Текст книги "Терская коловерть. Книга вторая."
Автор книги: Анатолий Баранов
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 28 страниц)
Annotation
Во второй книге (первая вышла в 1977 г.) читателей снова ожидает встреча с большевиком Степаном, его женой, красавицей Сона, казачкой Ольгой, с бравым джигитом, но злым врагом Советской власти Микалом и т. д. Действие происходит в бурное время 1917-1918гг. В его «коловерти» и оказываются герои романа.
Терская коловерть. Книга вторая.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
Глава вторая
Глава третья
Глава четвертая
Глава пятая
Глава шестая
Глава седьмая
Глава восьмая
notes
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
Терская коловерть. Книга вторая.
Светлой памяти партизана Великой Отечественной войны, верного сына осетинского и белорусского народов Плиева Николая Даниловича, с любовью и признательностью посвящаю.
Автор
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
Даки подбрасывала в печь сухие стебли перекати-поле, когда в саклю вошел Данел.
– Зачем топишь печь, мать наших детей? – удивился он, расстегивая бешмет, полы которого были так истерханы, словно они побывали в зубах целой своры свирепых псов.
Даки взглянула на мужа, подоткнула под платок поседевшую прядь волос, мужественно проглотила готовый вырваться из груди вздох.
– Соседи могут подумать, у нас не из чего варить обед, отец наш, – ответила она нарочито бодро, – они ведь не знают, что в нашей кладовой полно муки и жира. Пусть видят, у нас тоже идет дым из трубы.
Данел гмыкнул, почесал ногтями волосатую, не прикрытую ничем, кроме бешмета, грудь, скользнул взглядом голубых глаз по пустым чашкам, стоящим на почерневшем от времени кусдоне [1].
– Я давно не видел Аксана Каргинова. Пойти, что ли, его проведать? —остановил он взгляд на ссутулившейся раньше срока женщине, родившей ему шесть дочерей и сына. Четырех из них он уже выдал замуж, но так и не разбогател от полученного калыма – нужда проклятая, как дырявый бешмет: в одном месте зашьешь – в другом прорвется. Вся надежда на сына: вырастет – кормильцем будет. Надо отдать его в школу, пусть из него получится ученый человек, как Бимбол у Латона Фарниева. Ведь не зря он в годовщину своего рождения, сидя на полу с разложенными на нем разными вещами, схватился ручонками не за кнут, не за ножницы и даже не за кинжал, а за книгу.
Даки вместо ответа пожала плечами: «Делай как знаешь, хозяин души моей».
– Почему я не вижу в хадзаре наших дочерей, быть бы мне жертвой за них? – вновь нарушил тишину глава семейства, застегивая бешмет и направляясь к выходу.
– Они ушли в степь собирать бурьян для топлива.
– А где наш сын?
– Ох-хай! Если бы я сама об этом знала, – сокрушенно вздохнула женщина.
– По теленку узнают будущего быка, – насупился Данел, задерживаясь у порога. – Мальчишка прожил уже девятую зиму, а до сих пор еще не знает, как держаться за плуг.
– Он мал ростом и слаб телом, – заступилась мать за своего любимца.
– Э... – скривился Данел, – не то говоришь. Другого от тебя не услышишь, хоть простоишь рядом целый год. Ты мне лучше скажи, где у нас спрятана баранина, из которой ты собираешься сварить похлебку?
Даки дернула краем губ.
– Вон лежит на кусдоне, отец наш.
Данел подошел к посудной полке, взял в руку помазок – обгорелый кусочек бараньего жира – провел им по своим усам, заговорщицки подмигнул супруге:
– Пусть соседи знают, что Данел Андиев любит есть на праздник не только малай [2], но и баранину.
– Смотри, наш мужчина, чтобы не разболелся у тебя живот от жирной пищи, – усмехнулась Даки, наблюдая искоса, как муж подкручивает перед осколком зеркала залоснившиеся от жира усы.
– Воллаги! – поднял к потолку руки Данел. – У женщины язык все равно что жало у гадюки, – с этими словами он вышел из хадзара на улицу.
