Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

– Да поймите же, это незакономерно! – вскочил со стула Дубовских, обводя членов собрания рукой с растопыренными пальцами. – За один год – две революции. Вы только подумайте, к чему призывают большевики: взяться за оружие и свергнуть законную власть, демократическое правительство, которому народ вверил свою судьбу и которое стоит в конечном счете на страже интересов всех слоев общества. Это авантюра! Говорить сейчас о победе социализма в России, все равно что о разведении цветов на лунной поверхности. «Предметом возможных завоеваний для революции, – говорит лидер нашей фракции Церетели, – является полная демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений». Да вы почитайте Маркса. Не он ли утверждает, что при развитии капиталистических отношений в мире нельзя построить социализм в одной стране.

– Во времена Маркса это действительно было справедливо, – снова возразил ему Степан. – А вот вождь нашей партии Ленин говорит, что социализм может победить в отдельно взятой стране. Неужели вы, Игнат Матвеевич, до сих пор не ознакомились с Апрельскими тезисами?

– Почему я должен ориентироваться на сомнительные выводы человека, стоящего вне закона и скрывающегося от судебной ответственности? – пожал плечами Дубовских.

– В таком случае мы с вами никогда не найдем единой точки, в которой бы соприкоснулись наши усилия по разрешению поставленного на повестку дня вопроса, – махнул рукой Степан. А сидящий рядом Дорошевич строго сдвинул брови.

– У тебя все? – повернулся он к Степану.

– Все, – ответил тот и сел на место.

– Кто еще хочет выступить? – обвел взглядом Дорошевич собрание.

– Дайте–ка я скажу, – болезненно усмехнулся Близнюк и поднялся со стула. Он привычно одернул китель, глухо откашлялся в кулак. – Товарищи! Временное правительство в таком составе, как оно есть, можно терпеть только временно, да и то лишь самое короткое время. Там такой букет карьеристов-дельцов, денежных тузов и помещиков, что от него на всю Россию несет контрреволюционным ароматом. Не чувствовать его могут только люди, страдающие политическим насморком. Толку от такого правительства ждать нечего. Поезжайте на фронт, спросите у солдат, желают ли они менять двуглавого императорского орла на общипанную временную ворону? Они вам скажут: «Хрен редьки не слаще». Они открыто требуют конца войны, хлеба, мира, земли для крестьян и восьмичасового рабочего дня для рабочих. Кто это даст, за теми пойдут солдаты и многие офицеры.

Затем Близнюк вкратце охарактеризовал положение на русско-германском фронте, рассказал об участившихся братаниях русских солдат с немецкими, о растущей ненависти в окопах к правительству Керенского, решившему вести войну до победного конца, и закончил свое выступление стихами Демьяна Бедного, весьма популярными в то время среди солдатской братии:

Нам в бой идти приказано:

«За землю станьте честно!»

За землю, чью? Не сказано.

Помещичью, известно!

Нам в бой идти приказано:

«Да здравствует свобода!»

Свобода? Чья? Не сказано.

А только не народа.

Нам в бой идти приказано:

«Союзных ради наций».

А главное не сказано?

Чьих ради ассигнаций?

Кому война – заплатушки,

Кому – мильон прибытку,

Доколе ж нам, ребятушки,

Терпеть лихую пытку?

Ему дружно похлопали. Воздержался от аплодисментов лишь Дубовских да еще несколько человек, сидящих рядом с ним.

– Демагогия, – проворчал один из них, крупноголовый, сытый, с белыми, как у поросенка, бровями на курносом лице, – Вы мне конкретно скажите, как практически можно покончить с войной и разрухой? А декламировать стихи и мы умеем:

Вот качусь я в санках

по горе крутой...

– и он издевательски хихикнул.

Собрание взорвалось множеством негодующих голосов:

– Позор! Это глумление над революцией! Прокатить за дверь буржуазное охвостье!

Резче всех прозвучал среди них женский голос:

– Ты хоть и Александр Пущин, но больше смахиваешь не на друга Пушкина, а на друга Мережковского. Хоть ты и перекрасился в левого эсера, но у тебя по-прежнему преобладает «эсерый» цвет.

По собранию прокатился смех.

