Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

Микал перестал улыбаться.

– За станицей Терской казаки опять схватились с горцами.

– От кого узнал?

– От австрийца Ганса, вестового Рымаря. Прискакал за помощью.

– Скажи Пятирублеву, пусть пошлет в Терскую полувзвод из своей сотни... Еще что?

– Чека арестовала бывшего пристава Негоднова и приезжего немца.

– За что?

Микал пожал плечами.

– Много стали позволять себе товарищи из этих «рачьих депутатов», – перекосил в гневной усмешке рот Бичерахов и, встав из–за стола, заходил по кабинету. – Узнайте причину ареста и доложите мне во всех подробностях.

– Слушаюсь.

– У вас еще что–нибудь имеется? – остановился перед своим секретарем-адъютантом Бичерахов.

– Сегодня вечером в приходской школе совдеповцы будут проводить собрание.

– О чем же они собираются говорить?

– О международном положении и мобилизации в Красную гвардию.

– Надо помешать этому собранию.

– Как?

– Ну... придумайте что–либо, Микал Александрович, только, пожалуйста, без скандала и не вмешивайте, ради бога, в это дело наш совет. Мы ведь сторонники самой широкой демократии, – криво усмехнулся Бичерахов.

– Я вас понял, Георгий Сабанович, – перешел с официального обращения на дружеское Микал и вышел из кабинета.

Легко сказать «слушаюсь», а вот как устроить все, не нарушив демократию? Использовать Дорожкина? Но ведь напьется дурак и все испортит, как тогда на съезде в «Палате». Хотя других, подходящих для такого рода услуг, тоже нет. Хорошо бы использовать постороннего человека, а Дорожкина – в помощь. И тут его осенило: сын пристава! Драчун и забияка, он наверняка захочет отомстить за своего отца.

Глава пятая

До самого вечера Ольга колебалась: идти или не идти на собрание. Вроде бы и делать там нечего, и в то же время тянет туда какая–то неведомая сила. Ну уж и неведомая... Ольга усмехнулась своему отражению в зеркале и вдруг заторопилась к выходу.

– Куда это ты на ночь глядя вырядилась? – удивился Силантий, вышедший из сарая с вилами в руках.

– На собранию, папаша, – ответила Ольга. – Даве встрела Нюрку-учительшу, так она велела прийти в школу.

– Нюрка твоя, слава богу, не атаман, а ты не казак, чтоб по приказу на сход являться, – забубнил Силантий, выворачивая по обыкновению глаза из–под кустистых рыжих бровей. – Неча тебе, замужней жене, делать тама.

– Ну насчет этого, дорогой папанюшка, мне, кубыть, видней, есть чего делать али нет, – возразила Ольга, останавливаясь и поворачиваясь лицом к отцу.

– Знов за старое? – метнул Силантий в строптивую дочь свирепый взгляд. – К большевикам теперь потянуло, что-лича?

– Большевики тоже люди, – отрезала Ольга и, гордо повернувшись, направилась к калитке.

– Гляди, девка, не промахнись! – потряс вилами родитель. – Неровен час, переменится власть, придут настоящие хозяева, они вам покажут комитеты да советы.

– Какие комитеты? – оглянулась Ольга.

– А такие. Мне ить Ефим доложил насчет ваших фокусов, как вы там сбираетесь к Сюрке Богомазовой вроде на посиделки, а сами черт-те об чем гутарите. Гляди-и! Я сам первый не пожалею мыла на веревки для твоих Невдашовых да Загиловых, чоп им в дыхало.

– Гутарите вы, папаша, сами не знаете чего, – усмехнулась Ольга. – Люди думают, как лучше жизню наладить, а вы неначе тот таракан за печкой...

– Грамотные дюже стали! – перешел на крик Силантий.

Из времянки вышла хозяйка.

– Ну чего ты, Силаша? – уставилась она в мужа скорбным, взглядом провалившихся в морщины глаз. – Блажишь на всю станицу.

– Цыть, шалава! – рявкнул Силантий и замахнулся вилами, но в последнее мгновенье швырнул их в сторону, и они загремели, ударившись о грядку стоящей в глубине двора телеги. – Не доводи до греха!

– Эх, папака, – процедила сквозь сжатые зубы Ольга и, выйдя в калитку, звякнула железной клямкой.