Хорошо–то как вокруг! Небо синее, солнце яркое, воздух свеж и резок от запаха дымящихся навозных куч и тающего снега. Звонко и радостно журчит в лужице сбегающая с крыши капель, словно поет о наступающей весне, о всепобеждающей силе жизни. «Клянусь небом, мы еще будем петь песни в нашей сакле», – подумал Данел, направляясь мимо хуторского колодца к дому Аксана Каргинова. Если у Данела пусто в кабице, еще не значит, что сам он пустой человек. Не случись тогда беда с зятем Степаном, не шел бы он сейчас за мукой к богачу Аксану. Ай-яй, какого дурака свалял он в казачьей станице! И зачем набросился на этого хестановского выродка? Подвел зятя. Подвел богомаза. Теперь зять в тюрьме сидит. Богомаз сидит. Сам Данел тоже целый месяц под стражей находился. Спасибо дочери: выпросила ему прощение у начальника полиции. Наложили штраф, взяли подписку о невыезде и домой отпустили. Пришлось корову продать, коня продать... до сих пор жалко Витязя, Степанова подарка.
– День твой да будет добрым!
Данел повернулся на приветствие: по одной из тропинок, что сходились со всех сторон хутора к колодцу, словно спицы в ступице колеса, брел ему наперерез старый бобыль Чора. В узких глазах его выражение суровой решимости, в руках – дохлая кошка.
– Пусть и тебе, наш брат, принесет этот день одни только радости, – прикоснулся к своей груди ладонью Данел и остановился, поджидая, когда родственник подойдет поближе. – Куда ты несешь эту падаль?
Чора переложил кошачий хвост, из правой руки в левую, прежде чем пожать руку повстречавшегося родственника, и ответил с гневным презрением в голосе:
– Я несу ее на могилу Вано Караева, пускай отведает дохлятины, раз его сын Мате совсем потерял совесть.
– Да что он такое натворил? – удивился Данел. – Может быть, он украл у тебя барана?
Чора с укоризной взглянул, на насмешника, снова переложил из руки в руку кошачий хвост:
– Он украл у меня веру в человеческую справедливость: вот уже сколько лет не отдает мне долг.
– Что ж он тебе задолжал?
– Новую шапку и таск [3] кукурузы.
– Зачем же ты отдал ему новую шапку, когда сам в облезлой ходишь?
– Пустое говоришь, – поморщился Чора, – Я не шапку ему давал, я целых полдня рассказывал этому бесчестному человеку про то, как живет в Стране мертвых его отец. За это он пообещал мне новую шапку. Пообещал и не дал – все равно что украл. Вот отнесу его отцу на обед дохлую кошку, пускай тогда покрутится этот старый мошенник Мате.
«Не у одного меня подвело живот от голода», – усмехнулся в душе Данел и, уступив дорогу старшему по возрасту, продолжил прерванный путь. Ему повезло: Аксан Каргинов не успел еще уйти на кувд, устраиваемый Тимошем Чайгозты в честь своего сына Микала, получившего на германском фронте за ратные подвиги четвертый Георгиевский крест. Он стоял, большой и нарядно одетый, посреди своего обнесенного новым плетнем двора и что–то говорил работнику-ногайцу Джаныму. Тот в ответ покорно кивал широкой, как пивной котел, шапкой и угодливо улыбался.
– А... это ты, Данел, – оглянулся хозяин на голос незваного гостя. – Каким счастливым сквозняком занесло тебя на мое подворье?
Данел проглотил насмешку, только скулы у него заметно порозовели от прилившей к лицу крови.
– У меня к тебе, Аксан, небольшая просьба, – начал он подчеркнуто веселым голосом: – Дай мне, пожалуйста, немного муки в долг, пока я смелю свою пшеницу на мельнице Захара Хабалонова.
– Уж не ту ли самую пшеницу, которую я дал тебе в прошлом году? – прищурился Аксан.
Румянец на впалых щеках Данел а стал еще ярче. «Надо было пойти к Латону Фарниеву», – с запоздалым раскаянием подумал он. С трудом изобразив на лице подобие улыбки, продолжил разговор:
– Прости, пожалуйста. Сам знаешь, какой плохой урожай был в прошлом году, рассерчал на нас за что–то святой Уацилла. В этом году обязательно отдам, пусть меня похоронят рядом с ишаком, если не сделаю как говорю.