– Попрошу без идиотских каламбуров! – огрызнулся левый эсер. Но Дмыховская не обратила на его выкрик внимания. Высоко держа коротко остриженную голову, она подошла к столу и, бросила на него маленькую книжечку.

– Пущин спрашивает, как и кто практически может кончить войну и навести в стране порядок? Отвечаю: это сделает партия большевиков, членом которой прошу меня считать с сегодняшнего дня. С меньшевиками и вот такими левыми эсерами, как этот кулацкий сынок, отныне я порываю до конца моей жизни.

Комната вздрогнула от дружных аплодисментов:

– Молодец, Клавдия! В добрый час!

Прения подытожил Дорошевич. Он еще раз напомнил о том, что контрреволюция «поднимает голову» и что в настоящее время необходимо как можно скорее запастись оружием.

– Не те деньги, что у бабушки, а те, что в пазушке, – послышался чей–то язвительный голос. – Где мы возьмем это оружие?

– В арсенал надо поехать, – ответил Дорошевич.

– Кого ж мы туда пошлем?

– Кого? – Дорошевич обвел взглядом присутствующих, остановил его на Степане. – Журко Степана Андреевича, кого ж еще. Он заведует военным отделом, ему и карты в руки.

Степан хотел было возразить, что ему, мол, нужны в дорогу не карты, а железнодорожный билет с деньгами, но воздержался от шутки: дело предстояло совсем не шуточное, да и вообще на душе невесело. Где его искать это оружие? Кто ему его даст? Кузнец Амиров уже ездил по его заданию в Армавир – там двери оружейных складов опечатаны семью печатями казачьего правительства. Надо снова ехать к Миронычу, пусть посоветует, куда обратиться.

Собрание кончилось. Члены Совдепа разошлись по домам. Один лишь Степан оставался в помещении Кирилло-Мефодиевской школы, где временно разместился Совет, когда в класс вошел причудливо одетый здоровяк с ярлыгой в руке.

– Здоровеньки булы, – прогудел он успенским колоколом и смущенно улыбнулся.

– Здравствуйте, товарищ, – не без удивления воззрился заведующий военным отделом на пришельца: уж очень у него был живописный вид. На голове островерхая мохнатая шапка, на плечах украшенная медными бляхами кожаная куртка, под курткой такие же кожаные штаны, заправленные в добротные, гигантского размера сапоги-вытяжки. – Вы по какому к нам делу?

Несмотря на то, что посетитель пришел в неурочный час, Степан не только не огорчился его приходом, но даже обрадовался: служебный разговор оттянет время возвращения домой.

При мысли о Сона у него холодело в груди и тянуло к очередной папиросе.

– Да вот... – здоровяк развел в стороны огромные ручищи, – прийшов до вас, щоб далы якусь працу.

– А откуда вы, товарищ? – Степан жестом предложил гостю сесть. Но тот, недоверчиво покосившись на тонкие гнутые ножки венского стула, предпочел остаться на ногах. «Ну и детинушка!» – усмехнулся про себя Степан.

– Мы с хутора, – ответил детинушка. – У Холода працувал чабаном.

– У Холода? У степного короля? – в памяти Степана всколыхнулось далекое воспоминание о двух дородных покупательницах со степного хутора.

– Ну да, у него, бодай вин сдохне, – насупился чабан.

– А что так?

Чабан отрешенно махнул сизым, кулачищем.

– Я думав, царя скинулы – все буде по-иному, – помрачнел он еще больше лицом, и запорожские усы его, казалось, опустились еще ниже по краям скорбно поджатого рта, – а все осталось, як и раньше було. Народ як робыв от темна до темна, так и робыть, а мий хозяин як пыв з них кровь, так и пье по сей день. Вот я и не вытерпел: рассчитался с ним и приихав в Моздок.

– А почему в Моздок? Разве в городе требуются чабаны?

Чабан понимающе покивал головой.

– Я, друже мий, сюда не чабановать приизжав, – вздохнул он. – Я приизжав сюда, щоб отвести душу, щоб вси видели, шо я тоже человек, а не скотина.

– Ну и как же ты ее отводил? – поинтересовался Степан.

