяйственный, зря добро губить не станут. А ну – цыть!

Снаружи к рокоту воды между колесами броневика добавилось цоканье конских копыт по каменистому берегу, и тотчас донеслись оттуда удивленные возгласы:

– Гляди–ка, братцы, какая чуда морская заплыла в Камбилеевку.

– Броневик! Лопни мои глаза, он самый. И чего его чума занесла на самую быстрину?

– Должно, переехать хотел, да застрял. А где же евоные хозяева?

– Вылезли и пешком подались куда им надо.

– Ну да, а машину, выходит бросили?

– А можа, они в ей сидять.

– Айдате поглядим.

– Как бы он не «поглядел» вас из пулемету. Сзаду подворачивай.

Слышно было, как зачавкали в воде копыта, приближаясь к броневику. Сидящие внутри его затаили дыхание. В бронированную стенку бухнули не то прикладом, не то голышом.

– Эй, кто там есть, выходи наружу! – потребовали извне.

В ответ – ни гу-гу.

– Я же говорил, ушли хозяева–то. Могет дело, за быками, чтоб ее, холеру, на берег выволочь.

– Похоже так. Поехали, братцы, далей.

– А как же броневик?

– На шута он тебе сдался: стоит и пущай стоит.

– А ежли он совдеповский?

– Откель он тут возьмется. Это нашенский броневик. Видишь на ем знак с флагами союзников.

– Все одно, разобраться следовает... Как ты думаешь, господин вахмистр?

Тот, кого назвали «господином вахмистром», с минуту раздумывал, как поступить с такой непредвиденной находкой, затем решительно приказал:

– Галущенко, мы тута перекурим пока, а ты смотайся в станицу, пригони быков. Отволокем в штаб, тама пущай решают что и к чему.

Внутри броневика переглянулись, толкнули друг друга локтями: вот так втюрились! Но делать нечего, затаились пуще прежнего, боясь пошевельнуться или, не дай бог, чихнуть. Страшно хотелось пить. От жары, казалось, вот-вот закипят в голове мозги и вытекут через уши. И духота – дышать нечем. «Вот так и тем тогда, двоим, перед баррикадой», – мысленно посочувствовал Оса бывшим владельцам бронемашины.

В станицу ее притащили лишь к вечеру. Двумя парами волов. С помощью спешившихся казаков. Под их смех и незлобивую матерщину. Поставили под окнами штаба. Доложили о доставшемся без боя трофее есаулу—командиру сотни. Тот обошел вокруг броневика, приказал положить под его колеса камни.

– А для чего, ваше благородие? – удивились подчиненные. – Небось, и так не сбегит. В нем же никого нет.

– Никого нет, а двери изнутри заперты, – есаул постучал в броню рукояткой плети. – Эй, вы там! Выходите добром, все равно ваша песенка спета, большевички.

В броневике – ни малейшего движения.

– Не желаете, значит? Ну хорошо: посидите ночку, подумайте. А утром поджарим вас, как карасей, – сами выскочите. Лыхно! – обратился есаул к проявившему инициативу вахмистру, – поставьте возле броневика часовых, да чтоб глядеть мне в оба.

– Да ить он вроде как наш, – возразил вахмистр. – Глядите, и знак на ем нашенский.

– Знак–то наш, а начинка в нем совдеповская. Давче адъютант полковника Соколова говорил, что в Курской слободе вот такой же броневик к большевикам в плен попал. Может быть, это он и есть. Подоприте–ка ему дверки чем–нибудь на всякий случай.

Всю ночь добровольные затворники не сомкнули глаз, строя всевозможные планы своего спасения. Вот же проклятая машина: и своих подвела, и красных тоже. Может быть, попытаться завести двигатель? Ну а если он не заведется и только выдашь себя этой попыткой. Да и камни под колеса подложены... Нет, не стоит и пытаться. Или уж в самый последний момент, когда и впрямь начнут «поджаривать». Одним словам, очень невесело было на душе у членов экипажа в ту душную августовскую ночь. И неизвестно, как бы они встретили очередной день, если бы на самой зорьке не загремели вдруг со всех сторон выстрелы и не ворвались в станицу с криками «вур-ра!» какие–то всадники. Кажется, пора попытаться завести двигатель. Оса включил зажигание, нажал на стартер. Нет, не заводится: видно, основательно отсырели проводники на свечах. Да и топливо – хуже не придумаешь. Зато пулемет должен быть в полном порядке.

