Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."

Автор книги: Анатолий Баранов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

– Да здравствует Временное правительство!

Но текинцы лозунга не приняли. Они зашумели недовольно, засвистели на все лады, закричали возмущенно:

– К черту твое Временное, правительство! Долой Керенского!

– Мы из него шашлык делать будем!

– Да он ить тощий!

– Доло-ой!!!

Цаликов пытался поправить дело, что–то кричал в ответ на злобные выкрики, но его не слушали и даже намеревались стащить с вагонной подножки.

– Хватит! Мы таких уже слыхали!

– Даешь Петроград!

«Поговорили, называется», – испугался Степан. Неужели провал? Черт его дернул, этого меньшевика, выкрикнуть здравицу в адрес давно уже скомпрометировавшего себя правительства. Перед глазами тотчас встало усмехающееся лицо Мироныча: «Я вас самих обращу в мусульманскую веру».

– А ну, дайте–ка я скажу! – Степан, растолкав плечом стоящих впереди него кавказцев, пробился к подножке.

– Дорогие земляки! – выкинул он вперед руку, как это делал во время своих выступлений Киров.

– А ты, дюша любезни, тоже нам про Керенский говорить будешь? – перебил его один из«земляков», маленький, словно подросток, чеченец в длинной, едва не до пят черкеске и лохматой, как пудель, шапке. – Если мир будешь сказат, твоя слушать будем, если война сказат – слезай с лестница к чертов матер.

– Уа, нетерпеливый какой! – взмахнул руками оратор, подделываясь под тон чеченца и под настроение всколыхнувшейся от смеха многосотенной толпы. – Ты когда ложился спать с своей женой, не спрашивал, что будет у нее – сын или дочь, а ждал, кого пошлет аллах. Послушай вначале что скажу, потом с трибуны гони.

Людская масса снова всколыхнулась от смеха.

– Не с Керенским и не с войной пришел я к вам, братья мои, – продолжал свою речь Степан, – а пришел я к вам с миром и свободой. Горские народы – свободолюбивые народы. Царь и его власти угнетали их. Революция избавила вас от этого ярма. Так неужели вы пойдете войной на тех, кто освободил вас от многовекового унижения и гнета?

Толпа притихла, вслушиваясь в горячие слова посланца петроградского пролетариата.

– Если бы речь шла только о Керенском и его опозорившем себя правительстве, я бы не стал вас удерживать от решительных действий, – говорил между тем Степан, с каждым словом наращивая голос, – но ведь вы идете и против истинной народной власти – Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, чтобы, задушив революцию, вновь посадить на трон царя-кровопийцу. Хотите вы этого?

– Не хотим! – выдохнула толпа в едином порыве. – Правильно! – Степан сделал рукой утверждающий жест. – Довольно вам служить всяческим господам орудием насилия и произвола над трудовым народом. Не к лицу вам носить позорную кличку палачей и душителей свободы. – Степан передохнул, провел ладонью по вспотевшему от напряжения лбу.

– По пути сюда мы встретились с вашей делегацией, – заговорил он снова. – Вы Данела Тогоева знаете?

– Знаем! – раздались отдельные голоса.

– А Георгия Бицаева?

– Как свои шашки!

– Так вот они и их, товарищи говорят сейчас от вашего имени с рабочими Петрограда и обещают им не поднимать казачью шашку над головой революционного пролетариата. Они обещают им также не возвращаться на фронт, а отправиться всем корпусом в родные кавказские края.. Да здравствует мир – без аннексий и контрибуций!

– Ура! – не выдержал чеченец и взмахнул над своей бритой головой лохматой, как тарантул, шапкой. Его голос потонул тотчас в общем нестройном крике. А стоящий неподалеку офицер с погонами подъесаула на белой черкеске скривил губы в презрительной ухмылке.

– Дурья башка! – крикнул он так, чтобы слышали остальные, – орешь «ура», а ты знаешь, что означает этот большевистский лозунг?

Чеченец недоуменно пожал, плечами.

– Аннексия – значит «пощада», контрибуция – «помилование». Вот и получается: мир – без пощады и помилования. Бросишь фронт, придут немцы и вздернут тебя на акациевом суку в твоем ауле без аннексий и контрибуций.