– А як и вси отводят, – вновь оживился чабан. – Закупыв самый найкрашчий ресторан тай гуляв цилую недилю. Сам Каспар мэни за столом прислуживал и другие господа мэнэ всяк ублажалы. Изгалявся я над ними як хотив, уж отплатил им паскудам, за всю нашу гирькую жизнь.

– Кому отплатил, владельцу ресторана? – не удержался от усмешки работник Совдепа, – Да разве дело в одном только Каспаре? Разве пьяной гульбой можно исправить зло? Ведь твоему Холоду ни жарко ни холодно от того, что ты просадил в ресторане заработанные за год деньги. Нет, товарищ, не таким способом нужно бороться со степными королями.

– А яким?

– Пролетарским. Ну, да мы с тобой еще поговорим об этом... не знаю как тебя зовут.

– Митро Остапович, – подсказал чабан.

– Ты где сейчас живешь, Дмитрий Остапович? – переменил разговор Степан.

– А нигде. Як гроши кончились, мэнэ из гостиницы шуганулы вместе с герлыгой, тильки пыль заследом. Потому и прийшов до вас – подсказалы добры люды: иди, мол, до Советской власти, она допоможет.

Степан с минуту подумал, барабаня по столу пальцами, и вдруг, просветлев лицом, резко поднялся из–за стола:

– Пошли к Амирову.

– А кто цэ такый?

– Кузнец. Самый лучший в городе. Будешь у него молотобойцем.

– А я, братику, сумею? – встревожился чабан, крепче прижимая к себе ярлыгу, словно боясь, что ее у него сейчас отнимут.

– Сумеешь, сумеешь, – успокоил его Степан. – Занятие как раз по твоей комплекции.

Чабан доверчиво пошел за своим доброжелателем.

* * *

Во Владикавказ Степан отправился на следующий день. Мироныча он нашел у него на квартире в Лебедевском переулке.

– Замучили примирительные съезды, – пожаловался он, проводя моздокского гостя в заставленную книжными полками комнату. Вид у него как всегда бодрый, но под глазами заметна все же тень усталости. – В третий раз примиряем казаков с ингушами, а они не прошло и дня как снова схватились. Нет, тут одними съездами не обойтись. Ингушам земля нужна, а не карауловские слезы.

– Чьи слезы? – не понял Степан.

– Атамана Терского казачьего войска. Представители враждующих сторон клянутся на съезде не поднимать друг на друга руку, а Караулов с Джабагиевым сидят в президиуме и плачут от умиления. Вот так же, говорит, плачут крокодилы, поедая свою жертву: жалко, но что поделаешь, если кушать хочется... Знакомься: Костя Гатуев, поэт и журналист, достойный преемник великого Коста.

Навстречу Степану поднялся от стола молодой осетин. У него открытое, чистое лицо, с выразительными, чуть грустными глазами.

Степан пожал ему руку, назвал себя.

– Знаю, знаю, – блеснул зубами Гатуев. – Помните, на Лысой горе?

«Ну, конечно же, это он, тот самый-юноша с одухотворенным лицом, принимавший участие в «крестинах», – вспомнил Степан. – Очень рад, что вам удалось оседлать своего Пегаса, – он еще раз пожал руку поэту и журналисту.

– Ты знаешь, я тоже, —улыбнулся Киров. – Дзахо принес свою поэму «Азия». Весьма талантливая и злободневная вещь. Будем печатать в нашей газете. Да садись же, Андреич, сейчас Маша чайку согреет. Или, может быть, с дороги чего покрепче?

Степан отмахнулся.

– С казаками за последнее время во как набражничался, – чиркнул ногтем у себя по горло. – Я ведь к тебе, Мироныч, по делу.

– А я думал, чаи погонять, – продолжал улыбаться Киров. – Ну говори, что у тебя стряслось?

Степан рассказал о состоявшемся заседании моздокского Совдепа и данном ему поручении.

– Вот я и прикатил к тебе, – вздохнул Степан, с надеждой и любовью глядя в дорогое, возмужавшее с тех давних, сибирских пор лицо с лучиками преждевременных морщин по сторонам серых всепонимающих глаз.