До чего же злой родитель! Запустил вилами в телегу, словно битой в городки – так и посыпались по земле перекладины от тележной грядки. Кузьме теперь работы на целый день. Хоть бы не бросился следом на улицу...

Ольга вздохнула, скосив глаза на ворота – за ними слышалась матерная отцовская ругань, а над ними светилось лимонно-оранжевым цветом небо – значит, солнце только что село и она успеет до наступления темноты дойти к Успенскому собору.

Когда она, несколько запыхавшаяся и взмокшая от быстрой ходьбы, обогнула церковную ограду, в окнах школы уже виднелся ламповый свет, а перед ними, подтягиваясь на носках, толпились малолетние любители общественных мероприятий, для которых, как правило, не находится места внутри помещения. Среди них Ольга тотчас разглядела и отцова крестника – Трофимку. Вот же чертенок! И когда успел прибежать?

Она прошла в помещение, окинула взглядом сидящих к стоящих в классе. Кого здесь только нет! Сапожники с Форштадтской улицы и портные с Армянской улицы, рабочие с завода Загребального и приказчики из магазина купца Неведова, и даже девчата из швейной мастерской мадам Сусманович не удержались сегодня от соблазна побывать на собрании на равных правах с мужчинами. Они толпятся на самых залах, возле классной доски, грызут семечки, шушукаются и нежно рдеют под мужскими взглядами. Гм, а этот зачем здесь? Ольга задержалась взглядом на сидящем за партой в левом ряду маленьком мужичке, одетом в рабочую куртку и такой же засаленный картуз. Господи! Никак и вправду Ефим Недомерок! Ольга знает, что он с самой зимы живет в Моздоке, служит в ординарцах при штабе в Казачьем совете, но почему он так странно вырядился? И вообще, что ему здесь нужно? «С дурака какой спрос, подвела Ольга черту под своими размышлениями поговоркой и перевела взгляд с соседа-станичника на покрытый кумачом стол президиума. За ним сидели: Нюра Розговая, какая–то незнакомая женщина в кожаной куртке, мужчина-осетин и Степан. Ему только что дали слово, и он поднялся из–за стола, большой, гладко выбритый, сероглазый, в блестящих ремнях поверх военной гимнастерки.

– Товарищи! – бросил он в класс полюбившееся за последний год всем простым людям России слово. – Советская страна переживает тяжелые дни. Внешние и внутренние враги революции общими усилиями стремятся задушить молодую Советскую республику и восстановить в ней власть помещиков и капиталистов. С запада, нарушив условия мирного договора, наступают на нас немцы, с юга лезут на нас турки, с востока угрожают нам японцы, а с севера – англичане и американцы. Ободренные наступлением иностранных армий, наши внутренние враги активизировали свои контрреволюционные действия. На Дону объявил войну Советской власти генерал Краснов. В Сальских степях набирает и укомплектовывает так называемую добровольческую армию генерал Деникин, преемник покойного Корнилова. На Кубани скрывающиеся в горах белоказачьи банды терроризируют советские районы Кубано-Черноморской республики.

У нас на Тереке тоже очень напряженная обстановка. Националисты и контрреволюционеры всех мастей всячески провоцируют народы Северного Кавказа на вооруженные столкновения между собой, устраивают всевозможные диверсии. Для них нет ничего святого. Чувствуя приближение неминуемого краха, они идут на любые преступления: стреляют в советских активистов из–за угла, подкладывают мины под рельсы, чтобы взорвать, например, поезд с возвращающимися из Пятигорска во Владикавказ делегатами съезда, лучшими представителями народа...

Трах!!! В окне напротив стола президиума со звоном посыпались стекла, а на красную скатерть рядом с лампой шлепнулся увесистый кусок кирпича.

В классе взвизгнули. Сидящие перед столом, грохоча крышками парт, стали выскакивать в проходы между рядами.

– Тикай, братцы! – завопил кто–то дурным голосом. – Счас стрелять начнуть!

Все бросились к выходу. В суматохе кто–то случайно, а может быть, намеренно потянул за собой скатерть вместе с графином и лампой. Хлопнуло стекло, по помещению разнесся запах разлившегося керосина. Наступившая темнота усилила панику.