У чеченца сделались глаза круглые, как монеты. Он уже готов был броситься к тамбуру, чтобы сдернуть с него за ноги этого коварного русского, который говорит одно, а думает совсем другое, но его удержал на месте его насмешливый голос:

– Ну зачем же, ваше благородие, так неблагородно искажать смысл латинских слов? – смерил Степан презрительным взглядом «шутника». – Не слушай, земляк, господин офицер просто решил пошутить, – перевел он взгляд на недоумевающего чеченца. Но тот уж и сам понял в чем дело. Растолкав впереди стоящих сослуживцев, он вскарабкался на площадку рядом с оратором и закричал в толпу, безбожно коверкая русские слова:

– Я не знай анекса! Я не хочу Керенский! Я знай: мир – эта карашо, Кавказ карашо, свой аул жить – очин-очин карашо! Айда домой, свой сакля!

Ему охотно и долго аплодировали. Степан счастливо улыбался.

* * *

Ночевали делегаты в одной из теплушек вместе с ее хозяевами. Прежде чем уснуть, долго разговаривали с последними о житье-бытье. Вспоминали родные кавказские края. Под хруст овса на зубах лошадей, стоящих в отгороженной досками половине вагона, под их такое мирное пофыркивание.

Среди ночи, когда уснули наконец не только люди, но и лошади, в дверь вагона вдруг забухали кулаком: «Эй, кунак! проснись, пожалуста!» Обитатели вагона подхватились, отодвинули в сторону визжащую на роликах дверь. В нее вскочил запыхавшийся от бега тот самый маленький чеченец, что так бурно реагировал на выступления членов петроградской делегации. Вращая вылупленными глазами и размахивая руками в свете зажженной кем–то парафиновой плошки, он сообщил новость: к эшелону подцепили паровоз!

– Куда повезет? – спросил Степан, напяливая на себя рубашку.

– Я не знай, – развел руками чеченец. – Есаул говорил, обратно Псков ехат.

Снаружи доносилось пыхтенье паровоза.

– В Петроград, а не в Псков! – догадался Степан, вслушиваясь в паровозные вздохи. Ах, черт! Все так хорошо шло. Засыпая, Степан представлял себе довольный блеск в глазах Кирова, которому он завтра доложит об успешном выполнении задания партии, и вдруг все полетело кувырком.

– Что будем делать? – спросил он у Цаликова, нахлобучивая фуражку.

– Я к членам полкового комитета, – ответил Цаликов, – а вы, наверно, идите к командованию.

Уже находясь в дверях, Степан вспомнил про чеченца-доброжелателя.

– Спасибо, товарищ! – пожал на ходу ему руку. – Тебя как зовут?

– Ушурма.

– Ну беги, Ушурма, к своим, скажи, чтоб не верили офицерам. Чувствую душой – нехорошее они затеяли дело. Беги, кунак, – повторил Степан и сам побежал к хвосту эшелона.

– Что же вы, товарищи горцы? – задержался он у одного из вагонов, в который вводили по трапу пасшихся до этого на лугу лошадей, – Днем говорили одно, а ночью делаете другое. Куда собрались ехать?

– На Кавказ едем, – ответил ему весело один из текинцев.

Степан опешил.

– Что? На какой Кавказ? – переспросил растерянно.

– На Северный Кавказ.

– Да ведь Кавказ в другой стороне находится. Паровоз, смотрите, с какого конца прицеплен.

– Этого мы не знаем, так есаул сказал.

– Но вы хоть знаете, где находится ваш командир бригады?

– Да здесь же и находится, вон там, в самом конце, в штабном вагоне.

В это время к трапу подошел офицер и, хмуря брови, попросил «немедленно отойти штатских от воинского состава». Но Степан и так уже уходил по платформе, спеша к последнему вагону, в котором светились два-три окошка. «Может быть, и в самом деле бригада отправляется обратно в Псков», – засомневался он, становясь на подножку и берясь за ручку вагонной двери. Она была заперта. Степан постучал в нее кулаком. В тамбуре послышались шаги, и дверь открылась. На пороге появился щеголевато одетый хорунжий с адьютантским аксельбантом на плече и целой выставкой Георгиевских крестов на груди.