– Хорошо, Данел... – посерьезнел Аксан и погладил роскошную, тронутую дымкой времени бороду, – я дам тебе муки, но за нее нужно отработать на моем дворе.
Данел сдвинул брови в сплошную черную линию.
– Зачем обижаешь? Никогда Данел не был и не будет батраком. Ты, наверно, забыл, что моя фамилия – Андиев. Мой прадед был беком...
– Пусть подо мной земля провалится, если я хотел тебя обидеть, Данел, – всплеснул руками Аксан. – Зачем тебе самому работать? Пришли ко мне своего сына.
– Но он еще слишком мал... – возразил Данел. – Какой из него работник?!
– Хе! – усмехнулся Аксан и поиграл серебряным набором на своем поясе. – Разве мне его запрягать вместо быка в мажару? Ай-яй, Данел! ты всегда был несправедлив ко мне. Пусть только смотрит на базу, чтоб телята не пососали маток – вот и вся работа. Чем целыми днями гонять по хутору без дела, лучше пусть отцу поможет. Ну разве я неправильно говорю?
Данел поскреб пальцами под папахой. Правильно говорит Аксан, ничего не сделается этому сорванцу, если поглядит за чужими телятами.
– А сколько ты мне дашь муки, Аксан, если я приведу к тебе моего сына?
– Клянусь Уациллой, это деловой разговор! – воскликнул Аксан. – Возьмешь столько, сколько он поднимет за один раз.
– Но он, наверно... не сможет поднять больше пуда, – возразил разочарованный отец будущего батрака.
– А разве этого мало? – сделал удивленные глаза хуторянин-богач.
Хоть и мало, но все же лучше чем ничего. Повеселевший Данел едва не бегом направился домой: уже сегодня к обеду у них будут пшеничные лепешки. Боже великий! Помоги Казбеку поднять мешок потяжелее.
Не доходя до центрального колодца, Данел снова увидел Чора. Он шел в обнимку со своим должником Мате Караевым и пел песню. Мате подтягивал ему дребезжащим басом и в такт песне размахивал дохлой кошкой.
– Куда это вы направились, да будет вам попутчиком сам Уастырджи? – крикнул Данел, прикидывая на глаз, сколько примерно выпили араки эти люди, достигнув за довольно короткий срок такого отменного состояния духа.
Ковыляющий из стороны в сторону дуэт остановился. Запевала сделал неопределённый жест рукой, с трудом заворочал языком:
– Мы идем на могилу Алы... (и-ык!) Чайгозты, чтоб накормить его (и-ык!) дохлой кошкой.
– Ангелы святые! – Данел воздел руки к небу. – Ты же хотел накормить ею совсем другого покойника.
Чора прищурил и без того узкие глаза:
– Я передумал. Зачем обижать хорошего человека, – тут он хлопнул по плечу своего неуверенно стоящего на ногах спутника, – он же не виноват, что сам всю жизнь ходит в старой шапке.
* * *
Казбек уселся на жердь загородки, отделяющей коров-маток от новорожденных телят, вынул из кармана обтрепанных штанов кусок просяного чурека и, болтая дырявыми чувяками, принялся его смаковать. Синие глаза его при этом блаженно щурились, а медная серьга, продетая в мочку правого уха повивальной бабкой Мишурат Бабаевой, пускала по стене сарая веселых зайчиков. Ах, как вкусно! Не зря, выходит, пупок надрывал в тот день, когда хозяин рассчитывался с его отцом за приобретенного работника. Целых два пуда просяной муки приподнял над землей юный батрак, стараясь принести своей семье как можно больше пользы. «Смотри, килу нарвешь», – скосоротился тогда хозяин. А отец облегченно вздохнул и сказал с гордостью: «С виду дохлый, а жилистый – весь в меня».
К загородке подошел Гаги, младший сын Аксана Каргинова с куском уалибаха в руке. Он покрутил пирогом перед носом сверстника и сказал, роняя изо рта сырные крошки:
– Тебе, небось, тоже хочется уалибаха?
Казбек смерил хозяйского сына презрительным взглядом и еще усерднее заработал челюстями, разжевывая черствый хлеб.
– Может быть, твой просяной чурек вкуснее пшеничного пирога с сыром? – не унимался Гаги.