– Горим! – раздался снова все тот же дурной голос, и прижатой к стене Ольге он показался знакомым. «Ефим блажит», – подумала она, пытаясь вместе со всеми пробиться к дверям. Но в спину ей прозвучал другой, тоже знакомый голос:

– Спокойно, товарищи! Оставайтесь на своих местах! Какой–то хулиган разбил камнем окно – только и всего. Сейчас я зажгу свет.

В темноте чиркнула спичка. Затем загорелся обрывок газеты. Его поднял кверху мужчина-осетин. А вот загорелась и поднятая с полу лампа. Правда, без стекла свет от нее был уже неяркий.

– Ну вот и все, – сказал Степан, выкручивая на сколько можно фитиль.

Постепенно паника улеглась. Выскочившие из–за парт снова уселись за них, посмеиваясь над собой и друг над другом. Те, которые успели выскочить из помещения, также, возвратились. Вместе с ними, пользуясь случаем, протиснулись в класс мальчишки.

– Куда, куда прешь? – преградил дорогу одному из них сторож Осип.

– Вот! – мальчишка сунул под седые усы сторожа форменную фуражку. – Надо начальнику показать.

– Давай снесу, – предложил сторож.

– Не, я сам, – помотал лохматой головой мальчишка и прошмыгнул в дверь под руками сторожа.

Пройдя между рядами парт к президиуму, он протянул фуражку Степану.

– Что это? – удивился тот, принимая в руки головной убор.

– Димка-Фараон потерял, – ответил мальчишка.

– Какой Фараон?

– Ну этот... что камнем в окно. Сын пристава.

В классе зашумели, снова вскочили с мест, затрясли кулаками:

– Сказано, яблоко от яблоньки...

– Куда конь с копытой, туда и рак с этой самой...

– Наступить бы змеенышу на одну ногу, а за другую – дернуть!

– Тихо, товарищи! – докладчик потряс Димкиной фуражкой. – Вот видите, до какой низости доходят контрреволюционные волки: если сами не могут нас укусить, то подсылают это сделать своих волчат. Тебя как звать, герой? – нагнулся он к стоящему перед столом мальчишке.

– Мишка, – выпятил грудь залоснившийся от счастья «герой».

– А фамилия?

– Картюхов.

– Так ты, выходит, сын Василия Картюхова?

– Ну да.

– Боевой, весь в отца, – улыбнулся Степан и потрепал Мишку за вихры. – Молодец!

«А где же наш молодец»? – Ольга поискала взглядом среди стоящих у двери Трофима. Ага, стоит возле притолоки и с завистью смотрит на своего отличившегося приятеля. Ну что ж, нет худа без добра, вдвоем им будет веселей добираться в Луковскую. А где же Недомерок? Повела глазами по левому ряду – не видно. Странно! Куда же он подевался? Неужели казак так испугался брошенного в окно кирпича, что до сих пор бежит прочь без оглядки?

– Товарищи! – вновь привлек ее внимание к себе голос Степана. – Для успешной борьбы с внутренними и внешними врагами по всей стране сейчас создаются по призыву товарища Ленина отряды рабоче-крестьянской Красной Армии. Создаются и у нас, на Тереке. Они пока немногочисленны и недостаточно вооружены, однако Совет Народных Комиссаров Терской республики и созданный недавно во Владикавказе штаб Красной Армии делают все возможное, чтобы эти отряды росли и крепли.

– Да зачем же нам красноармейские отряды, когда у нас по всем станицам казачьи сотни стоят? – выкрикнул из гущи собравшихся Хачик Меликянц, приказчик галантерейного магазина Марджанова.

Заведующий Военным отделом Совдепа раскрыл было рот, чтобы ответить на этот казуистический вопрос, но его опередил вскочивший из–за парты пожилой мужчина с горбатым армянского покроя носом в затасканной до лоска шляпе с повисшими, как у легавой собаки уши, полями.

– Вах! Что он говорит, этот марджановский выкормыш! – выкинул он перед собой узловатые тонкие руки. – Потому и и создают Красный Армия, что в станицах белый казаки есть. Когда револуция во Владикавказ бил, кто народ по спина плеткой бил? Они. Вот он сейчас говорил, – ткнул он пальцем в сторону докладчика, – на Дону война идет. Кто ее начал? Казачьи генералы. На Урале кого атаман Дутый ведет против Советской власть? Казаков. А ты говоришь, зачем нужна Красный Армия, – повернулся он к съежившемуся под насмешливыми взглядами окружающих Хачику. Затем он выкарабкался из–за парты, решительно подошел к столу.