– Вопрос не из легких, – подытожил рассказанное Киров. – Во Владикавказе вряд ли мы чего разыщем... Придется, наверное, обратиться, так сказать, в высшие инстанции. Знаешь что, завтра мы вот с ним едем в Пятигорск. А дня через три отправляемся оттуда в Петроград. Вызывают в ЦК. Приглашаю составить компанию. Я думаю, в Петрограде нам помогут. Ну как?

Степан и раздумывать не стал.

– Согласен, – сказал он, не скрывая радости от такой удачи.

– Ну а теперь пить чай, – потер Мироныч ладонью ладонь и крикнул в соседнюю комнату:

– Маша! А чучхели у нас есть?

– Есть, Сережа, – отозвался ласковый женский голос.

– А косхалва?

– Нету, Сережа. Есть свежий осетинский сыр.

– Вот видишь, – Мироныч сделал печальные глаза. – Косхалвы нет. Ума не приложу, как мы без нее обойдемся.

– А что это такое? – поинтересовался Степан.

– Шут ее знает, – ответил Мироныч и от души расхохотался: – По мне так нет лучше жареной капусты.

* * *

В назначенный Кировым день Степан выехал из Моздока в Минеральные Воды. Там целых два часа пришлось сидеть на железной скамье в ожидании пятигорского скорого. От нечего делать Степан прошелся по перрону, усыпанному штатскими и солдатами, как луковский выгон грибами после дождя. Только грибы белые, а солдаты все серые и злые. От них за версту несет потом, махоркой и еще каким–то военным духом. Они толпятся у ларьков, кипятильников, на прилегающих к вокзалу улицах. Изредка пробегают в форменных серых платьях милосердные сестры. Их вид вызывает у Степана щемящее чувство тоски и недовольства собой. Сона ушла! Взяла кое-какие пожитки и ушла на другую квартиру. И Казбека увела с собой. Большевик, называется. С домостроевскими замашками. И все–то неправда, что он приревновал жену в самый последний момент, после свидания с Ольгой. Нет, он ее начал ревновать давно, еще при стычке с Микалом у джикаевского колодца, только не признавался себе в этом. Потом ревновал к начальнику полиции Негоднову, к городскому голове Ганжумову, к отдельскому врачу Быховскому, к этой легкомысленной стрекозе Ксении. Настоящие же муки ревности он испытал после ее возвращения из лагеря Зелимхана. Любил и ненавидел одновременно за то, что ее могли касаться там, в чеченском ауле, чужие руки. Разумом понимал, а сердцем злобствовал. И вот теперь она ушла. Ушла, обвинив его самого в измене...

Донесшиеся из раскрытого окна ресторана пьяные голоса вывели его из состояния задумчивости:

– Господа! Поднимем бокалы за верховного главнокомандующего Лавра Георгиевича Корнилова – спасителя России. Ура, господа!

Степан взглянул на открытое окно, там виден был пошатывающийся у стола капитан с зажатым в руке стаканом. «Сейчас царский гимн запоют, спасители отечества», – подумал он и возвратился к своей скамье. Но его место уже было занято каким–то бедно одетым стариком. Он держал между острыми коленками чем–то наполненный мешок.

– Извиняюсь, я, кажется, уселся на место этого молодого человека, – произнес старик с подвывающей интонацией, делая вид, что хочет подняться со скамьи. Но Степан протестующе взмахнул руками:

– Сидите, сидите. Я уж и так насиделся, ожидая поезд.

– «Перед лицем седого восстань и почти лице старче» – как сказано в Древнем завете, – удовлетворенно покрутил остроконечную бороду старик. – А вы, извиняюсь, далеко едете?

– В Петроград, – ответил Степан.

– Так-так-так, – покивал бородой старик и, взглянув на легкий саквояж молодого человека, осуждающе покачал головой, увенчанной потертой кожаной кепкой. – Едете с юга на север и не везете с собой семечек. Ах, непрактичная молодежь!

– А зачем – семечки? – удивился Степан.

Старик бросил на него взгляд, полный сострадательной иронии.

– Как! Вы не знаете, зачем нужно везти в Петроград семечки? – вскричал он трагически. – Да ведь в Петрограде катастрофическое положение с продуктами. Фунт черного хлеба на базаре стоит двадцать две копейки, белого – тридцать две копейки. Это же вдвое дороже довоенного. А стакан семечек сколько стоит вы знаете? Хе-хе... – старик снова крутнул бороду и хлопнул ладонью по мешку. – О, Мойше Пиоскер знает, что нужно везти в столицу, когда в ней происходят революции. Петербуржцы, молодой человек, не простят вам такого легкомыслия.