– Давай, Котэ! – крикнул Тихон Евсеевич, не опасаясь на этот раз, что его могут услышать часовые.

Котэ вскочил в башню, повел стволом «максима» по бегущим бичераховцам, нажал на гашетку: ну, кто кого будет поджаривать, господин есаул?!

Бой длился недолго. Захваченные врасплох бичераховцы вынуждены были сдаться.

– Клянусь своим единственным глазом, – раздалось за стеной броневика, – товарищ Серго будет доволен таким подарком! Но зачем они его подперли кольями, как ты думаешь, товарищ Ильин?

– Может быть, они его используют вместо тюгулевки, – рассмеялся в ответ названный Ильиным.

Оса прильнул к смотровой прорези.

– Это он! – закричал радостно, оборачиваясь к своим товарищам;

– Кто – он? – спросил Тихон Евсеевич.

– Одноглазый Гапо со своими чеченцами! – засмеялся Оса и забарабанил кулаками в броню: «Выпустите нас, товарищи!»

* * *

Денис сидел на иссушенной солнцем траве, свесив ноги в траншею, и играл в карты с такими же, как он сам, казаками-штрафниками, пойманными карателями Пятирублева в терских камышах и отправленных под конвоем на передовую линию под Георгиевск.

Дьявол криворотый! Посадил на старости лет в окопы, заставил стрелять в своих же братьев-казаков. Да еще плетьми угостил перед отправкой на фронт за «уклонение от воинской повинности и измену казачьему делу». Посреди станичной площади. При всем честном народе.

Денис невольно притронулся к пояснице, скривился от жгучего воспоминания.

– Пострадал черт знает за что, – проворчал он себе под нос. – Чтоб ему рука отсохла, этому Акиму.

– Ты энто про чего? – удивился его партнер по игре Лаврентий Кудряшов, тоже призванный в белоказачью армию не лучшим образом.

– Да говорю, плетюганов всыпали на площади за здорово живешь. До сих пор спина чешется. И никакой памяти...

– Какая же тебе еще нужна память? – спросил другой казак-земляк Антон Плешаков. – И так до самой смерти не забудешь.

– Я–то не забуду, – согласился Денис. – А вот в народе кто вспомнит мои страдания? Эх, не везет нашему невдашевскому племени! Мово прадеда вместях с Пугачевым на моздокской гапвахте батожьем драли, а кто его, мово прадеда, помнит, акромя меня? Про Пугачева же у любою мальчишки сопливого опроси – знает.

– Да ить Пугачева не за битье помнят, а за евонные геройские дела, – возразил Денису Лаврентий. – Он ить за народ не токмо батожье – смерть лихую принял. Вот и помнят. А ты чего для народа сделал?

Денис пожевал потрескавшимися от жары губами, собираясь привести какой–нибудь довод в свою пользу, но в это время к играющим подошел их командир отделения Ефим Дорожкин и сказал недовольно:

– Что ж вы, дьяволы нестроевые, с утра в карты режетесь? Нонче же арбузный день, аль запамятовали? Вон кучуровцы уже по бахче шастают. Повыбирают самые спелые, покель вы тут штаны протираете.

Все посмотрели на нейтральную полосу-бахчу, пролегшую между позициями: по ней действительно с мешками в руках шныряли воины противной стороны.

– Гля, и впрям лазиют, – озадаченно проговорил Денис и, спустившись в траншею, вытащил из «лисьей норы» мешок. – Айдате, братцы.

Он первым поспешил к арбузному полю, за ним потянулись остальные любители дарового лакомства. Вот уж в самом деле вольница: ходи по чужой бахче, как по своей собственной, выбирай арбуз, какой только на тебя глянет. Хотя нет, по собственной небрежно не ходят, а стараются ступать так, чтобы не повредить заплетенные в сплошное кружево арбузные плети.

– Эй, лягушатники! – услыхал Денис веселый голос с противоположной стороны бахчи. Он из–под ладони взглянул на окликнувшего: у него озорная улыбка на смуглом лице, через плечо переброшен мешок. По наружности казак, по выговору – из Прохладной станицы.

– Сам ты ногай с гвоздем ^[72]! – крикнул ответно. – Мы ить не галюгаевские.

– А чьи вы? – не унимался «ногай с гвоздем».