– Принимай меня в в Красный Армия. Пиши: Аршак Азарьян.

Докладчик не сумел сдержать улыбку на своем лице: уж больно не воинственный вид был у первого добровольца.

– Чего смеешься? – насупился доброволец. – Думаешь, винтовку не смогу сдержать в руке? Оле-ле! Я бабу Ганжумова через гряз таскал, у ней тела, знаешь, какой—во! – выгнул он дугами руки у себя по бокам.

– Постой, постой! – вспомнил докладчик, где он видел этого человека. – Да я тебя, кажется узнал, товарищ. Это же ты мне говорил восемь лет назад: «Садись, дорогой, на мой спина, три копейки – в один конца». Казачка еще тогда застряла в грязи на проспекте и этап из тюрьмы следовал.

– Вах! – снова взмахнул руками доброволец. – Зачем человеку глаза, если он все равно не видит? Здравствуй, совсем тебя не узнал: красивый ехал, нарядный, большой начальник.

В классе засмеялись. Засмеялся и старый носильщик. А к столу подошел очередной доброволец:

– Пишите меня.

– Афанасий? – удивилась сидящая за столом учительница. – А ну садись на место, тебе завтра контрольную по арифметике писать. Ишь что выдумал...

Но Афанасий Подлегаев продолжал стоять перед столом.

– Контрольную пусть детишки пишут, Анна Семеновна, – сказал он, стараясь не смотреть на встревоженную учительницу.

– Но ведь надо вначале закончить школу, – счел своим долгом поддержать учительницу работник Совдепа.

– Не век же в ей сидеть, – пожал плечами Афанасий. – Да и папака грозились к осени женить, так лучше я – в армию. Советскую власть защищать буду.

Его слова вызвали в классе смех, гул одобрения и аплодисменты.

Потом к столу подходили слесари с завода Загребального, сапожники с Форштадтской улицы, формовщики с кирпичного завода, и всех их щедро награждали аплодисментами. Ольга даже ладони отсадила к концу собрания, которое затянулось до самой полуночи. Когда она вывалилась вместе с толпой из дверей школы, месяц уже готовился нырнуть в протекающий между городом и станицей ручей, а со стороны Стефановского собора донеслись один за другим двенадцать ударов в колокол.

Как бы в темноте не потерять Трофима, а то будет мальчонка бояться идти домой один. Да и самой как–то сумно.

– Трофимка! – позвала она негромко.

– Я тут, – отозвался Трофим, подходя к ней. – Тебя жду.

В это время с крыльца сошли Нюра Розговая и женщина в кожаной куртке.

– Ты еще не ушла, Оля? – обрадовалась Анна Семеновна. – Вот познакомься: Клавдия Дмыховская, член Совдепа.

Ольга пожала протянутую руку.

– Рада с вами познакомиться, Ольга Силантьевна, – проговорила Дмыховская низким, по-мужски твердым голосом. – Мне про вас Анна Семеновна много рассказывала. Так вы в самом деле были в отряде Зелимхана?

– Пришлось, – неохотно ответила Ольга. – Чего об этом вспоминать. Жизня – она, как круговерть в Тереку: закрутит, заволокет черт-те куда, апосля сама удивляешься, и как только угораздило.

– Вы словно стесняетесь своего прошлого? – пыхнула горящей папиросой Дмыховская.

– А что в нем хорошего, в том прошлом? – вздохнула Ольга. – Абреки, они абреки и есть, как их ни называй по-новому. Не своей ить охотой я к ним попала.

– Ну а к нам, может, быть, пойдете своей охотой?

– Я еще не знаю... Дюже непросто все, чтоб понять враз. Прощевайте покуда, а то мне далече идти. Да и ему вот давно уже спать пора, – показала на рядом стоящего Трофима.

– До свиданья, Ольга Силантьевна. И не забудьте, я вас жду завтра в Совете. Спросите Клавдию Дмыховскую.