– Что вам угодно? – спросил он, и от звука его голоса по спине Степана пробежала колкая дрожь. Он взглянул хорунжему в лицо: света тусклого фонаря с соседней стрелки оказалось достаточно, чтобы разглядеть в нем черты своего бывшего соперника.

– Уа! – воскликнул Микал, ошеломленный такой неожиданной встречей. – Клянусь купелью, в которой меня чуть было не утопил пьяный поп, я вижу своего кровника!

– Уа изар хорж ^[33], – не нашелся сказать что–либо другое Степан, сунув на всякий случай руку за борт пиджака.

С полминуты соперники стояли, собираясь с мыслями: один – на пороге тамбура, другой – на земле перед подножкой.

– Это будет последний вечер в твоей жизни, проклятый сапожник! – первым нарушил тягостное молчание Микал и выхватил из кобуры револьвер.

– В данном случае я член рабочей делегации, а не сапожник, – вспыхнул Степан, вынимая из–за борта руку с зажатым в ней браунингом. – Мне нужно срочно видеть командира бригады.

– Ты увидишь сейчас Барастыра, клянусь звездами и тем, кто сотворил их, – сощурился Микал и взвел курок, но раздавшийся за его спиной голос помешал ему нажать на спусковой крючок.

– Что здесь происходит? – спросили из темноты, и на пороге тамбура рядом с хорунжим показался полковник в накинутом на плечи кителе и без головного убора.

– Встреча старых знакомых, – ответил Степан, водворяя браунинг на прежнее место. – Я хотел бы видеть командира бригады, – добавил как можно учтивее.

– Генерала нет, его вызвали к командиру корпуса.

– Где это? Мне необходимо с ним встретиться.

– А-а... – протянул полковник, – вы из этой... делегации. Прошу, – усмехнулся он, и Степану, бросилось в глаза, как странно перекосился у него рот. Сжигаемый взглядом своего кровника, он вошел вслед за полковником в купе и, опустившись на мягкое сидение, закурил предложенную папиросу.

– Я комиссар Временного правительства, – представился хозяин купе, тоже садясь и закуривая. – Может быть, я в состоянии решить ваш вопрос? Что вы хотели сказать генералу?

– Куда направляется эшелон? – спросил без дипломатических подходов Степан.

– Прежде я хотел бы ознакомиться с вашими полномочиями, – улыбнулся комиссар.

Степан предъявил мандат, сам внимательно вгляделся в лицо комиссару: ну так и есть, это тот самый джигит, которого он видел на пасху в моздокской роще, только постарел с тех пор.

– Вы Бичерахов? – спросил напрямик.

Тот с любопытством взглянул на осведомленного делегата.

– Да... – ответил он после некоторого колебания. – А откуда вы меня знаете?

– Вы друг Темболата Битарова, я видел вас вместе с ним в Моздоке.

– Вот как! – расцвел в улыбке комиссар. – Значит, вы мой земляк? Очень, очень приятно. Вы давно оттуда?

– Не очень, – усмехнулся и Степан. – Но давайте прежде о деле, а то у нас с вами мало времени. Куда направляется эшелон?

– Туда, откуда прибыл, – в Псков.

– А почему паровоз прицеплен не с того конца?

– Правда? А я совершенно не обратил внимание на эту деталь, полагая, что паровоз способен двигаться в обе стороны с одинаковым успехом.

– В данном случае паровоз намерен двинуться только в одну сторону – на Петроград. Вы как комиссар Временного правительства не должны допустить осуществления этой контрреволюционной авантюры.

Бичерахов недоуменно пожал плечами.

– Я говорил с командиром корпуса, генерал заверил меня, что бригада возвращается на исходный пункт. Впрочем, я сейчас ему позвоню, – комиссар снял с рычагов телефонную трубку, поднес к уху, перекосил в гримасе сожаления брови. – Какая досада: генерала нет, куда–то отлучился... Хестанов! – крикнул он в направлении двери.

Тотчас в ней появился Микал, застыл в почтительной позе. Георгиевские кресты на его груди сияли отраженным светом горящих в канделябрах свечей.

– Сходите на станцию, найдите там генерала Половцева, попросите его позвонить мне, – приказал адъютанту комиссар.