Тут только Степан узнал в сидящем перед ним старике своего недавнего посетителя, претендующего на помещение под комиссионный магазин, самого влиятельного человека в городе, ибо все уступают ему дорогу, когда он проезжает по улицам на своем экипаже. Ну конечно же, это он. Те же водянистые, близко посаженные к большому горбатому носу глаза, и главное – тот же сладковатый запах потревоженного отхожего места.

Со стороны Пятигорска донесся паровозный свисток. Тотчас из привокзальных улочек и скверов хлынула на перрон людская волна, на ее гребне закачались мешки, баулы, корзинки, ведра и прочие дорожные емкости.

– Держитесь за меня, – сказал Степан своему неожиданному попутчику, устремляясь вслед за толпой мешочников к посадочной платформе. Удастся ли пробиться сквозь нее к вагону? Он окинул взглядом подкатывающий к перрону состав: не видно ли где в окне Кирова с Гатуевым? Но где там! Перед глазами мелькают лишь платки, кепки, солдатские фуражки. Рискуя быть раздавленным между окованным железом сундуком и чувалом с пшеницей, Степан поплыл в горячем человеческом потоке к вагонной подножке. Ну и духотища! В Петрограде, должно, будет попрохладней.

– Не напирайте, граждане! – увещевал толпу пожилой проводник в форменной фуражке. Но его никто не слушал. Оттеснив его к буферам, пассажиры с воплями, гоготом и матом лезли в вагон. «Задавят старика», – мелькнула в голове Степана тревожная мысль. Он обернулся, ища глазами кожаную кепку, но в этот момент его втянуло в тамбур, словно щепку в речной водоворот. «Была мне еще нужда проявлять заботу о спекулянте», – подумал снова Степан о своем странном попутчике, вываливаясь наконец из сонма узелков и корзин в боковой проход, весь измятый и мокрый от пота. Фу! Он подошел к раскрытому окну, снял с головы кепку и вдруг увидел там, на перроне, мечущегося вдоль вагона старого Мойше с мешком на плече. Озорная мысль сверкнула, в возбужденном мозгу Степана.

– Эй, земляк! – высунулся он в окно, – давайте сюда свой мешок!

Мойше оглянулся на призыв, недоверчиво ухмыльнулся.

– Меня проклянут мои собственные потомки, если я совершу подобную глупость, – ответил он, продолжая пробиваться к переполненному тамбуру.

– Да не бойтесь, – понял состояние его души Степан. – Без мешка вы скорей сядете. А не сядете, я вам его назад выброшу.

– Меня уже однажды выбросил из собственного магазина Шейнис, будь проклят его род по седьмое колено, – не поддавался на «провокацию» старый спекулянт.

– Ну глядите, старина. Петербуржцы не простят вам такого легкомыслия.

В это время вокзальный колокол пробил три раза – отправление.

– В последний раз предлагаю.

И Мойше решился. Дрожащими руками протянул к окну драгоценную ношу, Степан подхватил ее одним махом.

Взвизгнул паровоз. Лязгнули буфера. Состав дернулся туда-сюда. Освобожденный от груза старик бросился к вагонной подножке. Но где там! Она усыпана пассажирами, словно виноградная кисть ягодами.

– Ай-яй! Пропал товар! – запричитал старик, бегая от подножки к окну и обратно. – Как сказано в «Мидраше»: «Доверять – хорошо, слишком доверять – опасно». Ох ун вей мир! Попался, как сазан на голый крючок...

– Давайте руки!

Не веря своим ушам, Мойше задрал кверху руки, чтобы принять мешок с семечками, и в следующее мгновение уже стоял в битком набитом людьми вагоне. А втащивший его через окно молодой здоровяк весело подмигивал галдящей за окном толпе.

– Ну и ловок, чума его задави, прямо джигит да и только! – неслось снаружи вслед застучавшему по рельсам вагону.

– Видать, этот джигит из тех, что на ходу подметки рвут, не гляди, что чисто одет.