– Каждый ест то, что ему по зубам, – ответил Казбек; стараясь не глядеть на аппетитно желтеющую из надкушенного пирога начинку.
– Думаешь, у меня зубы слабые? – перестал жевать Гаги. – Вон посмотри какие.
– Были бы крепкие, не ел бы старушечью еду, – отвернулся от собеседника Казбек, так ему было противно смотреть на человека, роняющего в его глазах мужское достоинство.
– Это уалибах – старушечья еда? – изумился Гаги, вытаращив черные и круглые, как у отца, глаза.
– А то нет, – прищурился Казбек. – Мне не веришь, спроси у моего деда Чора. Ты видел у него зубы? Почему, думаешь, они у него такие, блестящие и крепкие? Да потому, что он никогда не ест пирогов.
– А что же он ест?
– Чурек и мамалыгу. А еще – фасоль.
– Может быть, фасоль вкуснее шашлыка? – ухмыльнулся Гаги, считая что крепко поддел этого задаваку Казбека, от которого не однажды получал тумаки в уличных потасовках.
– Я разве сказал вкуснее? – пожал плечами Казбек. – Настоящие мужчины едят и пьют не всегда то, что вкусно. Вот скажи, что слаще: арака или молоко?
– Молоко, конечно.
– А что любит пить больше твой отец: молоко или араку?
– Араку...
– Вот видишь?
Дело сразу приняло другой оборот. Гаги, словно, завороженный, уставился на просяной хлебец.
– Давай поменяемся, – протянул он Казбеку пирог.
Но тот отрицательно покачал лохматой шапкой.
– Ну что тебе стоит, – наморщил нос Гаги. – Дай хоть маленький кусочек.
Казбек был неумолим. Он с хрустом продолжал дробить зубами твердую корку.
– Эй-ех! Хочешь, я тебе принесу немного колбасы?
У Казбека сверкнули глаза в просветы между завитушками папахи:
– Ладно, неси, но только побольше.
Спустя минуту Гаги уже сидел рядом с Казбеком и, сияя от наслаждения, хрустел выменянным на колбасу сухарем.
– Ну как, правда, вкусно? – подмигнул ему сотрапезник, жуя самодельную баранью колбасу и заедая ее пшеничным уалибахом.
– Правда. – не слишком уверенно согласился Гаги. – Горчит только.
– Это без привычки, – успокоил его Казбек.
– Я бы и еще ел, – выпятил грудь Гаги, с трудом проглатывая последний кусок.
– Ты маму свою пошли к моей маме, у нее много таких чуреков, пускай обменяет на пироги.
– Ладно, пошлю, – пообещал Гаги, довольный, что так легко добился желаемого. В сущности, человеку не так уж много нужно для того, чтобы стать счастливым.
На следующее утро как всегда Казбек пришел на каргиновский двор и принялся выполнять свою несложную работу. Почистил в телячьем хлеву, набросал под ноги животным свежей соломы, зашел в стойло к племенному жеребцу Ястребу, расчесал ему гриву и угостил корочкой от уалибаха, полученного матерью в обмен на чурек от Каргинихи. И в это время за стеной конюшни он услышал стон:
– Ой, нана, больно!
Казбек прислушался: это плакал хозяйский сын Гаги. Возле него хлопотала мать, время от времени призывая несчастья на чью–то голову:
– Чтоб ему так же заложило и даже крепче! Чтоб ему мой уалибах скрутил кишки и проткнул живот!
– Ой, нана! – заглушали ее голос вопли Гаги. – Не меняй больше у Андиевых пироги на чуреки. Ой, не могу!
«Будешь теперь знать, чем питаются настоящие мужчины», – позлорадствовал Казбек, зная по собственному опыту, как жестоко крепит без привычки от просяных лепешек.
До чего же медленно тянется время, если ты обязан находиться весь день на одном месте. Ребята, наверно, уже играют в абреков возле Священного кургана, а тут сиди на соломе и гляди, чтоб какой–нибудь теленок не умудрился дотянуться сквозь загородку к коровьему вымени. Скучно. И как это взрослые целыми днями все работают, работают... Неужели им никогда не хочется поиграть в абреков или покататься по замерзшей Куре на самодельных деревянных коньках?
– Эй, Казбек! Иди скорей, что я тебе скажу...