– Слушаюсь! – козырнул хорунжий и скрылся за дверью.

Бичерахов с насмешливой ласковостью взглянул на своего позднего гостя. Ну вот видите, как я стараюсь угодить вам, казалось, говорил его взгляд. Таким он должен быть у лисицы, если верить народной молве, утверждающей, что она хитрая. Минут десять он вел ни к чему не обязывающий разговор, ловко перескакивая с темы на тему, и одновременно вызывая собеседника на откровенность.

– Не лучше ли нам самим сходить к генералу? – прервал его Степан, прислушиваясь к учащающимся вздохам паровоза и солдатским выкрикам. Комиссар не успел ответить: паровозные вздохи заглушил на время прерывистый гудок, и вагон, дернувшись, словно эпилепсик, медленно пополз прочь от фонаря одиноко стоящей стрелки.

Степан вскочил с дивана, смял недокуренную папиросу.

– Паровоз движется в ту сторону, в какую направляет его человеческая рука, – обернулся он на пороге и хлопнул дверью. Выскочил на подножку: что делать? Бежать к паровозу? Поздно: он с каждой секундой набирает ход. Остаться в вагоне? Контрреволюционеры расстреляют где–нибудь на перегоне. И тут его осенило. С подножки шагнул на буфер. Рискуя сорваться, с трудом вскарабкался на шатающуюся крышу вагона и, сам шатаясь от физического перенапряжения, побежал по ней, догоняя пыхтящий паровоз.

Машинисты не очень удивились, увидев свалившегося, словно с неба, незнакомца: время военное, чего только не случается в пути следования.

– Ты откуда взялся? Что тебе здесь надо? – вывернул белки глаз на чумазом от угольной копоти лице пожилой машинист, а его помощник взял на всякий случай в руку увесистый разводной ключ.

– Останавливай машину и давай задний ход, – сказал незнакомец, вытирая рукавом мокрый лоб. – Чего? – удивился машинист, переглянувшись с помощником. – Да ты кто такой?

– Я делегат от петроградских рабочих. Ты знаешь, куда ведешь состав?

– Об этом у начальства спроси. А мы – куда приказано, туда и ведем.

– Так ведь карателей против рабочих, против революции везешь, дядя.

– А что я сделаю? Мы люди подневольные.

– Крути в обратную сторону.

– Но-но.. ты не очень распоряжайся. Много вас таких командиров. Тебе – крути, а меня вот с ним – к стенке. Иди–ка ты отсюда, мил-человек...

– Крути, тебе говорят! – сдвинул брови Степан и вынул браунинг.

На этот раз машинист выполнил приказание без лишних слов. Паровоз стал замедлять ход.

– А теперь прыгайте под откос. Ну, живо! – взмахнул Степан браунингом.

Машинист с помощником не заставили себя долго уговаривать: с опаской косясь на пистолет, один за другим нырнули в ночную темень. Степан остался на паровозе хозяином. Сунув пистолет снова за пазуху, привычно крутнул знакомую с юности рукоятку реверса влево, и паровоз, пробуксовав колесами, послушно запыхтел в обратную сторону. «Что, взяли Петроград?» – злорадно подумал он, глядя на вырывающиеся из щелей паровозной топки лучи от горящего антрацита. Затем машинист-самозванец поднял с полу брошенный помощником машиниста ключ, наложил на грани манометра, начал его откручивать. Один виток, второй, третий...

– А-а... русская собака! – услышал он позади себя хриплый от ненависти голос и, обернувшись, увидел в отблеске пламени сползающего с тендера в паровозную коробку вместе с кусками угля Микала с револьвером в руке. – Я так и знал, что это твоя работа. Наконец–то я разделаюсь с тобой и смою ржавчину с моих зубов твоей кровью. Останови поезд!

Степан послушно дернул рычаг регулятора пара, и поезд стал сбавлять скорость.

– Молись, если хочешь, – предложил Микал своей жертве, уперев ей между лопатками револьверное дуло.

– Я неверующий, – ответил машинист, снова поднося ключ к граням манометра и лихорадочно соображая, как выйти из создавшегося положения. Ударить ключом? Не успеешь: Микал выстрелит раньше. Браунинг тоже не вытащишь. Решил оттянуть время расправы разговором.