Но поезд уже набирал ход.

Своих попутчиков Степан нашел в соседнем вагоне. Пробираясь между мешками и чемоданами, а где и переступая через разлегшихся в проходе их владельцев, он с облегчением услышал в одном из отсеков вагона родной, не похожий ни на чей голос:

– И куда же ты едешь, служивый?

– Домой на побывку, – отвечал своему случайному собеседнику «служивый», пожилой солдат, дымя махоркой. – Вот разобьем турка с гарманцем, вернусь домой навовсе, получу землицу...

– Какую землицу? – в голосе Мироныча слышится насмешливое удивление.

А вот он и сам! Степан, не без труда преодолев еще одно препятствие, увидел наконец в облаке дыма своих Владикавказских друзей.

– А тую, что нам обещал главнокомандующий великий князь Николай Николаич. Аль не слыхал, милый человек? – прищурился солдат. – Как тольки войну пошабашим, так всю, стал быть, помещичью землю и того... поделим между солдатами, защитниками отечества.

– Выходит, и князь отдаст свою землю в общий котел? – усмехнулся Мироныч.

– А при чем тут князь? – насторожился солдат.

– Да при том, что он самый крупный в России помещик.

У солдата от внезапного прозрения отвисла заросшая щетиной челюсть.

– Эх ты, вика-ежевика! – выпучил он глаза. – А мы об энтом совсем не подумавши.... Ну куды ты прешь, мил-человек? Невжли не видишь, тут и без тебя дыхнуть нечем? – напустился он на пробирающегося между узлами Степана.

А Киров, заметив его, довольно засмеялся.

– Это, товарищ, наш человек, – сказал он солдату и, переглянувшись с Гатуевым, стал «выкраивать» местечко на лавке для нового пассажира. Солдат перестал ворчать. Сняв с лавки свой вещмешок, сунул себе под ноги.

– Садись, раз такое дело, – буркнул он Степану и сам подвинулся в сторону, насколько позволяла вагонная теснота.

Степан втиснулся между солдатом и Кировым, и только после этого облегченно выдохнул:

– Ну, здравствуйте, товарищи! Ищу вас по вагонам, а сам думаю, что если вы не поехали сегодня? Вдруг я еду в Петроград один?

– Подумаешь, беда какая! – подмигнул Киров Гатуеву. – Ты и так поедешь туда один. Мы же с Костей остаемся на несколько дней в Москве.

– Зачем?

– Хочу побывать на Государственном совещании.

– Разве на него пускают, всех кто захочет? – удивился Степан.

– Нет, конечно. Но я думаю, Караулов, член Государственной думы, по старой дружбе расстарается достать мне. пропуск.

– А как же я? – с притворной робостью спросил Степан.

– Приедешь в Петроград, найдешь нужных товарищей.

– Где я их буду искать?

– Во дворце балерины Кшесинской.

– А где он этот дворец?

– Не знаю, – пожал плечами Киров. – Я ведь тоже никогда не бывал в столице. Одним словом, нужно – найдешь.

«Най-дешь! Най-дешь!» – весело стучали под полом вагонные колеса. «Конечно, найду», – усмехнулся Степан. А все же лучше бы ехать туда вместе с Миронычем.

* * *

Петроград, несмотря на то, что на дворе стоял еще август, встретил южан северным холодным ветром и хмурым небом. «Впору хоть шубу надеть», – поежился Степан, выходя из дверей Николаевского вокзала. Вслед за ним с мешком на плече проскользнул Мойше.

– Ну вот мы и приехали, – проговорил Степан, обращаясь к своему спутнику. – Вы не знаете, где находится дворец балерины Кшесинской?

Мойше опустил к ногам нелегкую ношу, прищурил слезящиеся от ветра глаза.

– Нет, ваша честь. У меня нет знакомых, живущих во дворцах. Вот если бы вы спросили у меня, где находится комиссионный магазин Соломона Шлейфера...