Казбек оглянулся: между кольями плетня светилась на солнце курносая рожица его закадычного дружка Басила Татарова.
– Ну что тебе? – словно нехотя, подошел к плетню Казбек, хотя сердце его прыгало в груди от радости – так надоело сидеть на чужом дворе в одиночку.
– Ты, наверно, забыл, что сегодня праздник святого Уацилла?
– Ну и что?
– Как что? – у Басила из–под потрескавшегося козырька огромной не по росту фуражки вытаращились глаза. – Да ведь сегодня кто вволю не наестся, тот весь год будет ходить голодным. Или тебя уже накормили твои хозяева?
– Накормят, жди, – ухмыльнулся Казбек и сплюнул. – Они лучше кобелю выбросят, чем тебе дадут – такие жадные.
– Так чего ж ты сидишь? Айда в саклю деда Хабалонова. Там у него всякой еды целая гора: фасоль, пышки, рыба копченая – вкусно страсть!
– Ты что, пробовал?
– Нет, в окно видел, – вздохнул Басил и проглотил слюну. – Так пойдем?
– Нельзя мне, – вздохнул и Казбек. – Аксан узнает – плохо будет.
– Хе, узнает... Как он узнает, если Джаным на Бугулов хутор его повез, сам видел.
– Гаги расскажет...
– Пусть только попробует, – просунул Басил между кольями смуглый кулак.
– Э, была не была, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин, – махнул рукой Казбек, употребив любимое выражение отца, и вскоре его лохматая, наполовину облезшая шапка уже мелькала рядом с Басиловым картузом в зарослях прошлогоднего бурьяна. Если бы Казбек оглянулся в ту минуту, он увидел бы, как из того же бурьяна вышел, держась за штаны, бледный от перенесенных страданий Гаги и с чувством погрозил кулаком ему вдогонку.
* * *
Возле хаты Якова Хабалонова полно молодежи, преимущественно мальчиков-подростков: взрослые парни на войне, а их невестам какой же праздник без женихов? Мальчишки толпятся у порога и ждут, когда им позволят перешагнуть через него старшие. Скорей бы уж вырасти, чтобы можно было вот так же сидеть за столом с мужчинами и есть копченую рыбу – сколько захочется.
– Заходите, дети мои, да будет к вам милостив Уацилла, – это Яков Хабалонов, седой и важный, появился на пороге.
Казбек с толпой сверстников протиснулся в душное от множества людей помещение, стараясь не попадаться на глаза сидящему за столом отцу. Правду сказал Басил: на столах полно еды и выпивки. Вокруг столов чинно сидят мужчины. В руках у старшего, возглавляющего стол Михела Габуева большая румяная пышка.
– Боже! тебе мы поручаем себя, святой Уацилла. Сегодня народ тебе молится, и ты дай им жизнь, сытую хлебом, чтобы могли они справлять свадьбы и приносить тебе жертвы, – поднял он пышку на уровень груди и повернулся к замершим у порога юным согражданам: – Уа, ребята, вам что надо?
– Хор-хор [4]! – дружно прокричали в ответ мальчишки, а звонче всех прозвучал в этом хоре голос Казбека.
Михел удовлетворенно огладил бороду и, захватив горстью фасоль из миски, трижды осыпал ею головы мальчишек со словами: «Пусть бог вас всегда оставляет сытыми хлебом». Проделав эту процедуру, он предоставил слово старшему хуриевского рода, в чьем доме будет отмечаться праздник Уацилла в следующем году. Тот поблагодарил собравшихся за оказанную ему честь и, взяв в руки чашу с брагой, поднёс ее к своим усам. В это время сосед по столу взял другую чашу и стал лить ему на бритую голову брагу с таким расчетом, чтобы она стекала по лбу в чашу пьющего. После чего ее отдали ликующим от такого щедрого подношения мальчишкам. Они гурьбой вывалились из хаты во двор и принялись пировать, по примеру взрослых сопровождая питье браги тостами: «Пусть вас, друзья, каждый день угощают родители вкусными пирогами, а не палками».
Тем временем мужчины в доме принялись за араку. Пустили турий рог по рукам пирующих – зарумянились у них лица, пустили второй – расправились согнутые тяжелой работой плечи, пустили третий – засверкали вдохновенно глаза.