– Не вовремя ты надумал заниматься кровной местью, Микал, – сказал он по возможности спокойно.

– Это почему же? – зло рассмеялся Микал.

– Да потому, что убивая меня, ты убиваешь революцию.

– А для чего мне ее миловать, твою революцию? Чтобы вот такие, как ты, отобрали вое мое добро и пустили меня с сумой по миру? – отозвался на разговор Микал, в то время как Степан продолжал перебирать в уме варианты возможного спасения. Перед глазами невольно всплыл колодец в хуторе Джикаеве и Сона с платком в руке. Здесь некому бросить его между соперниками. Сейчас грохнет выстрел...

– Ты зачем его крутишь? – насторожился Микал, видя как с удвоенной энергией заработал машинист ключом, и еще сильнее надавил ему револьвером в спину.

– Чтоб не взлететь на воздух. Видишь, давление какое? Если его не стравить вовремя, котел разорвет, как бомбу.

– Не валяй дурака. Брось ключ и тормози скорее. Я жажду напиться твоей крови, – сказал Микал, прислушиваясь к замедляющемуся перестуку колес.

Еще виток резьбы, еще один! Вот уже манометр держится на последней нитке!

– А кипятку не хочешь?! – крикнул Степан и что есть силы ударил ключом по манометру. В тот же миг струя пара с ужасным свистом выхлестнула из котла и заволокла внутренность паровозной будки обжигающим туманом. Степан, закрыв лицо руками, бросился к двери и провалился в прохладную темноту августовской ночи.

* * *

– Мой бог! Что же вы проходите мимо? Вы, наверно, идете и не видите, какой перед вами лежит превосходный товар.

Это говорит старый Мойше. Он стоит у гранитного парапета невской набережной, который служит ему прилавком, и предлагает прохожим подсолнечные семечки. Голос у него бодрый, даже веселый, а вид – жалкий. И без того худое лицо осунулось, глаза провалились, борода, закрученная штопором, из гнедой превратилась в буланую, костлявая спина еще больше сгорбилась. Нет, не повезло ему с этой поездкой. Он думал разыскать в Питере своего друга молодости Соломона Шлейфера, чтобы с его помощью сделать первый после столь длительного перерыва коммерческий шаг, но нашел лишь его могилу на кладбище и истратил пятьдесят тысяч рублей на помин его души в синагоге. Деньги по нынешним временам невеликие, но ему же еще нужно возвратиться в Моздок и привезти внуку Шлеме обещанную новую рубашку. К тому же он вчера не выдержал характера, проходя мимо закусочной, что на Мойке, и тем самым нанес непоправимый ущерб своему капиталу. Наутро он попытался выправить бедственное положение, намереваясь пустить товар подороже богатой публике, гуляющей по набережной у Дворцового моста под покровительственной дланью Медного всадника, но богачи в последние дни, казалось, все вымерли до единого, а вместо них по мостовой бродила туда-сюда всякая рвань и голь перекатная с солдатами и матросами вперемешку.

– Почем, дед, семечки? – остановился перед мешком мастеровой с винтовкой за плечом.

– Дешевле дешевого, – обрадовался Мойше, заглядывая покупателю в глаза с собачьим умилением. – Клянусь ослиной челюстью, которой Самсон поразил филистимлян, таких семечек вы не найдете, если даже поедете, упаси вас бог, в Жмеринку. Вы посмотрите, какие они крупные и ароматные – это же грецкие орехи, а не семечки.

– Семечки как семечки, – покупатель недоуменно воззрился на граненый стакан, – а вот мерка действительно особенная. И где ты только, дед, раздобыл такой махонький стаканчик?

Мойше трагически всплеснул руками, закатил под лоб слезящиеся глаза:

– Что он говорит! Вы послушайте, что говорит этот красивый молодой человек! Пусть вам бог пошлет такой маленький кусок золота, как этот стакан. Можно подумать, что я сам его сделал. Пошел на хрустальный завод и...

– С тобой, дед, говорить – цирка не надо, – рассмеялся рабочий. – Почем, спрашиваю, продаешь это дерьмо?