– Стодеревские.

– Стал быть, требушатники? Пошто зазря переводите добро?

– Почему это мы его переводим?

– А потому, что взавтри мы вам требуху будем выворачивать наизнанку. Ха-ха-ха!

– Это мы ишо поглядим, кто кому вывернет, – начал сердиться Денис. – Не тебе ли я, ногай, вчера в бою гвоздя заколотил куда не следовает?

– Какой же я ногай, ежли я не из Прохладной, а из Приближной. Должно, у тебя, паря, после вчерашней бани глаза доси на затылке находются, – снова захохотал красный казак.

– Из Приближной, гутаришь? – обрадовался Денис. – Так это у вас звонят в плетеные колокола?

– Сам ты плетешь незнамо чего, – перестал смеяться житель упомянутой станицы. – Почему они плетеные?

Денис удовлетворенно разгладил редкие усы.

– А потому, – ответил он, наслаждаясь замешательством противника, – что вы медные разгрякали, а заместо их сплели из прутьев и глиной обмазали.

– Чегой–то я не припоминаю... когда это?

– А когда архиерея встречали. Пыль на дороге увидели, сдуру в колокола ударили, а энто вовсе был не архиерей, а бык за коровой бежавши. Ха-ха-ха! – теперь уж Денис затрясся от смеха.

С минуту пикирующиеся в словесном поединке казаки выжидательно смотрели друг на друга. Наконец один из них примирительно сказал:

– Закурить не найдется, служба?

– Иди сюда, – согласился на мировую Денис, вынимая кисет и усаживаясь на мешок с арбузами.

Сошлись. Свернули цигарки. Затянулись лихим самосадом. К ним подошли другие казаки, тоже закурили.

– Кубыть, и войны никакой, – ухмыльнулся Лаврентий. – Вот бы кажон день так.

– А еще бы лучше по домам к едреной матери, – вздохнул другой стодеревец Антон Плешаков. – Самое время под озимые пахать.

– Так чего ж вы сидите тута? – спросил казак с красной стороны. – Зачем воюете против Советской власти?

– А мы разве против Советской власти? – удивился Лаврентий. – Аким Ребров говорит, мы против большевиков и комиссаров.

– Аким–то говорит, а ты сам что, дите малое? Не знаешь рази, что большевики это и есть Советская власть.

– Шут их разберет, – махнул рукой Лаврентий. – Я сам, что ли, приволокся сюды? Меня, брат ты мой, силком... Ты, небось, тоже попал на хронт не своей охотой:

– Не угадал, паря, – усмехнулся казак с красной стороны. – Я в Красной Армии добровольно. Потому как не желаю иметь над собою господ атаманов и царских генералов с капиталистами. Мы со своим командиром товарищем Кучурой за народ, за новую, честную жизню без эсплу... – он не выговорил трудного слова и сделал вид, что закашлялся от табачного дыма. – Одним словом, казаки, зря вы со своим криворотым президентом затеяли эту бучу. Все равно мы вас скоро расколошматим за милую душу.

– Да разве ж мы затеяли? – возразил Денис. – У меня эта буча вот она где, – он рывком задрал на спине рубаху, показал незнакомцу розовые, внахлест полосы на пояснице.

– Ого! – удивился красный казак. – И ты посля того воюешь за эту белую сволочь?

– А куды денешься? – опустил рубаху Денис.

– Разве некуда? – незнакомец с той стороны бросил под ноги окурок, вдавил его сапогом в землю и вдруг предложил: – Переходите, братцы, к нам в красный отряд товарища Кучуры. Ей-богу, не пожалеете.

– Ну да, – выразил опасение Лаврентий, – мы к вам перейдем, а вы нас – в расход.

– За что же в расход? Я объясню командованию, так, мол, и так. Хотите, сейчас сведу к нашему начальству? А еще лучше будет, ежли вы придете ночью со всей своей оружией и других с собой прихватите.

– Оно бы можно... – облизал Денис пересохшие губы. – Да вдруг вы нас ночью не узнаете, перестреляете впотьмах.

– Не боись. Я сам буду вас поджидать вон у того курганчика. Я крикну: «Кто идеть?» а вы скажите какую–нибудь пароль. Ну на вроде того...

– «Хотите арбуза?» – подсказал Антон Плешаков.