– Хе! Разве мы сейчас живем так, как жили наши предки, – рокочет в ухо деду Чора раскрасневшийся от выпивки старик Гиши Кельцаев. – Клянусь Уациллой, мой дед был самым богатым человеком на Кавказе. Какой у него был большой дом! Ах, дом так дом! А какая красивая у него была конюшня, цэ, цэ! Такая длинная, что когда в одни двери загоняли жеребых кобылиц, то в другие двери их жеребята выходили уже взрослыми конями. Их прямо у дверей седлали джигиты и сразу – в поход.
Чора восхищенно крутит круглой, заметно полысевшей за последние годы головой и рассказывает в свою очередь, какая красивая и длинная палка была у его деда. Когда, бывало, во время уборки хлебов небо заволакивали грозовые тучи, дед надевал на палку шапку и разгонял их во все стороны. – Куда же он ставил на ночь такую длинную палку? – удивляется Гиши.
– Клал на крышу вашей конюшни, – сощуривает и без того узкие глаза Чора, из которых так и сыплются в собеседника смешинки-искры.
За столом – шум, смех, возгласы одобрения.
– Давайте, братья, споем песню! – кричит, перекрывая этот шум, Мате Караев. – Запевай, Чора.
Чора поднялся, приложил растопыренные пальцы к разнокалиберным газырям своей видавшей виды черкески:
– Спасибо, братья, за высокую честь, но я уже не гожусь в запевалы. Мой голос стал шершав и груб, как вот эта кукурузная кочерыжка в горле графина. Позовите лучше другого певца.
– Кого же мы позовем? – вскричали пирующие. – Кто лучше Чора сможет нам спеть «Песню одинокого»?
– Позовите Данелова сына, знаю что говорю.
Привели Казбека, поставили у стола – садиться за стол ему не положено, – налили вместо араки в рог пива: пей и пой. И Казбек запел про одинокого джигита, не имевшего родственников. Звонкий голос его взметнулся к потолку весенним жаворонком. Ах, как хорошо поет этот тонкошеий, худенький мальчишка! Даже слеза прошибает от его песни. До чего же жалко одинокого джигита, на которого напали с кинжалами семеро гордых братьев из чужого рода.
– Ма хур, – обратился к певцу Михел Габуев, когда тот закончил песню, – ты хорошо усладил наши сердца, да будет твоему отцу за это милость божия.
При этих словах сидящий за столом Данел гордо развернул плечи. Ему и в голову не пришло, что сын пришел на праздник без разрешения хозяев.
– Отдохни немного, прежде чем ты нам споешь песню про Батрадза, и возьми вот это, – закончил свою речь старший стола и, взяв со стола кусок пышки с рыбой, протянул малолетнему солисту. Казбек взял угощение, незаметно сунул рыбий хвост в карман длинного до колен дырявого пиджака, заменявшего одновременно бешмет и черкеску, сам принялся есть пышку, время от времени отламывая от нее куски и пряча туда же.
К нему снова подошел Михел.
– Лаппу, зачем ты кладешь в карман хлеб? – спросил он строго.
Казбек покраснел, опустил голову.
– У меня товарищ голодный, ему хочу дать, – ответил тихо.
У Михела разгладилась на лбу суровая складка.
– За то, что любишь товарища, ты молодец, – он взял со стола хлеб. – Вот тебе целая пышка, иди к товарищу и накорми его.
– А кто будет нам петь песни? – раздались голоса.
Михел поднял руку.
– Он вернется к тому времени, а пока, братья мои, – тут он прошелся взглядом по опорожненным бутылям, – проведем суд над провинившимися хуторянами... Латон Фарниев купил тачанку, он должен принести четверть араки и миску фасоли.
– Ау, господин судья, – удивился Латон. – Да ведь тачанка давно уже развалилась, от нее осталось только одно колесо.
У судьи дрогнули уголки губ от сдерживаемой улыбки.
– Вот за то, что не сберег остальные колеса, и принесешь штраф, – ответил он, а все остальные участники праздничного суда зашлись от хохота.
Хорошо, если бы праздники – каждый день. Вот так бы всегда есть вволю пшеничные лепешки с копченой рыбой, петь песни – и ничего не делать.