– Двадцать копеек серебром, – вздохнул Мойше, – совсем нипочем.

– Нипочем... – протянул покупатель, крутнув головой. – Ты, видать, от старости с ума спятил. За двадцать копеек можно два фунта хлеба купить.

– Во Владикавказе? – спросил старик, сузив глаза. – Во Владикавказе можно купить и за десять копеек, но не в Питере. Мой бог! У меня сердце не из камня в конце концов: давайте, молодой человек, пятнадцать копеек и наслаждайтесь себе на здоровье.

Покупатель пошуршал в кармане брюк бумажками. Вынув несколько квадратных керенок, протянул продавцу:

– Держи, дед, пятнадцать тысяч.

Мойше страдальчески перекосил лицо:

– Я жестоко извиняюсь, а других у вас нет, да?

– Другие будут, когда будет другая власть. А сейчас бери, какие дают, – подмигнул торговцу рабочий и, опрокинув себе в карман куртки содержимое стакана, пошел прочь.

Старый Мойше поднес керенки к глазам, брезгливо оттопырил нижнюю губу.

– Разве это ксеф ^[34]? – сказал он сам себе. – Это стыдно сказать что такое, а не деньги. Что можно купить за эти пятнадцать тысяч? Коробку спичек или билет на трамвай. Ох ун вей! Куда подевались царские империалы, звонкие, блестящие, могущественные, как сам Соломон Премудрый, царь израильский.

С минуту Мойше сетовал на инфляцию бумажного рубля, призывая на голову министра финансов все десять египетских казней с всемирным потопом впридачу, но вот к нему подошло сразу несколько покупателей, и он тотчас вспомнил, что в Священном писании имеются тексты не только устрашающего содержания.

– Пусть господь усыплет ваш путь манной небесной, – заворковал он голубем, кося плутоватым глазом на подсолнечную шелуху, покрывшую мостовую серым ковром, – но пока он это сделает, пользуйтесь, господа красивые, манной земной. Всего двадцать копеек – и удовольствия на целый день.

– Христианской кровью торгуешь, жидовская твоя морда? – раздалось ему в ответ.

Тут только увидел Мойше, что у подошедших к нему людей в глазах отсутствует осмысленное выражение. «Пьяные хулиганы!» – ужаснулся он, хватаясь за мешок и озираясь по сторонам в надежде позвать кого–нибудь на помощь.

– А ну, отцепись! – прикрикнул на него один из «покупателей», огромный детина с лицом мясника, в кожаной кепке и таких же гетрах на толстых ногах.

– Господа. – пролепетал бедный торговец, съеживаясь от ужаса за себя и свой товар, ню тем не менее не выпуская мешка из дрожащих рук. – Товарищи!

– Товарищей в Смольном поищи, а мы – члены «Союза русского народа» ^[35], понял? Мы покажем вам, христопродавцы, как торговать Россией.

Мойше отшатнулся от поднесенного к его носу кулака, по-прежнему не выпуская из рук мешка. Но у него вырвали мешок. С хохотом и матерщиной пьяные молодчики стали рассовывать его содержимое по своим карманам.

– Караул! Грабят! – крикнул сорванным голосом Мойше, но тут же свалился на мостовую, сбитый ударом кулака. Кто–то сорвал у него с седой головы кепку, кто–то залез к нему в боковой карман и выхватил все его денежные накопления.

Вдруг раздался выстрел, и Мойше зажмурился, приготовившись расставаться с жизнью. Но пуля, по-видимому, пролетела в стороне от него, и когда старик открыл глаза, то увидел следующую картину: влево по набережной бежали мимо Зимнего дворца ограбившие его мародеры, а им вслед палил из винтовки тот самый рабочий, что расплатился с ним за семечки керенскими бонами.

– Живой, дед? – подошел он к нему и помог подняться на ноги.

И тут Мойше не выдержал, залился слезами.

– Ну-ну... – дружески похлопал его по тощему плечу рабочий. – Не расстраивайся, папаша. Хорошо хоть не убили – эта черносотенная сволота на все способна. А семечки... плюнь ты на них и иди домой.

Старик продолжал всхлипывать, бессознательно шаря у себя по карманам.