– Ладно, – сказала Ольга и, взяв за руку своего малолетнего телохранителя теплой, слегка шершавой от повседневной работы рукой, повела через пустырь к Хохловской улице, белые, украинского типа хатки которой весело светились в ночной темноте под неярким сиянием догорающего на краю неба лунного огарка. «Сплю-ю! Сплю-ю! – сообщала миру со стоящего в начале улицы осокоря ночная птица сплюшка-совушка.

– А правда, гутарят, Захара Клещенкова ведьма обратала подле ручья и всю ночь на нем верхи ездила? – спросил Трофим у взрослой спутницы, словно угадав ее собственные мысли. Она сама слышала, как Захар делился своими переживаниями с ее отцом. «Иду я, стало быть, третьего дни с поминок (куму сполнилось сорок ден от смерти, царствие ему небесное), – рассказывал он, тараща на Силантия розовые с похмелья глаза, – держусь за плетень как положено, чтоб с путя не сбиться, а оно как зашумит, как закрутит передо мной. Гляжу, а на меня копна соломы прется. Да воскреснет бог и расточатся врази его! Я – сюды и оно – сюды. Я – туды, и оно – туды. Да как шарахнет мне под ноги, я и распластался как тая рыбка. А оно мене – на грудя и давай душить. Я – в крик: «Каравул, люди добрые!» – и с памороков долой. Скольки я лежал, не упомню. На зорьке очухался и глазьям своим не верю: лежу я свинья-свиньей в бурьяну под горкой сбочь моста и дух от меня идет такой, что самому брыдко. Пришлось обмываться в ручью, нехай ей черт, той проклятой копне, закатала ведьма до великого сраму». Тем не менее ответила мальчишке с презрением в голосе:

– Да брешет твой Захар. Бельмы залил чихирем и несет всякую небыль. Да не ведьмы страшны в ночной час.

– А кто же?

– Злые люди. Это и есть самая страшная на земле нечистая сила.

– А казаки злые люди?

– Как и все: есть злые, а есть добрые. А почему ты об казаках спросил?

– На собрании армян давче говорил, что казаки, мол, войну кажон раз зачинают и всех плетками бьют. Это правда?

Ольга искоса взглянула на дотошного спутника. «Сам с вершок, а тоже за правдой тянется», – было написано в ее взгляде, и Трофим понял это. Он потянул пальцы из Ольгиной руки.

– Что ты меня держишь как маленького? – пробурчал он недовольно.

– Да ить и не дюже большой, – усмехнулась казачка, отпуская мальчишечью руку. – Вот ужо будет тебе от крестного за энту собранию... А насчет казака, так это, Троша, хозяин бросит ему мосол, он готов за него каждому в ногу вцепиться. Не все, конечно, а такие, как мой отец.

– А кто у казаков хозяин?

– Раньше был царь, а сейчас бог его знает кто. Вот мой папаша, к примеру, кадетов дожидается.

– Они ему мосол бросят?

Ольга криво усмехнулась: нашла о чем говорить с мальчишкой. Тем не менее ответила:

– Папаша для них сам бычка зарежет, не пожалеет на радостях. Ну да ты еще не дорос до таких разговоров. Пойдем–ка шибче, а то месяц уже за горку прячется.

Они пересекли охватывающую город полукольцом Форштадтскую улицу, и тут Ольга явственно увидела шагнувшую им навстречу от ручья ведьму. У нее косматая голова и кошачья походка.

– Свят! Свят! Свят! – перекрестила она приближающуюся нечистую силу.

– Салам, Ольга, – сказала ведьма мужским, очень знакомым голосом, и женщина с облегчением узнала Микала Хестанова. На голове у него не ведьмачьи растрепанные патлы, а обыкновенная лохматая горская шапка.

– Здравствуй, коли так, – переводя дух от волнения, ответила Ольга. – Чего это тебя по ночам нечистый дух носит? Добрых людей в страх вводишь.

– Клянусь попом, который... – начал было Микал, но Ольга прервала его:

– Не клянись, ты же знаешь, что поп свалял дурака, не утопив тебя в энтой самой купели.

– Ну зачем же так, Ольга? – покачал укоризненно шапкой Микал, подходя вплотную к запоздалым пешеходам. – Мы столько лет с тобой не виделись.

– Соскучился? – раздраженно спросила Ольга. – Ну и шел бы на другой конец – она ить там живеть.