– Во-во, она самая, – согласился с предложенным паролем казак-красноармеец. – А я вам в ответ...

– «Своих от пуза», – снова подсказал Плешаков, а все остальные не очень весело рассмеялись, страшась задуманного. Пора было расходиться. От траншеи белоказачьей позиции спешил к курящим, что–то крича и размахивая кулаками, отделенный командир Ефим Дорожкин.

* * *

Степан проснулся на рассвете, посмотрел в окно: по стеклам, извиваясь, скатывались вниз дождевые капли. «То–то вчера плечо ныло», – подумал он и потер раненое плечо ладонью. Дождь был некстати. Он мог помешать наступлению красных войск на моздокском направлении. Накинув на плечи шинель, Степан осторожно прошел между спящими вповалку бойцами к сеням, разделявшим казачью хату на две самостоятельные половины: жилую и летнюю. На ходу достал кисет с махоркой, привычно скрутил цигарку, затянулся едким дымом. Скорей бы уже началось наступление. Вчера приходили в Георгиевск моздокские подпольщики, просили командование поторопиться с освобождением Моздока, пока бичераховцы не истребили посаженных в тюрьму патриотов. Спросил у них о жене – ничего не знают. Так же ничего не мог сказать и Денис Невдашов, добровольно перешедший на сторону красных под станицей Государственной. «Слыхал, говорит, будто бы тестя твоего Данилу посадили в тюрьму, а насчет жинки не слыхал, брехать не буду».

– Матерь божия, пресвятая богородица! – услышал он сквозь неплотно притворенную дверь летней комнаты, в которой размещался медицинский персонал полка, свистящий шепот, – ты сама женщина, должна понять, как мне тяжело...

Степан прислушался.

– ...Молю тебя, матерь божия, помоги мне... Убери ты с моего путя врага моего лютого, соперницу мою проклятую. Знаю, что это великий грех – желать смерти ближнему, да ить мне иначе нельзя: или она или я – двоим нам нет места на божьем свете. А грех я свой замолю. Ну хочешь, на коленях приползу в храм на твое успение? А как найду у Кузьмы деньги, то все отдам в церкву до копеечки...

Степан не удержался от соблазна взглянуть на молящуюся. Он приоткрыл дверь, просунул в нее голову. Это была Ольга. Она стояла на коленях перед иконой с теплящейся под нею лампадой и простирала к ней трепетные руки.

От образовавшегося сквозняка пламя в лампаде заколыхалось, грозя погаснуть, но Ольга не обратила на это внимания и только когда рядом спящая женщина заворочалась, натягивая на себя полу солдатской шинели, она очнулась от молитвенного экстаза и, поправляя на ней шинель, сказала ласково: «Спи, Христина, спи».

Степан быстро прикрыл дверь, смущенный услышанным, вышел из затхлых сеней на свежий воздух. В лицо ему ударили колючие дождинки. «Ноябрь – не тетка», – поежился Степан от порыва холодного ветра. На душе у него было скверно. Тюфяк, тряпка, ругал он сам себя, разнежился, раскорячился, как корова на льду: и ту люблю, и эту жалко. Как же: дни и ночи не отходила, пока в жару метался... жизнью, считай, обязан. Что теперь делать будешь, сукин сын? Не сделаешь из двух баб одну, не спаяешь вместе.

– Степушка! – горячие руки обхватили его шею, – истомилась я вовсе... любимый ты мой.

Словно хмелем от выпитой браги шибануло Степану в голову, сладкая истома прошлась ознобом по телу. С трудом удержался, чтоб не стиснуть в объятьях прильнувшую к плечу женщину.

– Ну что ты, Оля... еще выйдет кто, – пробормотал он, уклоняясь от ласки.

– Боишься? – в голосе Ольги нежность сменилась горечью. – Думаешь, ежли улегся спать между Сухиным и Клевой, так ты и ангел. Вон Титов тоже, кубыть, командир сотни, а живет отдельно от своих солдатов. И Манька с ним.

– Мне Титов не пример, – отвел Степан глаза от горящих глаз Ольги.

– Чистеньким хочешь остаться? – горечь в ее голосе сменилась презрением и даже злостью. – Перед благоверной своей. А как же я? Обо мне ты подумал?

– Ты же сама...