– Что, и деньжата выгребли? – посочувствовал рабочий. – Пойдем я провожу тебя. Где ты живешь–то?

– Увы! – вздохнул Мойше, с трудом приходя в себя. – Далеко, отсюда за три тысячи верст. Что я скажу своему внуку Шлеме, когда вернусь домой? Где та новая рубашка, которую я обещал купить ему? Ох ун вей мир! Лучше бы этот член русского народа унес мою кепку вместе с моей старой головой, – старик вновь затрясся от беззвучных рыданий.

За каменным парапетом порывистый северный ветер гнал по Неве мутно-зеленые волны.

* * *

Бичерахов вышел из гостиницы «Париж», в которой жил с тех пор как вместе с туземным корпусом прибыл из Пскова во Владикавказ, и направился в Графскому переулку, выходящему на Александровский проспект неподалеку от гостиницы: «Графский!» – усмехнулся он, оглядывая мещанские домики с потрескавшимися деревянными голубками на оконных наличниках и вспоминая такую же «сиятельную» улицу в Моздоке с кучами мусора на выходе ее к Малому Тереку. Он уже готовился свернуть в переулок, где находилась квартира его однокашника по кадетскому училищу, а ныне инженера железнодорожных мастерских, когда его догнал Микал.

– Господин полковник, – приложил к папахе забинтованную руку адъютант, – только что приходил к вам в номер посыльный из атаманского дворца, он сказал, чтобы вы немедленно шли к атаману Терского войска.

У Микала не только забинтованы руки, но и лицо его покрыто местами подсохшими струпьями – обварил паром в ту памятную ночь в паровозной коробке.

– Зачем я ему понадобился? – удивился Бичерахов.

– Не могу знать, Георгий Сабанович. Может быть, насчет новой должности...

Бичерахов пожал плечами и изменил направление: к атаману так к атаману. И в самом деле, не мешало бы получить назначение, а то скоро за гостиницу нечем будет платить.

– Куда думаете подаваться, хорунжий? – спросил он своего спутника, возвращаясь вместе с ним на бульвар, протянувшийся тенистой аллеей на всю длину проспекта.

– В хутор к отцу поеду, – ответил Микал невесело. – Буду землю пахать, хлеб сеять.

– Ну-ну, – покивал головой старший офицер, словно соглашаясь с подчиненным, но в светло-карих глазах его отразилась совсем иная мысль. – Это с четырьмя–то Георгиями? – И тут же высказал он эту мысль вслух.

– А что делать? – взглянул на скосоротившегося в шельмоватой усмешке спутника Микал. – Раз корпуса больше нет.

– Пойдемте в мастерские. Я думаю, мой приятель, поможет нам устроиться на подходящую работу. Перекуем, так сказать, мечи на орала, а копья на серпы, – вновь усмехнулся Бичерахов. – Откровенно говоря, мне бы не хотелось с вами расставаться, Николай Тимофеевич. Я уверен, что не пройдет и пол-года, как ваша шашка вновь понадобится отечеству. Ведь не может же в самом деле продолжаться вечно такой противоестественный симбиоз: Войсковой круг – Совдеп – Союз горцев – Управа – Крестьянский комитет и прочие комитеты. Драка неизбежна.

Так, разговаривая, шли бывшие корниловцы по бульвару, по обе стороны которого громыхали трамваи, покрикивали кучера: «Эй, ваша честь! Пожалуйте в свободный хваэтон, прокачу на вороной с ветерочком!» Казалось, в этом зеленом кавказском городе ничего не изменилось с начала войны. Все те же обыватели, снующие с корзинами в руках по магазинам, все те же торгаши-персы у своих лотков под раскидистыми липами: «Падхади, дарагой, бери пжалиста-мжалиста мармеладу, халву, щербет-мербет, сладко – цэ-цэ!» Все так же стоит у атаманского дворца рядом с пушкой казак-часовой в полном парадном обмундировании. Увидев перед собой офицеров, он звякнул шпорами и отдал честь.

– Подождите меня, хорунжий, – сказал Бичерахов Микалу проходя мимо часового в атаманские апартаменты.

Глава Терского казачества был все тот же энергичный, цветущего вида человек. Без лишних церемоний он усадил гостя на дубовый, старинной работы стул и, сам сев за такой же старинный стол, приступил к делу.