Казбек обсосал рыбью косточку, вытер пальцы о штаны, со вздохом посмотрел на солнце: оно еще высоко, а ему нужно возвращаться на каргиновский двор.
– Зачем спешишь? Может быть, ты будешь играть в абреки со своими телятами? – удерживал его Басил. – Пойдем лучше на Священный курган, все мальчишки туда идти собрались.
– Боюсь, Басил, – снова вздохнул Казбек. – Что если Аксан вернется, а меня нет.
– Хе! Как он вернется, если в Бугулове тоже Уацилла празднуют. Пойдем на Священный курган. Я тебе дам свою шашку, которую мне сделал старший брат. И ребятам скажу, чтобы тебя сегодня Зелимханом выбрали.
Это уж было слишком. Такого соблазна не способно выдержать человеческое сердце.
– Э, была не была, как говорил наш вахмистр Кузьма Жилин, – сморщил Казбек тонкий, как у отца, нос и махнул рукой. Ничего не случится с этими телятами. Они отгорожены от своих матерей прочной загородкой. Под ними сухая подстилка, а над ними теплое солнечное небо – что им еще надо? А что сам он ушел с база без спроса, так сегодня же праздник да и самого хозяина нет дома – не у кого было отпроситься. Можно бы, конечно, подойти к хозяйке, но она зла на него за просяные чуреки и вряд ли уважила бы его просьбу.
Вначале мальчишки играли на Священном кургане, потом перебрались на Куру, где повстречались со сверстниками из армянского села Эдиссии и в непродолжительном, но жарком бою с ними выяснили, что последние имеют такие же права на эту мелкую степную речушку, как и джикаевцы, о чем красноречиво свидетельствовал синяк под глазом у Басила Татарова, полученный им от противной стороны при решении этого спорного вопроса. Одним словом, когда Казбек, пытаясь оставаться незамеченным, перелезал через каргиновский плетень, солнце уже так низко висело над землей, что живущим у горизонта людям, по всей видимости, нужно было нагибаться, чтобы при ходьбе не задевать за него головами.
О, лучше бы ему вовсе не родиться под этим солнцем, ибо то, что он увидел во дворе, показалось страшнее самой смерти: по всему свободному от сельскохозяйственного инвентаря пространству, разбившись парами, стояли коровы, каждая со своим теленком, и предавались родительской любви и ласке. Они тщательно вылизывали дрожащих от слабости и нетерпения детенышей, а те поддавали им в пах крутыми лбами и счастливо вертели упругими хвостиками.
– Уй, шайтан! – вскричал обеспамятевший от страха работник и, схватив хворостину, бросился загонять коров на баз через разобранную кем–то загородку. Это оказалось нелегким делом. Пока он отделял одну корову от присосавшегося к ней теленка, другая снова сходилась со своим малышом, движимая могучим материнским инстинктом.
– Чтоб вам никогда молоком не напиться! – Казбек хватал теленка за шею, оттаскивал прочь от матери. Та возмущенно трясла рогатой головой и тревожно мычала. И так – без конца, без передышки. До хрипоты в голосе. До одури.
Солнце, сплющившись о землю под собственной тяжестью, лопнуло и растеклось по степи золотой лужей, в бирюзовом небе заискрились первые звезды, а во дворе Каргиновых все еще слышался топот коровьих копыт и надорванный мальчишеский голос:
– Чтоб вас привязали к шесту кзабах!
Но вот к мальчишескому голосу присоединился мужской голос, и тотчас в темнеющее небо взвился полный ужаса вопль:
– Ой, не надо, я больше не буду!
От этого вопля вздрогнула в небесной синеве звездочка и заморгала испуганно, а в конюшне ударил копытом Ястреб и вздохнул на весь хутор:
– Иох-хо-хо-хо!
Затем снова раздался мужской, наполненный бешенством голос:
– Голодный сын голодной собаки, раскололась бы твоя голова на куски, почему так плохо смотрел за телятами?
В стороне послышалось злорадное хихиканье:
– Он, баба, ходил петь на кувд к Хабалоновым.
– Клянусь небом! – взревел мужчина голосом Аксана Каргинова. – Этот андиевский щенок своим голосом перепортил всех моих коров, хочу теперь послушать, как запоет он у меня не своим голосом.
В воздухе свистнула плеть.