– Ах сама! – Ольга желчно рассмеялась. – Забратала теленочка несмышленого, глупого и увела к себе. Не выйдет, Степушка. Нет тебе обратной дороги. Не отдам я тебя твоей осетинке, так и знай. У нас ведь с тобой... – она снова прильнула к его груди, но тут же отпрянула в сторону, услышав, как кто–то стукнул уличной калиткой.

Это оказался посыльный из штаба.

– Так что, товарищ командир, вас вызывает комполка, – сказал он Степану без военной лихости ни в жестах, ни в голосе. Да и вид у посыльного был совсем не военный. На голове какой–то вытертый малахай, на ногах – сыромятные мачи, а на сутулых плечах – великолепный, издающий запах французских духов фрак.

– Ну и форма! – изумился командир сотни. – Где это ты приобрел такую амуницию?

– У одного буржуя в чемойдане нашел, – осклабился красноармеец. – Время идет к зиме, а я раздевши, ну и взял...

– Что ж, так и будешь носить с фалдами?

– Не, я энти крылья обрежу на портянки, – догадался красноармеец, о каких фалдах идет речь. – И будет у меня вроде спинжак. Сукно–то пощупай какое, – протянул он Степану «крыло». – Вот только без пуговок и на пузе коротковато, в самом нужном месте вырезал буржуй проклятый, чтоб, стал быть, и сам не «гам» и другим не дам.

«И с такими вот воинами мы бьем отборные белогвардейские части», – подумал Степан, припоминая недавний бой с дроздовцами, шедшими в психическую атаку строевым шагом и с папиросами в зубах.

В штабе кроме Кучуры и начальника штаба полка находилось еще несколько незнакомых военных, среди которых один в кавказской одежде бросился Степану в глаза. Где–то он уже видел этого широкоплечего одноглазого горца с сабельным шрамом через все лицо?

– Понимаешь, Журко, срочное дело, – шагнул навстречу вошедшему Кучура. – Наш полк передают в Шариатскую колонну. Знакомься: командир эскадрона Гапо Мусаев. Он со своими джигитами-чеченцами поступает в твое распоряжение. Лихие рубаки и разведчики.

Степан пожал руку командиру эскадрона, представился.

– Клянусь моим единственным глазом, я тебя и так знаю, – растянул тот в улыбке толстые губы.

– Я, кажется, тоже узнал тебя, Гапо, – улыбнулся и Степан. – Это не ты однажды пытался умыкнуть мою тещу?

– Ха-ха-ха! – зашелся в хохоте Гапо. – Вместо голубки поймали старую сову... Был такой грех, от правды никуда не денешься. «В краже клубники под новый год признаются», – говорят у нас в аулах.

– А у нас в деревнях говорят: «Кто старое помянет, тому глаз вон», – рассмеялся и Степан. – Признаюсь, Гапо, не ожидал встретить тебя среди красных.

– Судьба человека, что вода на тарелке, куда накренится – неизвестно, – ухмыльнулся бывший абрек.

Командир полка переводил удивленный взгляд с одного на другого и ничего не понимал из разговора: при чем тут старая сова и клубника под новый год?

– Значица, вы знакомы, – сделал он вывод. – Тем лучше. Присаживайтесь к столу и слушайте, про какую я вам буду гутарить морковку. Я только что от командира колонны Мироненко. Он поставил нашему полку ответственную задачу: утром шестого ноября – овладеть станицей Старопавловской и обеспечить правый фланг всей колонне с юга и востока. В это время Таганрогский артдивизион совместно с Первым Кубанским кавполком ударит вдоль Прималкинских высот и овладеет станицами Новопавловской и Аполлонской. Тебе, Журко, отводится в этой операции особая роль. Ты со своей сотней станешь в этой балке, – Кучура ткнул пальцем в разложенную на столе карту, – и в случае контратаки вражеской конницы нанесешь ей удар с правого фланга. Хлопцы у тебя лихие, думаю, не подведете. Хотя подожди... Казак Денис Невдашов не из твоей сотни?

– Из моей, – Степан выжидательно уставился на комполка.

– Я велел посадить его на гауптвахту.

– За что?

– За то, что отказался стрелять по противнику. Ты разберись с этим постыдным фактом, пока я тебя самого не наказал за плохую дисциплину в сотне. А теперь слухай, что ты будешь делать апосля...