– Как мне известно, Георгий Сабанович, ваше соединение расформировано, – начал беседу атаман, сочувственно нахмуря густые брови.

– Что вызвало мое удивление и, если хотите даже недоумение, – усмехнулся Бичерахов, по привычке прикрывая ладонью рот и обводя глазами выдержанный в старинном казачьем духе интерьер кабинета: на столе вместо графина – дубовый бочонок не то с водой, не то с вином, окруженный потемневшими от времени чапурами; на стене – картина Сурикова «Степан Разин»; в углу, на дубовой лавке вместо сейфа стоит окованный железом сундук, покрытый цветной глазурью.

– Понимаю вас, – кивнул головой Караулов и избоченился – ни дать ни взять сам Степан Разин, сидящий в челне с молодой персиянкой. У него даже бешмет своим необыкновенным покроем напоминал кафтан знаменитого разбойника. – Расформировать боевую часть в такое время! Я вас понимаю, – повторил Караулов и трагически развел руками. – Но что поделать, батенька мой, если в Терской республике в настоящей время столько властей, сколько партий. Туземный корпус подчинен Союзу объединенных горцев, и Казачий круг не вправе вмешиваться в его распоряжения, хотя бы они были и ошибочными и даже бестолковыми. Правда, ваш корпус распущен не совсем безосновательно.... – замялся атаман, лукава поглядывая на собеседника.

– То есть? – насторожился Бичерахов.

– Среди личного состава соединения много настроенных пробольшевистски элементов. Вспомните митинг на подступах к Петрограду и отказ горцев выполнить приказ командования. Генерал Половцев довольно красноречиво описал мне эту возмутительную сцену.

– Но, господин атаман, корпус отказался выступить против законного правительства, – возразил Бичерахов.

– Армия не должна заниматься демагогией, она должна выполнять приказы не рассуждая. Вчера она отказалась воевать против немцев, сегодня – против, как вы изволили выразиться, законного правительства, а завтра – откажется выступить против большевиков, которые активизируются и наглеют с каждым днем. Вы, наверное, уже, знаете из печати, что так называемый владикавказский Совдеп, – тут атаман скривился, словно глотнул самогон, – на днях стал полностью большевистским. Вы слыхали о Кирове?

– Да, наслышан. Он был организатором «мусульманской делегации», отговорившей туземный корпус выступить на Петроград.

– «Наш пострел везде поспел», – зло рассмеялся атаман и даже со стула встал. – Мало он нам здесь попортил крови, так еще и там удосужился. Вы с ним не знакомы лично?

– Не имел чести.

– Обаятельнейшая личность. Дьявольски умен и образован. Замечательный собеседник. Поспорить с ним – одно удовольствие. Но – враг. Сильный, с железной логикой и мертвой хваткой. И компания у него подобралась все один к одному молодцы. Взять хотя бы Орахелашвили: убежден в марксистском учении, как мусульманин в Коране. Остроумен, как Эзоп. Черти принесли его к нам из Грузии, как будто у нас и без него мало революционеров. Или поручик Мамсуров. Жаль, что большевик, а то б я его своим помощником сделал. О Буачидзе и говорить нечего: непревзойденный оратор и любимец толпы. Недаром он вместе с Лениным приехал из Германии в Россию в опломбированном вагоне.

– И вы верите в эту чушь, Михаил Александрович? – усмехнулся Бичерахов.

– А почему бы не верить? – вывернул глаза шагающий по комнате атаман и тут же их лукаво прищурил. – Для пользы дела. А вы что, располагаете более точными сведениями?

– Я служил в армии Корнилова и потому знаю подоплеку этой инсинуации, – ответил Бичерахов. – Сфабриковал «дело» Ленина генерал Деникин, возглавлявший при штабе верховного контрразведку. Он подговорил какого–то прапорщика, вернувшегося из немецкого плена, «признаться» в том, что он якобы был завербован германской разведкой за пятьдесят тысяч марок и направлен в Россию для подрывной деятельности. Перед отправкой ему «сообщили» под большим секретом фамилии большевистских лидеров, ставших якобы, как и он, за деньги германскими шпионами.