– Клянусь луной, я плохо тогда поступил, Ольга, – прижал руку к газырям черкески Микал. – Но поверь мне, не из–за любви умыкнул ее тогда, а из мести.

– Из мести? – раздула ноздри охваченная гневом женщина и вдруг расхохоталась. – Из мести, говоришь? Украл чужую жену и привез в дом своей жены. Нет, Микал, ты сделал это не из мести, а из ревности. Не меня, а ее ты любишь до сих пор, так же, как я люблю... Вот я тоже возьму и умыкну моего любушку из мести, тогда Сонька навек твоя будет.

– Не говори больше! – крикнул Микал. – Я и так каждый раз при встрече с ним держу левой рукой правую, чтобы не выхватить кинжал и не зарезать его, как паршивого барана.

– Смотри, как бы он не упрятал тебя допреж в тую зданию, что в Моздоке возле самого Тереку стоит. Он ить нонче большой начальник.

– «Для Дзылла долю Дзылла, для Млиты – долю Млиты», – говорили наши деды, – ухмыльнулся Микал, кладя ладонь на рукоять кинжала. – Я вот что хочу сказать, Ольга: приходи в мой дом, крепче прежнего любить тебя буду. Я привез с войны много золотых вещей – все тебе отдам. У меня много денег и будет еще больше, куплю тебе все что захочешь.

– Ты разве забыл, Микал, что у меня есть муж, – печально покачала головой казачка, – И золота у него поболе, чем у тебя, сгори оно огнем, энто золото.

– Откуда оно у него взялось? – недоверчиво прищурился Микал.

– А шут его знает. Можа, клад какой нашел, можа, от покойного родителя осталось. Эх, кабы в золоте да счастье...

– Так не пойдешь в мой дом? – вернулся Микал к прежней мысли.

– Не-а...

– К Степану хочешь?

– Можа, и к нему.

– На собрание в школу из–за него ходила?

– А тебе–то что? Ну чего привязался? – рассердилась Ольга.

– А то, что я тебя за такие слова сейчас зарежу, – ощерил зубы отверженный любовник и вытащил наполовину из ножен кинжал.

– Спробуй, – спокойно ответила женщина и вынула из–под концов полушалка руку с зажатым в ней револьвером.

Микал фальшиво рассмеялся, с лязгом забросил кинжал на прежнее место. А Трофим подумал с презрением: «Полный георгиевский кавалер, а перед бабой руки задрал».

– Так–то будет лучше, – сказала Ольга, снова пряча револьвер под платок. – Прощевай покуда.

– Подожди, я тебя провожу домой, – предложил Микал.

Но Ольга решительно покачала головой.

– Не, не надо, у меня есть провожатый, – сказала она и, обняв Трофима за плечи, направилась к мостику. Взойдя на него, обернулась и проговорила-пропела ласково: – Не держи за пазухой камушек, Миколенька, не бей по ночам окна добрым людям. Время военное, стеклить их нечем, да и головенку за камушек могут ненароком снять.

В ответ донеслось глухое невнятное ругательство.

Трофим взглянул на Ольгу: она улыбалась, перевел взгляд на месяц: он словно покраснел от услышанной брани и поспешил от стыда спрятаться за близлежащую горку.

* * *

Телега погромыхивала колесами на ухабистой, перевитой узловатыми корнями дороге. Лошади бодро трусили между двумя стенами густо растущих деревьев и с удовольствием пофыркивали, вдыхая тревожные весенние запахи.

Ольга тоже торопилась домой. Хватит жить этой подлой жизнью. Как это Дмыховская говорила в Совдепе: надо с корнем рвать вековые предрассудки из сознания станичников.

– Но, чумовые! – Ольга причмокнула губами и, откинувшись по инерции навзничь, улыбнулась синему, в оспинах редких облаков небу. Там, в самой глуби чуть заметной заковыкой летели гуси. «Спешат на свои гнездовья деток выводить», – вздохнула женщина и скосила глаза на тележную, покалеченную отцовскими вилами грядку. Среди непролазных зарослей терновника и калины увидела стоящую, словно невеста под венцом, грушу. Она покрыта фатой из соцветий белых с зеленоватым отливом цветов. Ее держит под руку жених-дубок, застывший в почтительной позе перед аналоем матери-природы. От груши струится нежный аромат, который, сливаясь с ароматом ландышей и только что развернувшихся древесных листьев, будоражат в теле молодую кровь, пьянят-дурманят и без того хмельную от весеннего солнца голову. Да и сама земля опьянела от избытка жизнетворных сил и поет тысячью голосов: поют деревья, поют птицы, поет трава, поет воздух, поет весь этот дивный, неповторимый в своей прелести мир. И в такт этому могучему хору покачивается телега и с нею качается дорога, бегущая куда–то в зеленоватую даль, к лучшему будущему.