Степан слушал командира полка и все больше утверждался в мысли, что взятие красными войсками станции Прохладной, а за нею и самого Моздока – дело каких–нибудь считанных дней. Поэтому он совсем не кипел от злости, когда после совещания в штабе зашел в бывшую казачью тюгулевку, переименованную при новой власти в гауптвахту.

– Что ж ты, Денис, сын казачий, так опростоволосился? – спросил командир сотни у своего подчиненного.

– Дед мой был казак, – махнул тощей рукой арестованный, – а я... Да ить пойми хучь ты меня, Андреич: как же я в него стрелять буду, ежли это мой станичник Ефим Дорожкин? Через площадь живем, в одну церкву молиться ходим... Да и день на позиции был картошечный.

– Какой, какой? – не понял командир сотни.

– Картошечный, гутарю, – поднял на командира невинные, светлые, как подснежники, глаза старый казак. – В энтот день и наши и ихние на огороды за картошкой ходют. Огороды–то как раз посередке между позициями. А он говорит: стреляй.

– Кто говорит?

– Отделенный наш Санек Криволапов. Как же стрелять в безоружного человека? Не в бою, чать.

– А в бою стрелять будешь?

– Куды ж денешься... В бою – не ты его, так он тебя. И не хотел бы стрелять, да выстрелишь.

– Ну, тогда иди в сотню, готовь коней к походу. Может, овса где достанешь.

Денис поморгал белесыми подснежниками, радостно ухмыльнулся.

– Слушаюсь, ваша красная благородь! – дурашливо поднес он пятерню к заросшему седым волосом уху.

* * *

Утро в день наступления выдалось ясное. В такие вот безмятежные, сияющие солнцем часы особенно не хочется думать о смерти.

Степан оглядывал в бинокль поле предстоящего сражения и ловил себя на мысли, что ему сегодня как–то не по себе, словно с глубокого похмелья или после кошмарных сновидений. «Ерунда какая–то», – отгонял он от себя мрачные мысли, а глаза его невольно обращались в сторону залегшего за степными курганами врага.

– Пийшлы... – пророкотал стоящий рядом в окопе ординарец Митро, которого Степан по его просьбе не без труда забрал из хозяйственной части к себе в сотню.

Степан перевел окуляры бинокля влево: по залитой солнцем степи редкой колеблющейся цепочкой шли в атаку красноармейцы. Они держали винтовки наперевес и, казалось, были заняты одной заботой: как бы не отстать от цепи и не вырваться из нее вперед. За первой цепью шла вторая, за второй – третья. Цепи движутся все быстрей и быстрей. И все чаще хлопают им навстречу винтовочные выстрелы из окопов противника. Они, подобно городочным битам, выбивают из цепи – «змейки» отдельные городки – то падают и остаются лежать на поле сраженные пулями красноармейцы.

– Ура-а! – донесся недружный, какой–то испуганный крик, и редеющие с каждым шагом цепи побежали вперед, туда, где к винтовочным хлопкам присоединилась пулеметная скороговорка. «Сейчас ворвутся в траншею!» – обрадовался Степан, судорожно сжимая бинокль вспотевшими пальцами. Но в это время словно мохнатая туча вырвалась из–за горизонта и понеслась на атакующих красноармейцев.

Кто не видел казачьей лавы, тот не может себе представить, какое впечатление она производит на атакуемых ею. Сотни коней с оскаленными мордами, распластавшись на полный мах, мчат на себе с ураганной скоростью утративших человеческий облик всадников. С воем, свистом, криком, блеском сабельных молний мчатся они черными демонами гибели и разрушения. За плечами у демонов распушенные по ветру крылья-бурки.

– Урра-а! – ревет многоглоточная лава, приближаясь к откатывающейся в ужасе пехоте и загибая на флангах концы, как загибает концы крыльев коршун, схватив когтями свою добычу. – Руби! Бей! Га-а!.. мать вашу!

Степан с трудом удерживал себя в окопе. Сжав зубы, смотрел на неравную схватку. Что же молчит наша артиллерия? Чего ждет?

Но вот где–то сзади донесся глухой гром орудийного залпа, и тотчас в воздухе просвистели снаряды, расцветая над казачьей лавой белыми розочками. Они вспыхнули огнем и секанули по вражеской коннице шрапнельным градом. Взвились на дыбы ошалевшие от боли и ужаса кони, повалились с них сраженные свинцом всадники. Над землей – грохот, ржанье, стоны и вопли. Еще и еще просвистели снаряды. Лава смешалась в кучу, корчась тараканьим комом, на который плеснули вдруг крутым кипятком. Пора! Степан выпрыгнул из окопа, кинулся к стоящему в балке коню, не чувствуя собственного веса, вскочил в седло.