– В таком случае прощайте, отец. Нам с вами дальше не по пути, – усмехнулся Степан и, подняв воротник своего старенького пиджака, направился по мостовой к Невскому проспекту. До чего же неуютно в этом громадном многолюдном городе! Кажется, на его широких улицах собрались холодные ветры всего мира и, словно собаки, набрасываются на прохожих из–за каждого угла. Спасаясь от свирепой погони, несутся вскачь по проспекту обрывки газет, упаковочные картонки, красочные плакаты. Один такой плакат прилип к ноге вставшего на дыбы каменного коня, которого удерживает под уздцы голый, такой же каменный мужчина.

– Простите, у вас не найдется прикурить?

Заглядевшийся на красивого коня Степан вздрогнул от неожиданности. Нет, это проговорила не статуя, а живой человек. Он остановился перед Степаном и, улыбаясь, тянется к нему папиросой.

– Пожалуйста, – Степан вынул из кармана спички, ответно улыбнулся симпатичному молодому прапорщику. У него под козырьком новенькой офицерской фуражки – черные брови, под тонким прямым носом – маленькие, тоже черные усики. Грудь военного перехлестнута блестящими ремнями. Начищенные до зеркального блеска сапоги отражают в себе перила моста, на котором состоялась встреча.

– Вы осетин? – поинтересовался Степан, принимая возвращенные спички и сам закуривая.

– Это так же несомненно, как вот эти звери-кони – дело рук знаменитого Клодта. А как узнали? Вы что, с Кавказа сами? —удивился офицер.

– Да, только что приехал. Из Моздока.

– Смилуйтесь, отцы святые! – в притворном отчаянии воскликнул прапорщик. – За две тысячи верст от дома встретил земляка. Ведь я сам из Владикавказа. Ну как там, в нашем краю?

– Жарко, – улыбнулся Степан, поправляя воротник на шее.

А офицер от души расхохотался.

– Зато здесь не запаритесь. И по каким таким делам, если не секрет?

– По делам... службы, – замялся Степан и тут же перехватил инициативу: – Вы не подскажете, как пройти к дворцу Кшесинской?

– К дворцу Кшесинской? – переспросил прапорщик, и губы его дрогнули в усмешке. – Вы идете на свидание с царской любовницей? Я бы не советовал.

– Почему? – откликнулся на шутливый тон Степан.

– Потому что находившийся во дворце ЦК партии большевиков разгромлен черносотенными силами и, следовательно, искать там кого–либо из своих знакомых бесполезно и... даже опасно. Они сейчас если не в «Крестах», то где–нибудь за Нарвской заставой.

– Что за кресты такие?

– Здешняя тюрьма. Меня вы не опасайтесь. Во-первых, мы с вами земляки, а во-вторых, я сам принадлежу к партии социал-революционеров, а это, как вы, наверно, знаете, родственная большевикам партия. Вроде двоюродной сестры, что ли, – рассмеялся офицер. – Вам лучше бы всего поискать своих друзей в институте благородных девиц – Смольном.

– А где он находится?

– Нет ничего проще. Можно вернуться к Николаевскому вокзалу и от него по Суворовскому проспекту на конке или трамвае, а можно выйти на Литейный проспект – вот он рядом – и по нему прямо к набережной Невы. Чуть не доходя до реки, свернуть вправо по Шпалерной улице и – мимо Таврического дворца, ориентируясь на купол Смольного собора. Последний маршрут будет подлиннее, но зато интересней. Вы ведь впервые в Петрограде?

– Да.

– Жаль, нет времени, так хочется поговорить с земляком... Вы долго еще будете в Петрограде?

Степан пожал плечами:

– Смотря по обстоятельствам.

– Знаете что, запомните на всякий случай мой адрес: Миллионная улица, Павловские казармы, саперный батальон – это рядом с Зимним дворцом у Троицкого моста. Спросите Такоева. Всегда к вашим услугам, – с этими словами молодой прапорщик взял под козырек и отправился своей дорогой. А Степан свернул на Литейный проспект. Да, красивые дома в Петрограде, красивей, пожалуй, чем в Москве. Высокие, строгие. Они, словно сказочные великаны, прижавшись плечами друг к другу, выстроились по обе стороны проспекта и глядят во все глаза-окна на людские толпы, трамваи и брички. На стенах домов, разноцветными пластырями налеплены афиши, объявления и листовки. Перед ними толкутся прохожие, перебрасываясь между собой язвительными репликами:

– Гля–ка, меньшевики облаивают большевиков, а те им в ответ кукиш кажуть. Вот и разберись, кто из них за правду, а кто не.