– Ой, больно! – взвыл Казбек.
– Что твоя боль в сравнении с той, которую ты причинил моему доверчивому сердцу, – зло рассмеялся Аксан, полосуя плетью ветхий пиджачишко своего малолетнего батрака, и вдруг сам взвыл от боли: – Уй, проклятый змееныш! Я тебе покажу, как кусаться, чтоб тебя самого так укусила гадюка. Держи его!
Но где там! В следующее мгновенье только лохматая Казбекова шапка мелькнула между плетневыми кольями на пурпурном фоне зари да некоторое время еще доносился из вечернего сумрака затихающий топот его резвых ног.
* * *
Снова – полнейшая свобода: иди куда хочется, делай что нравится. Правда, недешево досталась Казбеку эта свобода: отец жестоко выпорол его ремнем в тот злополучный вечер. Но разве впервые ему расплачиваться за свои проступки соответствующим местом. Кто только не упражнял свою силу и гнев на этой многострадальной части его тела. Шлепала по ней мать полотенцем, шлепали сестры ладонями, стегал прутом сторож с бахчи, уча уму-разуму за сорванные без спроса арбузы. В общем, учили все, кто был старше и сильнее. И не только за провинность. Однажды, когда Казбеку исполнилось пять лет, отец решил, что настала пора делать из него джигита. С тем посадил на Красавца, сунул повод в руки: «Крепче держись, ма хур!» Но Казбек не удержался и при первом движении лошади свалился на землю. «Клянусь небом, ты позоришь род Андиевых», – сказал отец и, снова усадив ребенка за конскую гриву, огрел плеткой вначале наездника, а потом его колченогого скакуна. На этот раз Казбек не упал с него.
Куда бы сходить сегодня вечером? К Басилу поиграть в прятки? Или, может быть, подкараулить у мельницы Гаги Каргинова и оттузить его как следует за то, что разобрал загородку на коровьем базу? Вот только каким образом незаметно улизнуть от матери? Она сидит на нарах и, перебирая натруженными пальцами овечью шерсть, тихонько поет о том, как у одной девушки погибли на войне все семь братьев и как она, надев мужскую одежду, поскакала на отцовском коне мстить за них проклятым немцам.
И отец сегодня почему–то не идет к Коста Татарову. Казбек посмотрел в запотевшее окошко: вон уже заблестели звезды в небе, а он все стоит с Красавцем у колодца и разговаривает с каким–то проезжим мужчиной. Интересно, к кому он приехал? Неужели к ним? Ну так и есть: отец, дернув за повод Красавца, направился к дому, а следом за ним застучала колесами телега незнакомца.
– Нана! К нам гость едет! – крикнул Казбек, срываясь с лавки и бросаясь к выходу.
– Ма хадзар! – всплеснула руками Даки, отставляя в сторону решето с шерстью и поднимаясь с нар. – Нам только не хватает сегодня гостей. Чем я его угощать буду? Лучше бы я послала напоить Красавца нашу младшую дочь.
Но вздохи вздохами, а встречать гостя – священный закон для хозяев дома. Пока мужчины управлялись на дворе с лошадьми, Даки разожгла в печи огонь, замесила на скорую руку тесто. Подошла к кусдону, взглянула на помазок: слава богу, еще не весь вытопился из него жир, хватит смазать сковородку. Но тут же нахмурилась, вспомнив, что уже вторую неделю идет Великий пост и, следовательно, сковородку лучше бы смазать подсолнечным маслом. «Не обдерет горло и несмазанным чуреком», – после некоторого раздумья решила женщина и послала старшую дочь Гати к Кельцаевым за аракой – свою–то гнать давно уже не из чего.
– Здоровеньки булы! – это в дверь вместе с клубами пара и запахом карболки ввалился незваный гость в высокой островерхой шапке и овчинном полушубке. У него красное, словно лаваш, намоченный вином, лицо с вислыми запорожскими усами под носом-свеклой и такие же большие и сизые, как свекла, кулаки. Голос у гостя – словно гром из тучи: «Гур-гур-гурр!» Он снял шапку, перекрестился на образ Спасателя, одновременно запустил левую руку в карман полушубка, выудил из него пряник, протянул зардевшемуся от счастья мальчишке: «Покоштуй, хлопче».