– За мной! Шашки вон! Марш-марш! – крикнул командир сотни звенящим голосом и понесся к копошащейся куче, выбирая на ходу подходящую мишень для сабельного удара. Взгляд его остановился на дюжем казаке в серой черкеске и такой же серой саксаковой шапке. Ну держись, бичераховский конник!

– А-а-а-а! – завопил Степан не своим голосом, забывая в эти страшные минуты о том, что он человек, и ощеряя зубы подобно дикому зверю.

Казак в саксаковой шапке не стал уклоняться от встречи с несущимся на него во весь опор красным кавалеристом. Развернув коня, он поднял его на дыбы и бросил навстречу врагу.

– Иди, иди сюды, я погляжу, какая она у тебя твоя поганая кровь! – прохрипел он, наливаясь бешенством и поднимая для встречного удара тяжелую шашку.

Звякнули, скрестившись, два клинка, и один из них, взвизгнув, словно от боли, переломился пополам. Только теперь Степан увидел под саксаковой шапкой знакомые кустистые брови и рыжую бороду. Вот почему ему было сегодня муторно с утра: сердце предсказывало недоброе.

– Ты? – вывернул налитые яростью глаза бичераховец, занося над головой свою голубую гурду для повторного удара, но подскакавший сбоку Митро упредил его: неловко, по-топорному он рубанул саблей по саксаковой шапке, и Силантий Брехов, разваленный неумелым, но страшным ударом до самых газырей, рухнул с коня на землю.

* * *

Первым к Казбеку прибежал Мишка. Он так пронзительно свистнул под окном хаты, что на дворе всполошились куры, а в самой хате только что поднявшийся с постели Егор Завалихин с чувством заматерился и, подковыляв к окну, показал свистуну кулак: «Ишь рассвистелся, душа с тебя вон!»

– Дрыхнешь? – крикнул Мишка в заспанное лицо выскочившего на улицу приятеля и шмыгнул носом. – А там такое делается!

– Что? – вытаращился Казбек, застегивая на штанах пуговицу.

– Бичераховцы отступают! Через Дурной переезд поперли несть числа: и тачанки, и пушки. Слышишь, за железной дорогой стреляют?

Казбек прислушался: действительно, со стороны Армянского кладбища доносилась ружейная стрельба.

– Бежим скорее! – крикнул Мишка и замелькал черными пятками – только пыль в разные стороны.

Напрасно Сона, выскочившая вслед, за братом на улицу, звала его назад, призывая кары небесные на его непутевую голову, – тот даже не оглянулся.

Одним духом ребята пересекли Осетинскую, Владикавказскую и Католическую улицы и только на Алексеевском проспекте перевели его, дыша, как поддувало в кузнице Герасима Амирова.

– Гляди, гляди, Димка-Фараон пожитки на бричку складает! – вытянул руку Мишка и, заложив пальцы в рот, снова свистнул соловьем-разбойником.

Димка оглянулся на свист и понуро побрел к крыльцу своего дома.

– Драпать собираешься? – злорадно спросил Мишка, подходя к бричке.

– Не драпать, а отступать, – бросил через плечо Димка, но тем не менее останавливаясь для продолжения разговора.

– Это все одно, – подошел Мишка поближе.

– Нет, не одно. Мы отступим в Наурскую для перегруп... пировки сил и снова пойдем в наступление.

– Врешь.

– Сам врешь.

– Вам теперь вовек не вернуться.

– А вот вернемся. И будем большевиков на всех деревьях вешать, как... твоего отца.

– Глади, как бы тебя самого не повесили в Наурской, – сжал кулаки Мишка, готовый броситься на своего извечного врага. Но в это время из подъезда вышел с двумя чемоданами старший Негоднов.

– Дима, ты что застыл, как столб? – пробурчал он сердито, останавливаясь и прислушиваясь к недалекому бою, – Иди скорей забери из спальни мамину шкатулку и поедем. Быстро!

Димка послушно побрел в дом, а Мишка с Казбеком побежали дальше. Эх, надо было разбудить этого засоню Шлемку! Но тот уже сам спешил им навстречу.