Иногда сквозь древесную дымку прорываются бирюзовые вспышки – то искрятся под ярким солнцем терские волны. Он бежит рядом с дорогой, старый неутомимый ворчун, ему тоже нестерпимо весело сегодня от музыки теплого апрельского дня.

Ольга закрыла глаза. Тотчас перед ними возникло лицо Степана, сероглазое, смеющееся, ненавистное и дорогое вместе. «Я очень рад, Оля, что ты с нами», – сказал он при встрече в Совдепе. Он еще что–то говорил, но смысл его слов не доходил до ее сознания, в груди стучало, а в голове шумело от прихлынувшей крови. Она ничего не соображала, а только видела перед собой притягивающие, как магнит, глаза и крутые изгибы упрямых губ, так и не поцеловавших ее ни разу.

– Колдун проклятый, – произнесла Ольга вслух, продолжая удерживать глазами образ любимого человека. Почему он ей так дорог? Не такой уж, кажется, красавец, чтоб сохнуть по нем. Взять ту же Клавдию Дмыховскую. Не краснеет и не бледнеет перед ним, говорит спокойно и даже шутит в его присутствии. Побыть бы на ее месте хотя бы недельку. А что? Теперь она может попасть в его компанию, и ничто не помешает ей быть вместе с ним. И кто знает, как он будет относиться к ней, когда убедится, что она, Ольга, преданный его делу человек. «Сегодня же соберу казачек у Сюрки Левшиновой», – решила Ольга.

Так, мечтая и нежась в лучах солнца, ехала Ольга по лесной плохо наезженной дороге, и сердце ее не ныло в предчувствии близкой беды. Последняя поджидала ее возле болотистой музги, загаченной в месте переезда хворостом. Вдруг из зарослей орешника выскочили два человека в горской одежде и с кликами «вур-ра!» бросились к телеге. «Абреки!» – догадалась Ольга, выпрямляясь над телегой и выхватывая из–под соломы револьвер. Не целясь, она выстрелила в надвинувшееся на нее бородатое лицо и в следующее мгновение растянулась на дороге без револьвера в руке и с чужим башлыком в зубах.

– Уо, проклятая! – крикнул в ярости абрек, выхватывая кинжал и занося его над телом казачки. Левой рукой он держался за свою окровавленную щеку.

– Не надо ее убивать, Израил, – сказал его товарищ. – Ты посмотри, какая она молодая и красивая.

– Эта красивая чуть не отправила меня к аллаху, – проворчал Израил, забрасывая кинжал в ножны. – Да будет нерушима его воля, что ты хочешь делать с этой гяуркой?

– Возьму себе в жены.

– Смилуйтесь, ангелы святые, у тебя ведь есть целых две жены. Зачем тебе еще одна?

– Тха! Почему не взять лишнюю жену, если она тебе ничего не стоит, – рассмеялся многоженец и стал энергично закатывать свою жертву в бурку.

«Как чурку какую», – мелькнуло в голове несчастной. Она довольно сносно понимала чеченский язык и поняла главное в разговоре разбойников.

– Ты не думай, Бургунай, что я уступлю эту женщину даром, – сказал Израил и принялся распрягать лошадей, – Она будет стоить тебе твоей доли добычи.

– Якши, – снова засмеялся Бургунай, – молодая женщина стоит старой лошади.

Поняв, что сделка состоялась, Ольга забарахталась, в бурке, пытаясь освободиться от нее и от пахнущей конским потом затычки, но будущий супруг бесцеремонно пнул ее в бок носком своего мяхси и пообещал прирезать, как собаку, если она не утихомирится.