– Правда, брат дышло: куда повернул, туда и вышло. За эсерами надо подаваться. Они, говорят, за нашего брата-мужика горой стоят.

– Дурак ты, дядя, ведь твои эсеры июльскую демонстрацию расстреляли.

– Ну-ну, ты не очень–то «дури», умник какой... Стреляло правительство, а при чем тут эсеры?

– Да при том, что Керенский, глава правительства, сам эсер.

– Да ну?

– Баранки гну.

Какой длинный этот Литейный проспект: идешь, идешь, а ему конца-края нет. И нет конца людскому потоку. И все куда–то спешат: одни – пешком, другие – на фаэтонах, третьи – на трамваях. Проходя мимо огромной, вытянувшейся вдоль хлебного магазина очереди, Степан слышал беспрерывный шелест от лузганья семечек. Их грызли взрослые и дети, расфуфыренные барыни и скромно одетые служанки, чиновники и солдаты. Подобный шум он слышал однажды в джикаевском поле, на которое опустилась саранча. Выходит, не зря потащился в такую дальнюю дорогу старый авантюрист Мойше.

В Смольный Степана не пустили. Какой–то парень в рабочей спецовке и с винтовкой в руке преградил ему дорогу у парадного входа:

– Пропуск давай.

– Это институт благородных девиц? – спросил Степан.

– А ты чего, поступать в него пришел? – осклабился часовой. – Выперли твоих благородных девиц отсюда еще в начале месяца. Теперь здесь ЦИК помещается. Центральный Исполнительный Комитет рабочих и солдатских депутатов, понял? Ты по какому делу?

Степан объяснил как мог. Часовой выслушал, но пропустить отказался.

– В чем дело, товарищ? – раздался сбоку глуховатый голос.

Степан повернулся: рядом стоял одетый в плащ и военную фуражку мужчина, высокий и худой, как стодеревский богомаз, и такой же нездорово-бледный. У него заостренное книзу, очень знакомое лицо, оканчивающееся клиновидной бородкой. Где он видел этого человека?

– Да вот гражданин пристает: «Пропусти да пропусти», – пожаловался часовой, – а у самого пропуска нет.

Одетый в плащ незнакомец посмотрел на Степана внимательными серыми глазами, спросил, не меняя выражения ни в голосе, ни в лице:

– Вы к кому, собственно?

Степан повторил рассказ. В конце добавил: – Мне наш Мироныч говорил, что ЦК находится во дворце Кшесинской, а там, оказывается...

– Какой Мироныч? – приподнял незнакомец бровь.

– Киров. Сотрудник владикавказской газеты «Терек».

– Так вы от Кирова? А сам он где?

– Задержался в Москве.

– Ах вот как... Ковалев, – повернулся незнакомец к часовому, – пропустите товарища под мою личную ответственность. Пойдемте, – сделал он приглашающий жест в сторону увенчанного царским гербом входного портика.

Степан шел следом за своим вожатым по длинному со сводчатым потолком коридору, освещенному тусклыми электрическими лампочками, и дивился тому, как много снует по нему туда-сюда разного люду. Как на проспекте. Одни тащат на себе какие–то ящики, другие – тюки газет, третьи толпятся перед длинными столами с разложенными на них книжками и яркими, пахнущими типографской краской плакатами. На одном из них изображен голый до пояса мужчина с круглыми, как у циркового борца, бицепсами на руках, которыми он разрывает опутывающие его железные цепи. Сильный мужик, вот только почему–то весь красный, словно с него содрали кожу. Не нашлось, видно, в типографии подходящей краски.

– Прошу сюда, – идущий впереди незнакомец открыл дверь с табличкой «классная дама» и пропустил в нее своего гостя. Здесь было людно и накурено до рези в глазах. В центре комнаты, вокруг грубо сколоченного стола сидели на таких же шершавых табуретах рабочие и солдаты. Они аппетитно ели дымящуюся картошку и оживленно беседовали. Между ними сидел в мягком, обтянутом белой материей кресле матрос. Заметив вошедших, он крикнул шепотом: «Полундра!» и вскочил на ноги, поправив на голове бескозырку.