Потом ее подняли с земли, положили, словно скатанный в рулон ковер, на спину лошади и, придерживая за ноги, куда–то повезли. «Ну что, допрыгалась, казачка? Не послушалась отца-матери, поперлась напрямки через лес?» – упрекнула Ольга сама себя, когда ее сняли наконец с лошадиной кабарги и с прежней бесцеремонностью уложили на дно каюка, о чем нетрудно было догадаться, слыша шелест плещущей о его борт терской волны. Вот так же, наверное, умыкали много лет назад ее соперницу. Недаром сказано – «Не смейся над чужой бедой...»

На том берегу пленницу снова перенесли на лошадиный круп и привязали вожжой к сидящему в седле всаднику.

– Держись, марушка, – сказал всадник по-русски. И Ольга узнала голос Бургуная.

Эта езда запомнилась ей на всю жизнь. Изнемогая от жары и недостатка воздуха, она раскачивалась в такт шагам лошади за спиной своего похитителя и временами была близка к обмороку. Хорошо что дорога оказалась не очень длинной. Не прошло и трех часов, как впереди послышался собачий лай. «Приехали в аул», – поняла Ольга. Вскоре лошадь остановилась, окруженная толпою любопытных, ибо слышно было множество голосов, преимущественно детских. Пленницу отвязали от всадника и, не вынимая из бурки, втащили в какое–то помещение. В нем пахло горелым кизяком и овечьим сыром.

– Приехал домой, марушка, – сообщил пленнице Бургунай, распахивая на ней бурку и вынимая изо рта башлык.

Ольга расправила затекшие руки, отерла ладонью с лица пот, огляделась вокруг: она в типичной чеченской сакле с низким закопченным потолком и маленькими оконцами. Под потолком на деревянных крючьях висят куски вяленого мяса, возле окошка на нарах лежат свернутые в катки перины и подушки, перед товхой-очагом разостлана овчина.

– Садис, пожалуста, отдыхай, – улыбнулся хозяин сакли и вышел в дверь, а вместо него вошли в нее две закутанные в черные платки женщины:

– Ваттай ^[60]! – вытаращили они черные глаза на синеглазую гяурку.

«Жены, должно», – догадалась Ольга и в изнеможении опустилась на шкуру.

Женщины тоже присели на корточки, и, брезгливо кривя рот, принялись разглядывать нового члена семьи. При этом они не скупились на критические замечания:

– Пусть я трижды брошусь в огонь, если эта гяурка может понравиться мужчине: глаза как ледяшки, и волосы желтые, как пакля.

– А нос. Ты посмотри, какой у нее нос – будто мой старый ичиг ^[61]. На такой нос только сито вешать.

Женщины увлеклись. Ольга слушала их безумолчную болтовню и с невольным содроганием убеждалась, что час от часу становится все безобразнее и безобразнее. Оказывается, и губы у нее вовсе не губы, а закорючки от сковородника, и щеки отвратительно белые, как брюхо у лягушки, а уж про брови и говорить нечего, у собаки они и то приятней.

– Дайте–ка мне лучше воды напиться, – прервала Ольга милую беседу своих соперниц, когда уродство ее было полностью доказано.

Те дружно вскочили на ноги, похлопали глазами, услышав из уст казачки чеченскую речь, и недоуменно поглядели друг на дружку: не ослышались ли?

– Я хочу воды, – повторила Ольга.

– Чтоб тебя самое водой унесло! – всплеснула руками одна из женщин. – А не хочешь ли ты вместо воды сметаны?

– Сметану вы будете мне подавать, когда я стану любимой женой вашего мужа, – ответила Ольга, – а сейчас подайте мне воды. Ну, живо! – прикрикнула она.

Женщины затоптались на месте, не зная как поступить: то ли обругать нахалку, то ли выполнить ее приказание. Выручил их хозяин дома. Он вошел быстрыми шагами в саклю и отрывисто бросил сквозь зубы:

– Давай быстро в другой сакля айда.

Ольга поднялась с подстилки, вышла из сакли. Эге! Да она не так уж далеко находится от дома. Вон под горой блестит Терек, а за ним – Галюгаевская станица, вся в розовом дыму цветущих яблонь.

– В Бени-юрт меня привезли, что ли? – спросила она у своего конвоира.

– Тебе не все равно? – недовольно ответил тот, он почему–то больше не улыбался.